Ничей современник. Глава 4. Арест

                Мы ждём гостей, незваных и непрошеных,
                Мы ждём гостей!
                О. Э. Мандельштам
В мае 1934 года в квартире Мандельштамов собралось много людей. Кроме гостившего у них в те дни Лёвы Гумилёва, к ним пришёл брат Мандельштама Евгений и из Ленинграда приехала Анна Ахматова, которую Осип Эмильевич очень хотел видеть.
Тут был и некий поэт-переводчик, который пришёл поговорить с Мандельштамом о поэзии. Хозяину этот разговор был не по душе, но выгонять гостя не хотелось.
На кухне вновь велись знакомые русскому человеку разговоры о государстве и о том, что будет завтра.
— Девятнадцатый век был во всех смыслах золотым. А нынешний век меня пугает, зря его прозвали серебряным.
— Ну вот, сегодня мы наговорили лет на десять, — шутила Ахматова, не первый раз произнося эту фразу.
— Десять в сумме или каждому? — вновь парировал Мандельштам. Все, как обычно, посмеялись, хотя смешного было мало.
— Не зря Щедрин говорил, что русская литература возникла по недосмотру начальства, — заметила Надежда Яковлевна.
После вечерних разговоров, когда часы пробили полночь, Лёва ушёл ночевать к знакомым, а Мандельштам решил выйти из кухни и побыть наедине с собой. Но ему помешал переводчик.
— Извините, я давно хотел спросить про вашего близкого друга Николая Гумилёва. Я слышал о нём ещё до революции, и позже до меня дошли слухи о том, что его расстреляли. Недавно мне удалось прочитать некоторые его стихотворения, и, знаете, они ничуть не хороши...
— Мне сейчас не до полемики, — сухо ответил Мандельштам назойливому собеседнику. — А вы, если бы знали, какие тут гости собрались, так развязно бы не разговаривали.
— Так это его жена...
— И их сын, который только что ушёл.
Переводчик замолчал, а Осип Эмильевич продолжил мерить шагами комнату. Его одолела тревога, он чувствовал что-то неопределённое, не ощущаемое прежде. Он долго пытался понять, что это, найти слова, но они появлялись нехотя и сразу исчезали, ничего не объясняя о своём появлении.
— Это, должно быть, не моё дело, — вновь начал переводчик дрожащим голосом, — но зачем вы накануне дали пощёчину Алексею Николаевичу Толстому?
— Это и правда не ваше дело.
— Я слышал про тот инцидент, про тот суд, несправедливый, по вашему мнению. Но это же Толстой! Большой писатель и человек с большой буквы!
Мандельштам, услышав его слова, остановился и, посмотрев в глаза собеседнику, взбунтовался:
— Какой же он человек! Ни совести, ни чести!
Переводчик, испугавшись такого тона, сразу переключился на обсуждение какой-то прозы. «Ну, хоть не о поэзии!» — выдохнул Мандельштам.
Его тревожила невозможность осознать, что это за состояние и какова его причина. Он перестал метаться по комнате, сел на стул, достал из коробка спичку и начал её рассматривать. Послышался звук подъезжающей машины, грохот захлопывающихся дверей и поворотов ключей в замках соседних квартир.
— За мной, — твёрдо решил Осип Эмильевич. Что-то спрятать за пару минут не получится, поэтому он, всё ещё сидя на стуле, ослабевшей рукой чиркнул спичкой о коробок. Слыша топот шагов, поднимающихся по лестнице, он смотрел, как органично горела спичка, как медленно опускался огонь. На кухне закончились разговоры.
— Это за Осей, — с тревогой прошептала подруге Надежда Яковлевна.
— Ося, мы ждём гостей? — наивно спросила она, подойдя
к мужу.
Шаги приближались, а спичка всё горела, почти обжигая палец.
— Мне на плечи кидается век-волкодав,
  Но не волк я по крови своей,
— тихо проговорил Осип Эмильевич, потушив спичку и
бросив её на пол.
Раздался выразительный стук. Надежда Яковлевна дрожащей рукой открыла дверь. На пороге оказались «незваные и непрошеные гости». Квартира наполнилась людьми в штатских пальто.
Пришельцы обходили стоящих у двери женщин и осматривались вокруг. Мандельштам сидел неподвижно, чуть глядя в сторону двери.
— Ваши документы, — сказали ему.
Он протянул паспорт. Незваный гость показал ему ордер, Мандельштам кивнул. Он замечал на себе косые взгляды, ощущал, что за каждым его движением следят.
Во всех ящичках что-то искали: рукописи, книги, бумаги. Ничего из этого их не удовлетворяло, и всё летело на пол.
Хозяев и гостей охватил страх, все пошли в комнату, где сидел Осип Эмильевич. Он пытался сохранять спокойствие, но его выдавала левая рука, которая ритмично билась об стол.
Внезапно что-то не бросили.
— Ты написал? — спросил один из пришельцев, смотря на Мандельштама.
Осип Эмильевич обернулся, посмотрел сначала на пришельца,
потом на рукопись, где было в левом верхнем углу написано:
За гремучую доблесть грядущих веков.
— Я.
Пришелец довольно усмехнулся и отложил рукопись на стул. Процесс поиска продолжался, всех попросили перейти на кухню, где обыск уже был закончен. Всех, кроме переводчика: он что-то растерянно сказал пришельцам и без всяких вопросов вышел из квартиры.
Мандельштам остался на кухне с близкими людьми: женой,
братом и Ахматовой — верной подругой с самой юности. Он молчал и от волнения постоянно курил, чем ещё больше раздражал
незваных гостей. Один из них подошёл к нему с каким-то шуточным стихотворением, прочитал его вслух и спросил:
— А про что это?
Поэт отозвался:
— А в самом деле, про что?
Остальных это и правда рассмешило, хотя смешного было мало. Уже вовсю светило утреннее солнце, когда Мандельштама предупредили, что скоро его заберут. Он вместе с женой стал спешно собираться, на что услышал вполне естественное для таких процедур: «Да зачем вы собираете вещи? Поговорим да отпустим, мы ведь тоже люди». Но верилось в это мало, поэтому Надежда Яковлевна брала первые попавшиеся вещи, которые могли понадобиться в тюрьме. Осип Эмильевич в это время думал, какие книги взять с собой.
В седьмом часу утра незваные гости увели с собой хозяина. Перед этим ему дали возможность со всеми попрощаться; он смотрел на жену так же, как и она, сдерживая себя, но не слёзы. Он удивлённо наблюдал, как плачет Ахматова, что было для неё большой редкостью. Всех обняв, в самый последний момент сказал Анне Андреевне:
— Передайте и Лёве, чтобы берёг себя. Судьба у него нелёгкая, но пусть от самого себя не отрекается. Всё будет хорошо.
Вместе с непрошеными гостями ушёл Мандельштам, а вскоре после них и его брат Евгений, и две бедные женщины остались одни в этой квартире. Надежда Яковлевна боялась, что нашли «Кремлёвского горца», потому что в таком случае Осе мог грозить расстрел. Вообще, могло быть что угодно, и из-за этого становилось ещё страшнее. Они так и сидели, не произнося ни слова.


-------------------------
Арест и его последствия подробно описаны в первых главах книги
Надежды Яковлевны Мандельштам «Воспоминания».
Стихотворение «За гремучую доблесть грядущих веков...» было написано раньше, но после ареста были дописаны строки:
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьёт.