Тухлый - из цикла моё авторское кино

                ТУХЛЫЙ - из цикла моё «авторское кино»
        Это была обычная панельная хрущёба самой первой серии три подъезда пять этажей. Прижатая в притык к железной дороге, по которой круглые сутки без перерыва грохотали, гудели, визжали пассажирские, товарные, электрички и т. д. Большинство квартир сдавалось в наём бедным приезжим рабочим, продавцам, студентам. Но были тут и коренные старожилы родившиеся и прожившие здесь всю свою жизнь. Каким-то диковинным, фантастическим сном показался сидевшим у третьего подъезда старичку и старушке подкативший ко второму подъезду новенький блестящий мерседес и вышедший из него элегантный лет под сорок худощавый среднего роста незнакомец. А откативший задним ходом и с одного маху без всякой примерки вставивший блестящее диво между раздолбанных жигулей, стало быть, высочайшего класса личный водитель этого господина привёл старичка в полное изумление. “Это кто же такое к нам пожаловал?” Восхитилась старушка. “Интересно к кому?” дополнил вопрос старичок. Уверенно нажавший на кнопочки кодового замка господин, услышав противный свист немного занервничал. Нажал снова, но вместе с противным свистом услыхал голос старичка. “Слушай, а ни Тухлый ли это?” “Какой ещё Тухлый?” переспросила старушка. “Ну паренёк был - Жопкин!” Услыхав эти слова, незнакомец побледнел и пошатнувшись схватился за ручку двери. Откуда-то не по далёку радостно крикнула девушка: “Лёха». И в этот же миг прям над его затылком какой-то озорной баритон откликнулся: “Не сегодня. Занят с Наташкой! Завтра с тобой!” “Ладно” радостно согласилась девушка. И тут же широкая горячая ладонь обхватила держащуюся за ручку двери маленькую тонкокостную руку незнакомца. “Чо не работает? _уйня!” сказал озорной баритон, и сдавившая до боли руку незнакомца широкая горячая ладонь с силой рванула подъездную дверь. Та крякнув отворилась. Незнакомец нерешительно приоткрыл глаза. Перед ним стоял по всему виду бесшабашный коренастый лет шестнадцати парень. Подмигнув, он радушно по-хозяйски провозгласил: “Заходи!» Глаза и руки незнакомца сильно дрожали. “Ты чо _бнутый?” простодушно сквозь смех поинтересовался парень и не дождавшись ответа помчался, перепрыгивая через ступеньки вверх по лестнице. Зазвенел дверной звонок. Незнакомец опять вздрогнул. Да это был четвёртый этаж. А когда чуть хрипловатый с очень знакомой интонацией женский голос сказал: “Натрахался _барь. Жрать пришёл”. Он опять закрыл глаза. Да это была она - Алёна. Так он стоял не понимая, что ему дальше делать. За спиной яркий дневной свет и узнавший в нём «тухлого – жопкина» старичок. Впереди тёмная бездна подъезда. Он захлопнул дверь и медленно, держась одной рукой за перила другой за сердце стал подниматься вверх.
       Очень не хотелось ему что бы какая-нибудь квартирная дверь, когда он будет проходить мимо открылась. Добравшись до четвёртого этажа, остановился что бы набрать воздух и как можно быстрее проскочить этот этаж. Но сделав первое же движение был безнадёжно плотно прижат спиной к её -Алёны двери, выкатившейся из расположенной напротив квартиры детской коляской. Семья таджиков. Мать, мальчик и девочка десяти и двенадцати лет. Все держали на руках по одному младенцу. Сначала они, громко здороваясь много раз кланялись. Потом долго разруливали коляску. И вот наконец-то свобода! Пятый этаж. Вот она эта дверь. Дверь квартиры, в которой он родился и прожил восемнадцать лет. Которую, как всегда, уходя захлопнул не зная, что придёт сюда только сегодня спустя двадцать лет. Сначала ключ не хотел вставляться, потом поворачиваться. Сердце стучало. В полном отчаянии он оттолкнул от себя эту дверь. Она на удивление легко открылась будто бы и вовсе не была заперта. И какой чёрт дёрнул его ехавшего из офиса в свой загородный особняк ни с того ни с сего отпустить охранника и так резко поменять маршрут? Но дело сделано. Он здесь. Надо входить.
          Из открывшейся на четвёртом этаже двери послышался голос Алёны “Ночевать-то придёшь?” “Не знаю” откликнулся отворивший ему подъезд, похожий как две капли воды на своего отца Лёха - младший и помчался, перепрыгивая через ступеньки вниз. Хлопнула подъездная дверь.
          Незнакомец, а звали его Александр Валерианович Протопопов нерешительно сделал шаг. Из квартиры Алёны послышался телефонный разговор. Это звонил бывший на пять лет моложе его Васька.  “Лёх! Дед сказал может Тухлый приехал?! А-_уе-нный!!! Машина _издец!!! Посмотри в окно”. “Да ну” ковыряя ногтем мизинца между зубов скептически отозвался Лёха-старший. Услышавшая это Алёна зачерпнула стеклянной кружкой из большой кастрюли бражки. Посмотрела на потолок. Глотнула. Услышала два шага, закрывающуюся дверь. Тишина. Опустив голову она молча смотрела в пол. “Пропирдела!» смеясь сказал Лёха: «Вышла за Алкаша! Ну иди дай ему! Покажись какая ты стала красивая!” Алёна яростно, расплескав на себя брагу, вскинула руку вверх. “Бей! На счастье!” хохотал Лёха. Её некогда обалденная фигура с тонкой талией и четвёртого размера упругой грудью превратилась в стандартное располневшее совершенно ровное без всякой талии бревно. А миловидное застывшее в безысходной злобе лицо если только чуть-чуть напоминало ту её девичью красоту которой завидовали все женщины и девушки и от которой торчали все любого возраста мужики и подростки.
           Стоя в тесной прихожей Александр Валерианович разглядывал маленькое покрытое толстым слоем пыли треснутое зеркало. Это он, приходя на выходные из детского садика играя в войнушку простой палкой, денег на игрушки даже самые дешевые у них никогда не было, со всей силой ударил по нему. Увидевшая это мама долго плакала. Постоянно повторяла что это очень плохая примета. Выбросить разбитое зеркало, не повесив на его место новое по тем же приметам она не решалась, а на покупку нового как ни старалась, денег так и не нашла. Потянувшийся было к трещине палец на пол пути замер и через некоторое время согнувшись образовал композицию под названием фига. Никаких следов каких-либо пришельцев в квартире не было. В стоявшей на кухонном столе тарелке из-под толстого слоя пыли торчала глядевшая на него голова большого живого никуда не собиравшегося убегать таракана. Купленный за долго до его рождения, всё время тарахтевший холодильник, молчал. Превозмогая страх он открыл дверцу и отскочив при виде растревоженной тараканьей стаи с силой захлопнул его. Выбежал из кухни. Остановился. Посмотрел на оставленные им в прихожей следы. Тревожно оглянулся и не увидев ни одного в том числе и сидевшего в тарелке таракана осторожно вошел в комнату. Вздрогнув от визга проносившейся мимо дома электрички, осмотрелся. С висевшей на стене фотографии из-под толстого слоя пыли на него смотрела добрая молодая мама. Она была из тех, кто ни на кого и ни на что, не обижаясь смиренно несут свой крест. Она, часто болея, подолгу лежала в больницах. Да и рождённый хилым Саша то же частенько недомогал и, хотя до больницы дело ни разу не доходило имел расположенность к развитию нескольких тяжелых заболеваний.
            Когда ему исполнилось восемнадцать лет. Всё произошло почти одновременно. Мама умерла. Тянувшаяся около двух лет неопределённость с военкоматом закончилась. Годен в военное время. Надо было устраиваться на работу. Пока он рос весь двор знал где он будет работать. Либо на соседней старенькой фабричке, но она недавно закрылась. Либо на железнодорожном складе. Что-то писавший в тесной конторке по трудоустройству маленький пухленький мужичок, не поднимая голову протянув руку сказал: “Давай документы.” Коротко взглянув со словами: “Распишись”, протянул листок. “А что это?” спросил Саша. “Это то самое что тебе надо” твёрдо заверил мужичок. Министерство? Курьер? Потянулись бесконечные коридоры, кабинеты. Бесплатный проездной! И столовые!!! В которых он по началу виновато озираясь заглатывал то что не только ни разу в жизни не держал во рту, не нюхал носом, но и не видел глазами. Буфеты со всякой всячиной! И всё это не дорого. В тот день когда заканчивался испытательный срок проходя по очередному коридору со страхом что может быть больше никогда не войдёт в эти столовые он заискивающе поклонился выходившему из какого-то кабинета старику. Тот, не обращая внимания прошел мимо, но сделав несколько шагов остановился. Обернулся. Какая-то неведомая сила заставила Сашу остановиться, оглянуться и встретившись взглядом с непонятными испугавшими его глазами робко подойти к старику. Этот день перевернул всю его жизнь. Выполняя поручения, слушая наставления старика он довольно-таки быстро стал его неотъемлемой частью. И вот уже довольный им старик сказал: «Я научу тебя управлять людьми. Это интересная игра. У тебя получится». Да он и сам захваченный неизведанным до сели азартом уже почувствовал, что что-то до поры до времени не дававшее о себе знать было в нём всегда. И что эта зарождающаяся будоражащая его страсть и есть самое то для чего он создан. Вечером они впервые заехали к старику, где он был представлен внучке Настеньке. Настенька жизнерадостная хохотушка, полная с некрасивым глуповатым лицом была на год старше. Своих родителей, погибших в автомобильной катастрофе, она не помнила. Когда её полуторагодовалую оставшуюся без единой царапинки извлекли из искорёженного автомобиля, она смеялась. Оставшись после ужина и выпитого вина наедине, она, легко забавляясь Сашей как игрушкой сделала то, о чём он до этого только слышал и даже на картинках не видел ни разу. С этого вечера он жил у старика. Через три дня за завтраком как всегда весёлая Настенька рассказывала старику что Сашка как кролик и что если он не угомонится ей придётся купить ему резиновую бабу, а то он её насмерть затрахает. Через десять дней состоялась свадьба. Как ни странно, при таком богатстве старика скромная и не многолюдная. Не наступавшая при таком обильном сексе беременность вносила в этот дом какую-то нервозность. Но всё произошло, и они отправились в обещанный Настеньке круиз.
          Во всём происходившем с ним сей час в этой квартире переходившем в какое-то толи сновидение, толи лёгкое сумасшествие путались и пугающие ощущения, и воспоминания. Глядя на телевизор, имевший обыкновение изматывая нервы и ему и маме выключаться на самых интересных передачах, ему почудилось, что это его офисный монитор. В мониторе управляющая персоналом его концерна сообщила: «Новенькая. Марина». Вошла стройная в мини юбке, декольтированной блузке с вином, лёгкой закуской и фруктами на серебряном подносе двадцатилетняя женщина. Вежливо поздоровалась. Но когда ставила поднос нечаянно уронила вилку. Покраснела, прикрывая ладонью попу наклонилась подняла вилку и так стояла, потупив взор будто получившая двойку школьница. “Вас зовут Марина?” как-то таинственно спросил Александр Валерианович. Она кивнула, подняла глаза и ещё больше покраснев сама не зная почему опустилась на колени. Стала делать минет. В мониторе Лысоватый пятидесятилетний менеджер докладывал о текущих делах. Позвонила сидевшая с друзьями мажорами в кабаке дочка Алина: “Сэм я тачку покарябала.” Это, означало машина сильно разбита. За два года шального вождения, а первый год она не достигшая восемнадцати лет гоняла без прав, это была уже не первая разбитая тачка. После продолжительной паузы, в это время Александр Валерианович кончал, Алина повторила “Ладно?” “Ладно” сухо ответил он. Принявшая это на свой счёт Марина, прикрывая ладонью лицо тихо вышла из кабинета. Алина была очень похожа на Настеньку в том же её возрасте, когда они поженились. Такая же хохотушка, полная с некрасивым глуповатым лицом. Недавно она спросила: “Сэм! Настя сказала у тебя где-то есть скотская хибара? Ладно мы потусуемся? Астрал…” Соблюдавшая диету худая Настя была одета в похожий на мужской с накладными плечами костюм. Бесконечная пластика не оставила никакого следа от её жизнерадостного полноватого глуповатого личика. Очень длинные замысловато раскрашенные ногти. Очень длинный экзотический мундштук. Делая большие паузы, глубоко затягиваясь и мастерски выпуская кольцами из пухлых ярко покрашенных губ дым она, медленно растягивая каждую букву говорила. “Нельзя. Фамильная драгоценность. Родовое гнездо.” Уже давно главным его желанием был развод. Периодически он просматривал анкеты возможных кандидатур. Ему хотелось иметь несколько детей с разными физически здоровыми женщинами. Но пока старик был жив решиться на это он не смел. Старик превратившийся в обтянутый сморщенной кожей скелет, которого возившая на колясочке прислуга подкармливала из специальной трубочки, умирать не собирался. Из его покрывшегося многочисленными бородавками черепа глядели хоть и основательно поблекшие, но всё те же глаза. С прибавившейся к ним прежде не видимой, но ставшей большой выпуклой расположившейся толи от виска к глазу, толи от глаза к виску веной, постоянно пульсирующей возможно отсчитывающей какое-то неведомое время.
        Лёха и Алёна. Их рано начавшаяся ни от кого не скрываемая любовь была достопримечательностью всей округи. Они излучали какую-то сумасбродную радость жизни. Они были не обузданы во всём. Часто ругались, мирились. Когда ругались она и ладонями, и кулаками била ему по лицу, а он всегда хохотал. Когда мирились они не только страстно обнимались целовались в засос, но и прилюдно, возбуждая общественное негодование как самую яркую игрушку хватали половые органы друг друга. Специально возбуждать общественное мнение они никогда не стремились, но, когда это происходило они не скрывали от общественности что испытывают от этого негодования дополнительный кайф. Однажды ей хлеставшей его по щекам за очередную измену Лёха решивший продемонстрировать свою свободу заявил: “Кого хочу, того и _бу!” “Тогда и я кого хочу!” гневно парировала Алёна. Он продолжал смеяться, но было видно, что такая постановка вопроса для него неожиданна. Заметив проходившего мимо Сашу, Лёха задиристо крикнул: “Тухлый! Хочешь Ленку по_бать! Гляди _изда какая!” И с этими словами высоко задрал ей юбку. Оторопевший, покрасневший Саша увидел маленькие тоненькие кружевные трусики из-под которых торчали лобковые волосы. Разъярённая Алёна била кулаками в лицо, пинала ногами куда попадя хохочущего Лёху. Смеялись и все очевидцы этого зрелища. Не смеялся только Саша. Озадаченный предупреждением Алёны Лёха какое-то время старался сдерживать свою кобелиную бесшабашность, но продержался не долго. Тогда Алёна назло ему, доказывая, что тоже не лыком шитая стала трахаться без разбора. В один из дней она, будучи сильно навеселе проходя мимо сидевшего на куче строительных плит Саши обняла его и продолжительно в засос поцеловала. Он побледнел, потом покраснел. Она как-то снисходительно выдохнула винным запахом и покачав головой  грустно тихо сказала:  «ладно не обижайся  тухлый»
       Среди прочего немногочисленного хлама этой нищей квартиры были и шахматы. Это старенький Яша, живший бедно и одиноко в первом подъезде. Парализованный после инсульта не за долго до смерти подарил их вместе со специальными книжечками. Не умевшая играть мама сказала, что они развивают умственные способности. И что в них можно играть одному. Он с интересом попробовал, но быстро охладел к этой затеи. Толи дело покер! Ни разу до восемнадцати лет не державший в руках карты, он стал признанным играющим по-крупному мастером. В детстве к дворовым картёжникам он был равнодушен. Ни в какие игры его играть никогда не приглашали. Скорее всего и они, тогда про покер тоже ничего не слышали.
        Покер! С недавних пор завёлся в клубе молоденький новичок. Приходит часто, играет редко. По всем признакам очередной страждущий разнюхать как бы ему пролезть в высший свет. Разбогатеть. Вчера во время игры Александр Валерианович бросил взгляд в дальний угол зала, где за коньяком новичок расспрашивал седовласого не очень богатого, но давно стабильного бизнесмена. И хотя голосов не было слышно, Александр Валерианович каким-то присущим ему чутьём ощущал буквально каждое произносимое ими слово. Речь шла о нём. Новичок с типичной для такой молодёжи самонадеянной иронией говорил: “Прям какие-то легенды про него рассказывают. Какой-то сказочный повелитель человеческих душ.”  “Хотите на зуб попробовать? Попробуйте. Но я не советую.” ответил седовласый тоже с иронией, но уже многократно побывавшего в разных переделках бойца. Сколько таких пробователей сгинуло, не успев раскрыть рот подумал Александр Валерианович закончив игру с хорошим выигрышем.
         Когда ему было пятнадцать лет мама, протирая тряпкой, совершенно изношенный подтекающий кран сказала: “Надо попросить слесаря.”  Он вдруг совершенно неожиданно для себя со всей подростковой спесью крикнул: “Да что ты перед всеми унижаешься?” Она молча прошла в кухню. Тяжело опустилась на табуретку. Поставила локти на стол в то самое место, где сейчас стоит тарелка. Склонила голову, обхватила её ладонями и тихо сказала: “У нас нет другого выбора.” Он в сильном возбуждении схватил припрятанные четыре года назад, забытые слесарем пассатижи. Долго провозился с краном, но сделал ещё хуже. Выбежал на улицу. Прошёл километра три вдоль железной дороги. Увидев приближающийся экспресс остановился, зачем-то решил перебежать дорогу прям перед ним. Экспресс зловеще приближался. Увидевший его машинист врубил сирену. Саша побежал, но споткнувшись о вторую рельсу упал и каким-то чудом успев вырвать ногу практически из- под колёс, покатился кубарем с железнодорожной насыпи в колючий репейник. Когда перепачканный в рваной одежде с многочисленными ссадинами он вошёл в квартиру, перепуганная мама обняла его стала причитать: “Тебя били? Тебя били?” Он впервые оттолкнул её и отвернувшись сказал: “Никто меня не бил”. Его действительно почти никто никогда не бил. За два года до этого в школьном дворе прицепился к нему значительно большего габарита чем он пацан из параллельного класса. Проходивший мимо Лёха учившийся с этим пацаном в одном классе сразу без всяких разговоров врезал ему в морду тот упал, а когда поднялся, Лёха схватил его левой рукой за шею, правой приставил кулак к носу и сказал: “Куда прёшь? Он же тухлый.” Лёха никогда не покровительствовал ему, не унижал, а скорее просто не обращал на него внимания. С этого дня их взаимоотношения с мамой сильно изменились. Она никогда больше его не обнимала. Не гладила как прежде ласково по голове. А когда собиралась что-либо предпринимать, не смотря на то что выбора у них действительно никакого не было, всегда с ним советовалась.
            Из квартиры Алёны опять послышался телефонный разговор. Это звонила Наташка: “Ленка! Говорят, тухлый приехал!” “Говорят” холодно ответила Алёна. “Чё теперь делать?” волновалась Наташка. “А что случилось?” спокойно продолжала Алёна. “Ну ты слышишь? Он там ходит?” продолжала Наташка. “Ходит”, не меняя тона сказала Алёна. “Ну я на балконе постою! Может он на балкон выйдет!” сильно волнуясь громко сказала Наташка.  Слышавший этот разговор Лёха громко захохотал: “Не выйдет! Он высоты боится!”
           Наташка. Так и не вышедшая замуж, ставшая медсестрой и родившая от дважды женатого врача девочку. Когда им было по четырнадцать она сильно толкнула Сашу в грудь и не дождавшись никакой реакции, прижала его в углу подъезда. Дотронулась губами до его губ. Он растерянно отвернулся. Она сильно дышала ему в щёку выговаривая скрипучим голосом: “Ты чего дурак? Всё равно же мы поженимся.” “Ты Лёху любишь” пробормотал он. Она отпустила руки, сгорбилась, опустила голову и грустно рассудительно прошептала: “Лёха не для меня.” Разглядывая её затылок, он спросил с иронией: “А я для тебя?” Она распрямилась, подняла голову и глядя ему в глаза очень язвительно и безапелляционно подтвердила: “А ты для меня.” “А моё желание не обязательно?” с той же иронией переспросил он. Она, нервно хихикая так же язвительно и безапелляционно под итожила: “Да куда ты денешься? Кому ты кроме меня нужен? Тухлый.” И опять сгорбившись быстро куда-то ушла. По его щеке текла слеза. Почувствовав какое-то шевеление в трусах, он невольно дотронулся до затвердевшего _уя. В таком контексте начиналось что-то новое для него ещё совсем не понятное. А когда ночью ему приснилась обнимающая его в том же самом углу Алёна и хохочущий рядом с не Лёха он проснулся и дотронувшись до мокрых, липких трусов испугался. Это была его первая поллюция.
           В детстве ему постоянно и во сне, и наяву грезились видения, в которых все обитатели двора, упёртые в свои телевизоры с восторгом, следили как он ставший капитаном хоккейной сборной страны забрасывает одну за другой шайбы в ворота самых крутых мировых лидеров. Или как он ставший самым популярным киноартистом поёт в очередном фильме песню собственного сочинения. А когда он после матча или киносъёмок возвращался во двор, то все наперебой расталкивая друг друга и споря кто из них в детстве называл его «тухлый» выпрашивают у него автограф. Он всегда всех их прощал. Вот только непонятно почему ни в одном таком видении ни разу не появились ни Лёха, ни Алёна? Откуда ж тогда ему было знать, что кроме космонавта, спортсмена, артиста в этой жизни существует ещё что-то другое, которое по всему тому что он узнал за это время про эту жизнь намного круче и артистов, и спортсменов, и космонавтов. Это то чем он стал!
         Учился он прилежно, но сколько ни старался лучше середнячка не получалось. А каждая завоёванная им четвёрка вызывала у сидевшей рядом с ним высокой зубрившей каждую букву круглой отличницы Сони снисходительную улыбку.
         Через месяц после его тогдашнего исчезновения участковый, озабоченный слухами что упавшего на улице без сознания «тухлого» сожрали собаки, посоветовавшись с начальством разъяснил гражданам. “Ну и что, если близкие подадут в розыск, будут искать. А так на _уй он кому нужен.” Прошло время и техник смотритель сказала, что за квартиру заплачено на год вперёд. С тех пор все в доме знали. Что за квартиру кто-то платит, но никто не живёт.
        Когда в его карьере настало время называть его по имени и отчеству он всерьёз обеспокоился тем, что если кто-то даже не нарочно произнесёт Валирьянович, то все станут дразнить его валерьянкой. Но по прошествии времени убедившись, что все произносят так как ему этого, хочется расслабился и этот бзик исчез.
         Лёха всегда был центром любой компании. Хорошо пел, играл на гитаре. Ввязывался в любые драки при этом почему-то всегда улыбался и никогда не стеснялся полученных синяков. Учился Лёха плохо. Уроки не делал и каждый год удивлял тем, что за месяц до окончания, когда учителя твёрдо заявляли, что оставляют его на второй год «брался за ум» получал четвёрки и даже иногда пятёрки и под честное слово что прям с первого сентября «возьмётся за ум» переводился в следующий класс. Алёна училась легко без напряга, но выше хорошистки никогда не поднималась.
         С каждой минутой прибывание в этой квартире в этом сдавившем всё его существование ужасе его прошлой жизни становилось всё более невыносимым. Понимая, что о его присутствии все старожилы двора уже знают и наверно давно поджидают около своих дверей на лестнице, он никак не решался переступить порог. Но другой дороги не было. Он сделал шаг. Попытался, не оборачиваясь лёгким движением руки прихлопнуть дверь, не получилось. Попробовал ещё раз. Пришлось обернуться. Из глубины квартиры послышался голос мамы: “Ты на долго?” В тот её последний день, когда он, сделав уроки пошёл погулять она спросила: “Ты надолго?” Он ответил: “Не знаю.” А когда вернулся она была уже мертва. Голос переспросил: “Ты надолго?” Почувствовав на своих губах слёзы, он прошептал: “На всегда.” И силой захлопнул дверь. На лестнице на всём пути следования никого не было. Все двери были закрыты. Но с каждым этажом нарастал новый страх, что ему делать если подъездная дверь не откроется? В висках стучало. За спиной озорной, но уже с какой-то издёвкой голос младшего Лёхи шепнул: «Чё не работает? _уйня!». Он нервно оглянулся, но никого не было. Глюки? Спросил он себя. И что было сил на грани истерики оттолкнул дверь. Она без всякого сопротивления распахнулась настежь. Ослеплённый ярким дневным светом он увидел моментально подкативший мерседес и каких-то снимавших его на мобильники разных дёшево одетых людей. Единственным его желанием было, не споткнувшись перепрыгнуть отделявшие от подъезда до машины два метра и умчаться из этого ада на всегда. Но при исполнении этого отчаянного трюка заголосил его мобильник. Машинально взглянув на номер, он вдруг каким-то сверхъестественным волшебством превратился из только что раздавленного нескончаемым ужасом убогого человечка в довольного собой, знающего себе цену толи светского льва, мачо, толи может быть даже какого-нибудь счастливого всемогущего монстра. Занятый телефонным разговором, давно привыкший ко всевозможным журналистам с их бесконечными сьёмками он совершенно раскованно демонстрировал собравшимся и самые изысканные манеры, и свободный английский, и как бы невзначай скользил глазами по окнам, балконам. Ото всюду с нацеленными на него мобильниками его разглядывали нынешние обитатели двора. Стоявшая на своём балконе Наташка, заранее приготовившая руку что бы помахать ему если вдруг он на неё посмотрит, тоже снимала его на мобильник. Но не задерживая на ней внимания он посмотрел на свои облупившиеся с мутными от пыли стёклами окна. Потом на четвёртый этаж. Ни Лёхи ни Алёны ни на балконе, ни в окнах не было. Телефонный разговор подходил к концу. С боку послышался голос старушки “Не понятно, чего говорит-то?” Стоявшая рядом с ней худенькая лет десяти с большим красным бантом на голове и широкими в чёрной оправе очками девочка гордо перевела: “Окей! Завтра я у Вас в Нью-Йорке!” На фоне всеобщего восторженного вздоха, изумлённый старичок просопел: “Э-э паренёк куда тебя занесло!” Мгновенно без всякого разогрева и шума набравший скорость высочайшего класса личный водитель, виртуозно маневрируя между валяющимися там сям камнями и железяками, увозил Александра Валериановича из его глядящего ему с завистью в след детства. Детства, в котором этот день представлялся ему совсем иначе. Но так или иначе, так долго тяготивший его груз был сброшен. Теперь его тяготила другая ноша. Как это ни странно, но только не давно он узнал, что не он был первым мужчиной своей супруги. Тогда в свой первый в жизни секс он разумеется понять этого не мог. Оказывается, был до него весьма проворный самостоятельно подкативший к старику в ученики юноша.  Но почему-то в тот раз старик со свадьбой не торопился, а подождав и убедившись, что беременности нет отрулил кандидата. Теперь этот мальчик в Лондоне в хороших делах, слывёт убойным поломавшим многих удачником. И то странно, что за столько лет они, посещая одни и те же места, ввязываясь в одни и те же заморочки почему -то ни разу не пересеклись? Предстояла неизбежная давно со смакованием предвкушаемая многими битва.
         Сидевший у третьего подъезда старичок, увидев проходившего в обнимку с девушкой младшего Лёху, радостно крикнул: “Лёха! Заклеил я твою гитару!” “Ладно дед. Завтра.” беспечно откликнулся Лёха, поглаживая ладонью не большую грудь девушки и этим как бы намекая старичку, что сегодня он очень занят. “Ну вылитый отец! Сто процентов!” засмеялся старичок и сам тихим голосом запел под гитару песенку про дворик. Из своего подъезда, слегка поддатый с сигаретой в зубах вышел Лёха старший. Не торопясь подошёл к старичку, взял гитару, и они оба продолжили исполнение этой песенки. Подошёл с остывающим синяком под глазом Васька. Он держал в руках два «пузыря» с надетыми на горлышко пластиковыми стаканчиками. Подняв наполненный стаканчик, глядя на проносившийся мимо с визгом и грохотом экспресс старичок задумчиво сказал: “Главное, чтобы всё было по-человечески.”