О посконном, и изысках кулинарии

Берём обязательно деревянную разделочную доску. Пластиковая не подойдёт — она бессловесна, стерильна, в ней нет памяти, она не дышит, а наше дело — священнодействие, а не просто готовка. Доска должна быть тёплой, шероховатой, исцарапанной ножом, как ладонь старого плотника.

Кладём на неё батон сыровяленой колбасы — свежей, только что из лавки, ещё хранящей сумрак погреба и утреннюю прохладу прилавка. Нарезаем её неторопливо, почти медитативно, кусками средней толщины: два-три ломтя, не больше. Ибо излишество убивает вожделение, а нам нужно лишь разбудить аппетит, задеть его за живое, чтобы он отозвался во всём теле сладкой истомой.

Отрезаем несколько пластов свежего хлеба — обязательно с хрустящей, звенящей, золотистой корочкой, которая под ножом рассыпается мелким, пахучим крошевом. Режем свежий грунтовой огурец, весь в пупырышках, пахнущий июлем, грядкой и той особенной, трепетной зеленью, что бывает только в начале лета. Режем его вдоль, длинной, прозрачной соломкой — поперёк резать не смейте, это варварство, это оскорбление самой природы овоща! Две самые ядрёные дольки щедро посыпаем крупной, как толчёный хрусталь, солью и трём их друг о друга с неистовством, почти с молитвой, пока между пальцев не родится тот самый, единственный, головокружительный запах — волшебный запах огуречной свежести, от которого перехватывает горло, кружится голова и хочется немедленно жить, дышать, кусать этот хлеб, этот огурец, этот миг.

Из всего этого великолепия не спеша, с расстановкой, складываем бутерброды — и выходим в сад, на террасу, где утро уже тронуло листву золотом и серебром. Опускаемся в старое, продавленное плетёное кресло под яблоней, чьи ветви тяжелы от наливающихся плодов, и с аппетитом, не торопясь, почти благоговейно, вкушаем эту нехитрую снедь, пока роса ещё не обсохла на траве и где-то в глубине сада перекликаются невидимые птицы.

А что же Иван Алексеевич? Бунин. Ведь он, при всей своей утончённой, нервной, дворянской породе, был ещё тот гурман — из породы людей, умевших находить подлинную поэзию в самом простом, почти нагом быту.

Вот меню домашнего ужина Бунина с женой после венчания в двадцать втором году в Париже: сёмга, селёдка, ревельские кильки (ах, этот прибалтийский дымок, эта ностальгия по империи, умещённая в жестяной банке!), домашняя водка, жареные почки и курица с картофелем, две бутылки вина, мандарины, а на сладкое — чай с грушевым вареньем. И Куприн, старый друг и невозможный собутыльник, ласково, по-отечески, упрекал хозяина: «Мало, Иван Алексеевич, скупо, по-французски как-то… водки приготовил!»

Аж слюнки текут от таких описаний — ничего не попишешь, это чистая физиология, помноженная на русскую тоску по утраченному раю, по тем запахам и вкусам, что уже не вернуть.

Но водки-то всегда можно докупить, правда? Дело не в градусе, не в количестве. Дело в умении поймать тот единственный миг, когда простая, почти наглая телесность бытия вдруг оборачивается высокой поэзией. Когда запах тёртого огурца, смешавшись с запахом мокрой листвы, свежей кровянки и утренней земли, превращает обыкновенный бутерброд в самый дорогой в мире трюфель. И не нужно больше ничего — только доска деревянная, хлеб с корочкой, тишина и — если повезёт — покой в душе.