Ничей современник. Глава 5. Лубянка

                Лишив меня морей, разбега и разлёта
                И дав стопе упор насильственной земли,
                Чего добились вы? Блестящего расчёта:
                Губ шевелящихся отнять вы не могли.
                О. Э. Мандельштам
— Что за фамилия чёртова! — раздражённо проговорил чекист, в очередной раз неправильно написав фамилию задержанного.
Напротив чекиста сидел Осип Мандельштам. Вид у него был растерянный, но самочувствие гораздо лучше, чем раньше: за неделю пребывания на Лубянке он уже привык сидеть на этом ужасном стуле в этой мрачной комнате напротив этого чудовищного человека. Хотя следов побоев не было, всей своей фигурой он давал понять, что он пострадавший: по привычке складывал руки чуть ниже груди, будто он в смирительной рубашке. Глаза прищурены из-за ярчайшего света лампы, направленной на него, веки воспалены. Руки в области запястья перебинтованы: ещё в первые дни он перерезал себе вены бритвой, которую спрятал в подошве. Спрятать туда бритву на всякий случай ему порекомендовал его знакомый, уже бывавший на допросах. Поэта всё же спасли, хоть он и потерял много крови.
Всё это время он был в бреду, постоянно метался по своей двухместной камере, ожидал наихудших последствий. В камере он был один, что было запрещено, но в какой-то момент появился подставной. Его Осип Эмильевич сразу же раскусил: у него были чистые ногти. Сосед постоянно вызывал его на беседу, чтобы поэт не уснул. «От вас пахнет луком», — парировал он. Назойливый собеседник объяснял, что грозит Мандельштаму, говорил, что всех причастных к его делу уже арестовали. Осип Эмильевич стал абсолютно равнодушным к своей судьбе, но не к судьбе дорогих ему людей. Он очень боялся за жену и был уверен, что она тоже арестована.
«Соседа» скоро убрали, потому что Мандельштам, по словам чекистов, его обижал. «Какая заботливость!» — воскликнул он, когда ему об этом заявили.
— Зря отменили черту оседлости. Евреям в Москве не место, — говорил чекист, заполняя какие-то бумаги. Мандельштам же продолжал сидеть с гордо вздёрнутым подбородком. Удивительно, как в нём не выбили всё человеческое.
— Как бы вы жили без своего начальника? — сопереживая, тихо спросил Мандельштам, явно намекая на наркома Ягоду.
— Молчать! — басом крикнул следователь, ясно давая понять, что выражать своё мнение Мандельштаму не полагается.
Осип Эмильевич подчинился, да и сказать было нечего.
За время своего бесконечно долгого пребывания в этом месте он успел побывать в карцере и назвал почти всех, кто слышал стихотворение, потому что следователь был хорошо проинформирован, с какими людьми связан поэт. Также Мандельштам признал, что стихотворение о «кремлёвском горце» принадлежит ему, вот только у следователя был первый вариант, и тогда Осип Эмильевич написал окончательный вариант со своим автографом.
— Товарищ Мандельштам, — начал чекист, — в прошлые наши встречи вы мне показали стихи, из-за которых вы здесь.
Чекист был профессионалом своего дела, в глазах Мандельштама он был в полтора раза выше и больше самого кремлёвского горца: постоянно смотрел в глаза своей жертве, заставлял её ощутить свою никчёмность.
— На меня! — крикнул чекист, заметив, что Мандельштам отвлечённо смотрит на потолок. — Вы хоть понимаете, что за эти террористические стихи вас ждёт высшая мера наказания, как и всех, кто это слышал!
Осип Эмильевич никак не реагировал. Он понял, что тут лучше молчать, если от тебя не требуется говорить, поэтому лишь чуть кивнул.
— К делу, — несколько успокоившись, говорил чекист. — Мне чрезвычайно любопытно, почему же вы написали эти стихи, что стало поводом?
Поэт задумался: «Не пересказывать же ему всю мою жизнь!»
— Что же, я спрашиваю!
— Мне ненавистен фашизм, — ответил Осип Эмильевич тихо и быстро.
Чекист был рад, что жертва попалась в ловушку и её теперь можно растерзать.
— Фашизм! В чём вы усматриваете фашизм в нашей жизни? — сказал он, подойдя к жертве.
— Нет, я...
— Или вас тревожит, во что превратился ваш любимый Рим в фашистской Италии? Тогда при чём тут кремлёвский горец?
— Нет...
— Тогда я ещё раз спрашиваю, при чём тут фашизм? — кричал следователь, довольный собой. Он сел, перевёл дыхание, а поэт всё молчал.
— Порядок у нас наводят, ясно тебе? — внезапно обратился он к подсудимому. — А вы, поэты, под ногами мешаетесь.
Мандельштам ничего не говорил, спорить уж точно было нельзя.
— Великая русская поэзия? Не смешите меня! — ни с того ни с сего начал следователь. — Главный советский поэт, действительно большой человек, застрелился из-за женщины! Вот вам и сила поэзии! Вот вам и новый Пушкин! Сейчас про Пастернака постоянно говорят, но он мне вообще непонятен, какой-то беззубый, жалкий, не то что Маяковский.
Осип Эмильевич всё вслушивался в размышления следователя.
— Тем более еврей, — констатировал следователь.
— Зато поэзию уважают только у нас. За неё убивают, — внезапно ответил Мандельштам. И это он говорил человеку, который мог застрелить его в любой момент!
— Молчать!
Мандельштам повиновался, а сам про себя думал: «Вот он говорит: “Молчать!”, а губы-то мои шевелятся. Что толку с его приказов?»


----------------------
В 1930-е годы часто в шутку говорили, что здание НКВД на Лубянке — самое высокое здание в мире, потому что с его крыши виднеется Колыма. Но поэту повезло: Сталин по поводу дела Мандельштама написал резолюцию: «изолировать, но сохранить».