Станица. Роман - воспоминания. ч. 1. Союз шестерых

              Теперь модно играть в квест. Я тоже, оказывается, совершала квест в течении многих  лет, но я этого не знала. Когда я и  старший  брат Сергей  были маленькими, нас  в конце мая отвозили родители к бабушке. Надо было ехать на автобусах, и причем на разных. В 5 часов утра шел автобус из нашего города в соседний и нам надо было за час успеть доехать до автовокзала и купить билеты до следующего города. Обычно мы успевали, и пока мама брала билеты, я с восторгом смотрела, как высоко под куполом автостанции летают ласточки.   Автостанция была старой постройки, так сказать, сталинский ампир. Поэтому была очень просторной, воздушной и купол ( иначе не скажешь) витал где то высоко надо головой.

                Но вот мама стремительно подбегала, хватала за ручку чемодан и мы мчались на остановку. Слава диспетчерам, они ждали всех пассажиров. Заняв место у окна, я отравлялась путешествовать. Первая остановка – Мин – Воды, аэропорт. Старенький ЛАЗ   бодро катил по дороге, оставляя за собой пыльный шлейф, вот проехали аул Кан - глы, гору Кинжал (я помню эту гору ещё целой, не взорванной), делаем остановку В Мин- Водах. Аэропорт тогда был маленький и детвора любила глазеть на самолеты

           Автобусик лихо катит по дороге, солнышко уже начинает припекать. Кругом – поля, поля. Можно было увидеть и стада коров, и большие отары овец, а иногда обгоняли штук пять – шесть бричек, в которых были запряжены лошади с лентами в гривах. На бричках сидели и смеялись женщины в разноцветны платьях и длинных шалях. Седоусый цыган, покуривая трубку, дергал поводья. Увидев неторопливо катящий автобус, с бричек сыпятся, как горох из стручка, лохматые цыганята, они возбужденно прыгают и кричат: «Дай денежку». Некоторые пассажиры бросают им мелочь, а мы с мамой всегда давали конфеты.

              В то время цыган было много, правительство пыталось  сделать их оседлыми, но некоторые привольные люди кочевали табором аж до середины 70 х гг.  Меж тем автобус подъезжал к городу Невинномысску, проехал по мосту тогда ещё вольную и большую, полноводную Кубань, стал виден рыжий, как у лисицы, хвост, дымящий из высокой трубы Невинномысского химзавода.

              Здесь, на автостанции, можно было немного отдохнуть, купить в киоске газету, перекусить домашней снедью.  Взяв очередные билеты, садимся в автобус до Армавира. Это уже Краснодарский край. И вновь дорога. Дорого я бы дала, чтобы сейчас вновь проехаться по ней.  Переезжаем по мосту через реку Уруп и сразу заметно, что это уже другой край. Здесь теплее, на деревьях видны фрукты, на полях свежая, яркая зелень. Вдоль дороги посажены деревья, в основном акации и тополя

           Но вот мы наконец в городе Лабинске. Теперь надо успеть быстренько попасть на другой автовокзал, с пригодными маршрутами. Мы не успеваем и теперь придется ждать автобуса, едущего в станицу , целых три часа. Но в Лабинске интересно наблюдать за пассажирами. В основном это колхозники, возвращающиеся с рынков домой. Они медленно и степенно поглощают в огромном количестве еду, попутно успокаивая визжащих в мешках поросят, квохчущих кур, злобно шипящих вытянув длинные шеи гусей. Тут и там раздаются просящие голоса: «Подайте на пропитание, Христа ради». Почему - то в Лабинске всегда было много нищих. И кроме того, было довольно много мужчин без ног, они сидели на деревянных платформах на колесиках и с помощью специальных деревяшек , отталкиваясь от земли, передвигались. У многих из них на пиджаках были боевые награды. Таким нищим всегда подавали не только мелочью, но и продуктами.

              Что меня всегда удивляло, что в таком людском бедламе не было воровства. Однажды я с мамой, торопясь на автобус, забыли хороший 16 литровый   ( пудовый)бидон из алюминия. По тем временам большая ценность и вспомнили о нем, уже подъезжая  к станице. Это был последний рейс на тот день. Конечно, все расстроились. На другой день мама поехала  на автовокзал и увидела бидон на том же месте, где он и стоял. Честность в те годы среди людей была просто поразительна.
 
        Мама ещё рассказывала эпизод: я  приболела, меня даже раньше на целую неделю отпустили из школы. И вот в Лабинске на автовокзале подходит к маме пожилая нищенка и просит денег купить хлеба. Мама ей показывает кошелек и говорит: «вот видишь, у меня здесь всего два рубля. Полтора рубля стоит билет на автобус, за 15 копеек мы должны переехать на другой вокзал. Я могу дать тебе только 35 копеек. На хлеб должно хватить.» И дает копейки старушке. Бабушка перекрестилась и говорит, спасибо, мне хватит. А я Богу помолюсь, чтобы твоя девочка поправилась. Стала на колени и начала молиться. Мы уже ушли, а она всё ещё молилась. На следующий день мне стало лучше и я поправилась.

            И вот мы на последнем этапе своего пути. Старенький Пазик выбивается из сил, прыгая по кочкам и ямкам. А вместе с ним подпрыгивают и пассажиры, но никто не ругается, только ойкают. Вот Вознесенская. Большая часть людей выходит, в автобусике сразу становится свободнее. Можно занять место у окошка.  Вот проехали хутор Сладкий, где большие плантации разных лекарственных трав. И наконец появились высокие пирамидальные тополя. Все, приехали. Это уже наша станица Упорная.  Доезжаем до конечной остановки и выходим. Я жадно вдыхаю  воздух, он такой чистый, пахнет сиренью и акацией.

                Глава 2. Приезд.

              От автобуса до хаты бабушки нужно было идти километра три пешком. Путь пролегал через старое кладбище, заросшее цветущей сиренью. Часть кладбища была отдана МТС и там стояли трактора и пара комбайнов. Рядом суетились механики, готовя технику для работы в поле. Далее был расположен колхозный ток, куда свозили пшеницу. У всех внуков была любимая игра: предстать перед бабушкой  самым неожиданным образом. Она нас не ждет, а мы уже здесь.  Поэтому я с братом обогнала маму и вот уже видна маленькая бабушкина хатка. Мы открывает калитку и входим во двор. Пес, рыжий кудлатый Полкан, радостно завилял хвостом и тут же получил печенье. Честно говоря, по прошествии стольких лет меня до сих пор удивляет поведение собак. Они знали всех внуков  и узнавали даже тогда, когда мы приезжали через девять месяцев. Зато остервенело лаяли на соседей, которых видели каждый божий день. Во дворе ожидаемо никого не было.  Дедушка был на огороде или в саду, тетя, мамина сестра, была на работе на колхозной пасеке, а бабушка управлялась по хозяйству во дворе у тети Федоры, старшей сестры мамы. Она крестная мать моего старшего брата Сергея и он зовет её маманя. Я тоже всегда звала её так. Мы бежим по тропинки к бабушке, которая открывает тяжелый засов на калитке, чтобы впустить маму, которая уже пришла за то время, пока мы бегали. Оглушительно лает Топик, строгий большой бело – черный пес. Это – настоящий охранник. Но увидев нас с мамой, замолк, виновато виляя хвостом. Он уже понял, что теперь все вкусняшки будут его. Бабушка обнимает нас всех и ведет в дом, где кормит вкусным свежесвареННым борщом. Здесь надо сказать, что бабушкин борщ – это нечто особенное. Когда она его варила, об этом знало пол - станицы: « Васильевна борщ варит», - понимающе говорили соседи. Такой вкусный аромат витал в воздухе.  Бабушка часто работала стряпухой ( поваром).  Наша бабушка была на всех семерых внуков одна и её авторитет был высшей судебной инстанцией, причем основанный не на «репрессиях», а на любви и обожании. Попозже я более подробно расскажу об этой удивительной женщине.

            Стукает калитка и появляется дедушка, как всегда, на голове соломенная шляпа,  одет в рубашку, мокрую от пота на спине. В руках он держит косу. «Дед, а дед, ты смотри, кто к нам приехал», - радостно говорит бабушка. Деда, осторожно поставив косу возле забора, целует маму, хлопает по плечу брата и нежно проводит шершавой мозолистой рукой по моей щеке. Он очень сдержан и строг с внуками. Иначе нельзя. Нас  летом собирается 5 -6 подростков в возрасте от 7 до 15 лет, да ещё приходят два местных троюродных  братца, одному 14, другому 12. Самый шкодливый возраст.  Бабушка хлопочет около дедушки: « Переодень рубаху, она же мокрая. Садись поешь» Дедушка одевает сухую рубаху, аккуратно ломает хлеб на маленькие кусочки и заливает его простоквашей. Он обычно летом питается молочной пищей. Мяса ему  почти не достается, да в ту пору мало мяса ели. Я не раз слышала, как старики держали совет: « Бабка, давай курицу рябую зарежем. Что - то хромать она стала, да и ребят подкормить надо». Главная кормилица в  семье – корова, для которой дедушка косит травы и заготавливает на зиму сено. Так что внуки автоматически, сразу же после приезда включаются в жизнь крестьянского «поместья».  Вечереет. Вот – вот появится стадо,  в это время приходит с работы на колхозной пасеке маманя. При виде нас её лицо озаряет радостная улыбка: «Да мои ж вы жалкие», - с этими словами она обнимает меня с братом. Тут следует пояснить, что слово «жалеть» раньше в станице заменяла слово «любить». Никто никогда не говорил, что он кого – то любит.  Обычно «кумушки», собравшиеся вечером у калитки говорили: « Он так свою жинку жалеет, что даже иногда корову утром сам выгоняет, чтобы жинка позаревала».
                Вот и прошел первый длинный летний день у бабушки. Молоко, только что надоенное, ещё теплое, с пенкой, мы пьем уже при свете керосиновой лампы. Тогда ещё не было ни электричества, ни газа. Даже радио не было.  Но нам и без них было весело. На ночь я иду к бабушке на узкую кушетку. За это спальное место всегда была борьба и его обычно занимал тот, кто первым приезжал. Мама и брат остались в доме у мамани.
               
                Братство шестерых.

                На следующий день мама уехала, а к вечеру привезли двоюродных братьев Сашу и Борю.  Если считать и троюродных, которые бывали у бабушки почти каждый день, Володю и его младшего брата Сергея, то нас получалось шестеро. Пять мальчишек и одна девчонка, т.е. я, ваша покорная слуга. Время от времени  приезжали и старшие внуки, которые успели родиться до войны, но они уже были взрослыми да и были от силы недельку. Так что речь пойдет о нас, шестерых разбойниках. Сейчас я опишу место нашей так сказать дислокации, чтобы всем всё стало ясно.
          Главным строением на участке был дом мамани. Он был построен в 1908 году вместо старого, в котором жила довольно большая казачья семья Тимофеевых. Земельный участок, по моим скромным прикидкам, который принадлежал  этой семье, был не менее двух гектаров. Двор, где стоял дом и разнообразные хозяйственные постройки: сарай - курятник, сарай с погребом, баз для коровы, хижинка ( небольшая отдельная пристройка к базу), палисадник для женской услады, где росли цветы и был выкопан бассейн, куда с крыши стекала дождевая вода,, саж для кабана, огороженная штакетником небольшая пасека ульев на 10 – 15, собачья будка. И кроме того, было довольно много места для футбольных баталий и прочих ребячьих игр. Земельный участок включал в себя огород и сад. Причем сад делился как бы две части: ближе к дому росли ГРОМАДНЫЕ  яблони, груши, абрикосы, а в самом низу участка росли черносливы, гранклет ( белые сладкие сливы), хмель. Примерно посередине был выкопан колодец, вода в котором было годна только для полива огорода. Почему был такой большой приусадебный участок? Потому что здесь жили КАЗАКИ.

         Здесь придется немного вспомнить историю заселения этого Предгорного уголка Кубани. По рассказам бабушки её и дедушкины предки, как впрочем и все остальные жители  станицы Упорной прибыли с окраины Российской империи, после отмены крепостного права. Когда переселенцы в середине 19 века прибыли на Кубань, то  их ждали ожесточенные стычки с горцами.  Станица Упорная была основана в 1857 году. Название  толкуется двояко: одна версия берет начало, как по ряду кубанских станиц: Отважная, Бесстрашная, Упорная – от характера боев с горцами в тех местах, где были захвачены определенные территории  и построены казачьи укрепления, позже разросшиеся до станиц.   Первые поселенцы станицы Упорной  укрепились там, где река Окард упиралась в левый берег реки Чамлык при их слиянии. Шли очень упорные бои, но казакам удалось сдержать напор. В детстве мы ходили в поход на гору Бикет, где раньше находился казачий пикет.

            Со временем одна буква заменила другую)))  Я слышала ещё много песен, в том числе и от бабушки, в которых рассказывалось о боях и пленении предводителя горцев – Шамиля. Но, к сожалению, я тогда в силу малолетства не догадалась записывать тексты песен и преданий. Помню только первые строчки: «Ой, да поймали мы Шамиля да на горе высокой…».

             Так вот, те переселенцы, кому повезло быстро добраться до вольных кубанских земель,  те, кто ехал на лошадях, были зачислены как казаки со всеми положенными им льготами: большие наделы земли, зачисление их в Кубанское казачье войско.
                Отец моей бабушки Варвары Васильевны Шевченко ехал на волах и, естественно, опоздал. И стал он мужиком. Без земельного надела и всяких льгот,  казаки могли командовать мужиками, как хотели.  Но зато здесь начинается история нашего рода с бабушкиной стороны. Когда переселенцы ехали на медлительных волах по бескрайним украинским степям, то заметили в степи маленького цыганенка, совершенно одного. Мальцу было года три, не больше. Конечно же, его взяли на повозку и назвали Василием.  Как вы догадываетесь, этот цыганенок и стал моим прадедом. Вот   такие выверты судьбы.

                Семья моего будущего дедушки, Семенченко Тимофея Ивановича, тоже опоздала приписаться в казаки, но по другой причине. Они сразу поехали на Ставрополье, но им там не понравилось и они развернули коней и поехали в Упорную, где и родился мой дедушка в 1891 году.

            Вот в такой замечательной станицы мы и проводили лето.
Нам совершенно не было скучно.  Пока вернемся к месту действия, туда, где прошло лучшее время нашего детства. После Великой Отечественной войны в 1946 году наш дедушка с разрешением своей свахи построил хату возле дома дочери. Хата была маленькой, турлучной ( турлучной называлась хата, сплетенная из  веток вербы и покрытая толстым слоем глины. ) Время было послевоенное, жили очень бедно. Состояла из одной комнаты, половину которой занимала русская печь и небольшой кладовки, в которой стоял старинный бабушкин сундук да небольшая лежанка из досок, где спал дедушка. Впоследствии к хатке сделали небольшую пристройку, в теплое время её использовали  как кухню. У дедушки двор был поменьше. Там тоже стояла пасека из 10 – 12 ульев, сарай – курятник с хижинкой,  погреб, крытый стеблями кукурузы, саж. И естественно, собачья будка.

               Возле хаты рос огромный тутовник, на котором был пристроен рукомойник, а когда приезжала детвора, на одной из толстых веток  с помощью веревки и досточки устраивались качели. Сразу же после приезда все включались в работу, которой было не то что море, это был ОКЕАН.

                Арбайт, арбайт унд арбайт !

          Взрослые вставали рано. Маманя, подоив корову и выпустив её со двора, где та присоединялась к бредущему стаду, спешила на колхозную пасеку.  Дедушка открывал сарай и выпускал птицу. Затем управлялся по хозяйству: это не шутка, быть одним взрослым мужчиной на два крестьянских двора, всегда найдется работа. Он был мастер на все руки. он знал каждое дерево в саду и на границе огорода. Когда мы приезжали, он выбирал какие акации будем валять и дрова из них заготавливать. Каждое утро дедушка ходил до речки проверял участки, что делается на речке, какую траву на корм корове будем днем косить, что зацвело для пчел. И еще каждый день осматривал пчел, бабушка сидела на скамеечке возле улья и смотрела, а дедушка обрезал трутов, определялся как пчелы работают, сколько принесли меда и когда будем качать. А если какая пчела ужалит за руку, только потрет это место и все. Детвора бегала в сандаликах, которые часто рвались. И с этой бедой – к дедушке. обувь всю он сам чинил, была у него такая сапожная лапа, специальные маленькие гвоздики сапожные, дратва для подшивки. Он и подошвы менял и каблуки новые мог сделать.

              Но душой всего была  бабушка. Я до сих пор удивляюсь, откуда у этой сельской, неграмотной женщины было столько интеллигентности, столько доброты и понимания людей. Она варила борщ, пекла хлеб и пироги, распоряжалась на огороде, вязала снопы и складывала скирды сена. Она была непререкаемым авторитетом для внуков. Всегда ходила в традиционной одежде: светлая, чаще белая ситцевая кофточка, широкая, длинная юбка, на ногах хлопчатобумажные чулки и  кожаные чувяки. В прохладную погоду одевала на ноги ноговицы и телогрейку.

             Жили в станице летом по солнцу. Вставали рано, солнце взошла, все уже на ногах, вечером рано по теперешним меркам ложились спать. Я любила вставать рано, смотрела, как над высокими акациями всходит солнце, как маманя доит корову, потом пила теплое молочко. Шла к ульям и смотрела на вылет дрожащих от прохладного воздуха пчел.  Они часто сидели на летках, грелись на солнышке, а потом, расправив прозрачные крылышки, летели на поиски нектара.

               Затем кормила птицу. Я вообще любила смотреть на них, особенно за маленькими цыплятками.  Курица наседка сидела на гнезде три недели, иногда не  вставая, чтобы даже попить или поесть. Тогда её сгоняли с гнезда и кормили творогом, яйцом. Поили чуть ли не насильно. Но вот наступал волнующий день. Здесь главное не прозевать. Цыплята начинают проклевываться из яиц и мама – курица может по нечаянности их просто раздавить. А иногда у цыпленка не хватало сил выбраться из толстой скорлупы. Виден только его клювик. Приходится помогать таким бедолагам, осторожно снимая с них скорлупу. Они такие маленькие, мокренькие. Всех цыпляток помещали в чугунок, устланный мягкой тряпочкой и помещали на печь, в тепло. Тут тоже надо было следить, чтобы самые бойкие и сильные не толклись по « квелым»(слабеньким). Они разного цвета – желтенькие, рябенькие, черненькие, коричневые. Пока не определишь, где петушок, где курочка.  Где – то через сутки они уже все обсохли, окрепли, стоят на ножках. Выпускаем их на   пол и начинает кормить –насыпаем на пол просо и стучим пальчиком. Цыплятки тоже начинают клевать. Всё, их уже можно отдавать  маме – наседке. За  птичьими обитателями деревенского двора очень интересно наблюдать.

             Все они всегда  заняты делом: роют землю, выискивая вкусных червячков; подпрыгивая, ловят клювом мух и букашек; затевают друг с другом ссоры и драки; чистят перья и просто болтают. Но вот звучит долгожданное : «Цыпа - цыпа - цыпа….. Тюра - тюра - тюр….». И что тут начинается! Какая суматоха обуяла птиц! Со всех сторон к кормушкам несутся куры. Следом за этой разноцветной лавиной в пернатый водоворот вклиниваются утки и гуси. И вся эта галдящая, толкающаяся и дерущаяся толпа стремится поскорее наесться, ухватить самый лучший кусочек.
           Но вот утренний воздух уже основательно прогрелся и можно пускать во двор заботливых квочек с цыплятами всех возрастов, От трехдневных желтых пушистых шариков до цыплячьих подростков, которых уже начинает клевать их собственная мамаша, стремясь направить подросших чал на путь истинный( дескать, вы уже взрослые, пора вам начинать жизнь самостоятельно), приводя в пример молоденьких петушков, которые уже живут без строгого материнского надзора и затевают драки между собой по всякому поводу, а затем неумело кукарекают звонким дискантом, приводя в восхищение курочек - сверстниц. Петушки и их подружки, путаясь под ногами у взрослых птиц, торопливо клюют зерно, боясь остаться голодными. Но вот склевано последнее кукурузное зернышко, завтрак окончен, можно заняться делами.

          Петуху удалось ударами мощных когтей выкопать из земли аппетитного червяка и он с упоением сзывает своих многочисленных жен: « КО - КО - КО! КО - КО - КО!». Вмиг подскочившие куры, весело перебраниваясь, делят подношение. Две « матроны», вцепившись в червяка с разных сторон, тянут его каждая к себе, а их товарки, возбужденно кудахтая, вертятся вокруг. Но вот одна из куриц завладела трофеем целиком и бросилась наутек, держа длинного червя в клюве, остальные куры устремились за ней. Возле красавца - петуха остались только две любимые «жены» и он принялся заботливо за ними ухаживать. Утки расположились возле наполненного корыта и что - то ищут в воде, быстро процеживая помутневшую жидкость через клювы. Гуси, наплававшиеся в луже, улеглись возле нее, распластав крылья на солнцепеке.
           Вдруг звучит громкий, предостерегающий крик петуха: «Кру-у, Кру-у…» и все птицы мгновенно остановились в разных позах, словно играли в детскую игру «Замри», и зорко всматриваются в светло - голубое небо, где невесомо парит ястреб. Только старый петух да два его помощника, петухи - погодки с ярким оперением, беспрестанно снуют по двору, не давая быстрокрылому хищнику обрушиться сверху на желанную добычу. Цыплята, высунув головенки из - под маминого крыла, с поблескивающими от любопытства бусинками - глазенками, наблюдают за происходящим. Но вот опасность миновала и обитатели птичьего двора вновь занялись делами. По всему двору разносится хвастливое кудахтанье кур, снесших яйца. Полуденный зной с силой обрушился на землю. Солнце печет. Жарко! Утки и гуси прячутся в тени огромного тутового дерева, лениво подбирая падающий нежный бело - розовый тутовник. Куры, приоткрыв клювы, зарываются в песок, принимая горячие «сухие ванны», которые избавляют их от насекомых - паразитов. Индюки уже давно сидят под навесом, переваривая сытный завтрак.

           Солнце медленно заходит за высокие акации, обрамляющие двор. Обеденная сиеста закончилась и опять слышится птичий гомон, который внезапно смолкает. Услышав вопли разгневанных петухов, удивленно поднимают головы сладко дремавшие гуси.    
    
    « Что случилось?» - переговариваются куры, спеша к месту происшествия. А это соседский молодой петух, перелетев через невысокий плетень, начал драку. Он и один из помощников «начальника двора» - старого, опытного петуха с большим красным гребнем и огромными, загнутыми вверх шпорами, устроили «рыцарский турнир».
 
           Они стремительно наскакивали друг на друга, били соперника крыльями и шпорами, клевали, сталкивались грудью. Более опытный в петушиных баталиях пришелец стал теснить противника, пока не обратил в позорное бегство. Но победитель зря праздновал победу шумным хлопаньем крыльев и ликующим «КУ -КА - РЕ -КУ!!!!». На звук «победной песни» примчался истинный хозяин двора, старый петух, который в окружении свиты с азартом рылся в зарослях лопуха и поэтому не слышал шум «битвы». И от ликующего соседа полетели пух да перья. Орущий от боли и страха забияка, преследуемый по пятам разгневанным тяжеловесом мгновенно перемахнул через плетень и скрылся в глубине собственных владений. А «почтенный старец», доказавший, что опыт стоит многого, взлетел на плетень и разразился хвастливой песнью, пропетой им бессчетное количество раз.
Тени удлинились, уставшее за день солнышко пошло на покой. Обитатели птичьего двора, плотно поужинав кукурузой и пшеницей, стали по одному заходить в курятник и шумно устраиваться на насест.

Двор постепенно затих, на небе показалась луна, которую петухи приветствовали сонным пением, а затем погрузились в сладкий сон, спеша отдохнуть перед наступающим днем, таким же хлопотным, как и предыдущий.

                Натуральное хозяйство.

       При прочтении вышеприведенных строк у вас не возникло вопроса, как умудрялись дедушка с бабушкой да маманей прокормить всю эту пернатую прорву да ещё кабана, корову  и внуков в придачу? При том что у дедушки в то время   колхозная пенсия была 12 рублей( как вы думаете, можно ли было прожить на эти деньги в городе), у бабушки пенсия была 30 рублей( её сын, военный летчик, записал её как своего иждивенца, и погиб в самом начале войны, т.ч. бабушка получала пенсию не колхозную, а за погибшего сына). У тети, работавшей на колхозной пасеке, зарплата была рублей 40, а то и меньше. Выручало, как и всех станичников, натуральное хозяйство и труд, очень тяжелый, от зари до зари.

               Насчет комбикормов в то время и не слышали. И так, ранней весной начинались полевые работы. Сажали картошку, кукурузу, тыкву, фасоль, овощи, подсолнухи. Всё вручную, огороды были большими. У мамани более 60 соток, у бабушки примерно столько же. Но в конце бабушкиного огорода был довольно большой участок, где  рос клевер и люцерна, коровке на сено.

                Когда приезжали внуки, то оставалась  прополка, полив и уборка урожая. Ну а пока все это вырастет, пользовались старыми запасами с прошлого года. Кабана кормили достаточно просто: когда топили печь, в двух больших чугунах ставили варить мелкую картошку, потом вытягивали, добавляли отрубей    и толкли толкушкой. Конечно кабанчику шли и отходы со стола. Корову кормили травой, зимой сеном. Это была их основная пища.

           С птичьем населением хлопот было больше. Они питались в основном зернами кукурузы, иногда им давали поклевать пшенички.   Осенью очищенные  початки кукурузы складывали на чердак, где они отлично сохранялись. По мере надобности их доставали и рушили на рушелке. Вряд ли кто из читателей поймет  это  словосочетание : «рушили на рушелке». Что означает «рушить»? Нужно было извлечь зерна кукурузы из початка. Для этого использовался « спец. агрегат». Он состоял из доски, к которой были прибиты четыре ножки, чтобы можно было сидеть. Но главное, на доске был укреплен железный диск с тупыми шипами, куда через приделанную трубку клали очищенные початки кукурузы. Агрегат приводился в действие ручкой, которую крутил кто – то из подростков. Кукурузное зерно падало в таз, кочерыжки отскакивали в сторону ( их потом собирали и растапливали печку)

                А слова  «Надо надрать дранки» вам о чем – то говорят?
Дело в том, что цыплятки не могли глотать целое кукурузное зернышко. Поэтому на другом приспособлении, также на лавочке с четырьмя ножками было устроено другое приспособление в виде высокого цилиндра с ручкой, внутри которого были приварены железные прутики. Сия «труба» одевалась на толстый «штырь», внутрь насыпалась кукуруза и крутя ручку, можно  было измельчать кукурузу. Эту обработанную кукурузы называли « крупцы» и кормили им цыплят.

                Но особой любовью у селян пользовалась корова.   Не зря же её ласково называли кормилицей. Если есть коровка, то есть и молоко, и творог, и сметана, и масло. Бабушка нам рассказывала, как во время коллективизации пришло сверху указание    всех лошадей и крупный рогатый скот отдать в колхозное стадо. Многие, чтобы не отдавать, стали резать скот, а дедушка, «законник», отвел свою стельную корову в колхозное стадо.  И тут грянул голод, об этом я ещё напишу. И вот, когда дедушка уже стал пухнуть от голода, пришли из колхоза и велели забирать корову. Только её привели домой, на свет появилась маленькая телочка и в семье появилось молоко. Так бабушка умудрялась давать по стакану молока и умирающим от голода станичникам. Когда она, подоив корову и напоив молоком свою семью, подходила к забору с подойником, где плескалось оставшееся молоко, там уже стояла очередь  живых скелетов. Бабушка старалась давать  по – честному. У неё была хорошая память на лица. И если она давала стакан молока человеку вчера, то сегодня она его пропускала и давала другому. Так ей удалось спасти от смерти довольно много людей, которые всю жизнь помнили это и были ей благодарны.

              Но сейчас идет речь о других временах и другой корове,   у нашей мамани  была корова по кличке Зорька.  Зорька отличалась озорным характером и была очень смышленая. Два пастуха, присматривающие за деревенским стадом, иначе как « вождь краснокожих» эту небольшую, шоколадного цвета, с двумя белыми пятнами на боку, коровку и не называли.

             Каждый день спокойствие раннего утра нарушало звонкое щелканье пастушьего кнута. Маманя, несмотря на то, что всю свою жизнь держала коров, выпускала Зорьку в степенно бредущее по станице стадо последней.  Процесс доения этой строптивицы был забавен и труден. Стоило корове увидеть хозяйку с подойником в руках, как она тут же начинала вытворять прямо -таки цирковые номера: топая одновременно всеми четырьмя копытами, слегка подпрыгивая, она делала несколько кругов по стойлу. Затем, быстро колотя хвостом по собственным бокам, Зорька замирала в центре своей «резиденции».  Тете Федоре требовалось еще несколько минут, чтобы убедить рогатую вредину постоять спокойно, пока идет дойка. Но и тут не обходилось без происшествий. То корова так хвостом махнет, что хозяйка, ойкая, поправляет сбившийся от зорькиной «ласки» платок; то Зорька умудряется метким ударом отправить ведро с уже надоенным молоком в дальний угол коровника.

                С грехом пополам закончив утреннюю дойку, тетя выгоняла корову на улицу, где та присоединялась к медленно идущему стаду. Пастухи сразу же удваивали бдительность. Но, несмотря на все их старания, непоседливая Зорька то с треском вламывалась в колхозную кукурузу, то, задрав хвост и увлекая за собой все стадо, стремительно неслась к посевам озимых, то, изображая из себя африканского буйвола, залазила в самый центр мелкого, покрытого толстым слоем ила пруда, откуда ее можно было вытащить только совместными усилиями двух пастухов и подпаска.

                При возвращении домой стада Зорька всегда тащилась последней, норовя улизнуть и прошмыгнуть в чужой огород, чтобы полакомиться вкусным кочаном капусты или отведать свежей ботвы свеклы.
                Неудивительно, что пастухи и все соседи уговаривали   сдать проказливую скотинку на мясокомбинат. И хотя мамане было искренне жаль корову, которая к тому же давала много вкусного и жирного молока, она постепенно стала сдаваться под натиском односельчан. И в этот решающий для зорькиной судьбы день в гости к бабушке из города приехали внуки. Вечером, наливая ребятам в стаканы парное молоко, бабуля поведала им коровьи  проблемы. Мы слушали про проказы Зорьки с большим интересом и решили перевоспитать корову. И так как кнут к рогатой разбойнице применялся уже неоднократно, то  решили применить пряник. В качестве пряника было задумано использовать яблоки, которых в бабушкином саду было в изобилии. Здесь без всякой агротехники и агрохимии доживали свой жизненный срок огромные, с толстыми стволами яблони, посаженные еще до революции. Яблоки были крупными и сладкими. Неудивительно, что корове эти яблочки, аккуратно нарезанные ребятней, очень понравились. Постепенно увеличиваясь, «яблочный рацион» коровы достиг ведра вечером и полведра утром. 
            
                Примерно через неделю с Зорькой произошло волшебное перевоплощение: возвращаясь со стадом домой, она уже не стремилась сбиться с пути праведного и  прогуляться по чужим владениям в поисках запрещенных лакомств, а торопливой рысью, целеустремленно спешила к кормушке, где уже стояло ведро с нарезанными яблоками. Пока корова аппетитно закусывала деликатесом, маманя спокойно доила кормилицу без всяких происшествий с «летающим» ведром и дергающимся коровьим хвостом. Через две недели Зорька возглавила стадо и неслась домой первая, заставляя коров идти бодрым маршем, иногда переходящим в бег трусцой.

                Это чудесное превращение упрямой строптивицы в ласковую и послушную Зорьку устраивало всех, так что корова прожила долгую и счастливую жизнь. Вот только все внуки, а затем и правнуки, приезжавшие на каникулы в станицу, были обречены каждый день собирать и резать яблоки.  Но чего не сделаешь ради вкусного молока и теплого лохматого живого чуда с большими добрыми карими глазами, которое доверчиво и аккуратно берет с детской ладошки кусок черного хлеба, посыпанного крупной зернистой солью и с огромной радостью несется домой, в течение многих лет возглавляя станичное коровье стадо.   Честно говоря, держать корову так долго удавалось только благодаря заботам дедушки. Он и баз вечером чистил, собирая вилами коровьи лепешки. За год собиралась около база вырастала большая куча отходов коровьего желудка, а попросту навоза.
Дедушка приносил траву Зорьке, косил и сушил сено на зиму.

                Тимофей Иванович.

             В каждой станичной хате на стене висели фотографии.  Много фотографий было и в комнате моей бабушки. Особенно нам, внукам, нравилась одна: Несколько военных, одетых в форму русской армии Первой мировой войны смотрели в объектив камеры. Это дедушка сфотографировался на память со своим артиллерийским расчетом, которым он командовал на Турецком фронте в 1915 году. А ведь он был простым крестьянином. Как же так получилось, спросите вы?

              Предки дедушки приехали на Кубань, насколько мне известно, из украинского села Галенка, что около города Конотопа Сумской области. Родился он 21 января 1891 года. В его семье было трое детей, он сам и две сестры. В отличие от многих своих сверстников, дедушка посещал церковно -– приходскую школу, делая большие успехи, особенно удавалась ему математика.  Когда он закончил школу с отличием, его хотели забрать в город для дальнейшей учебы « на казенный кош», т.е. бесплатно. Но воспротивился его отец: « Вы его заберете, а кто меня в старости «годувати» ( досматривать ) будет.». Вот так и остался дедушка в станице. Кто знает, как бы повернулась его судьба, отпусти его отец на учебу?

              Он пел в церковном хоре, работал в поле. А когда вырос, сосватали его родители невесту Варвару, девушку 16 – ти годков, нашу будущую бабушку. Как рассказывала бабушка, она не очень то хотела выходить замуж за Тимофея, был он рыжий да конопатый. Вареньку уговорил её отец: « Смотри, Варвара, у них семья маленькая, отец да мать, сестры уже вышли замуж и живут своим домом, будешь у них одна с Тимофеем жить, не то что в нашей колготе». У нашей бабушки была многодетная семья, пять братьев и пять сестер. Поэтому бабушка поддалась на уговоры своего родителя и согласилась. Обвенчались и стали жить, как было принято, в семье мужа. Через год родилась старшая дочь, Федора. И тут грянула Первая мировая война. Дедушку сразу же призвали на военную службу, а узнав, что он грамотный, отправили в артиллерийскую школу, после окончания которой он попал в артиллерийскую батарею на Турецком фронте.

         Сам дедушка мало что рассказывал о своей службе. Но иногда все – таки делился воспоминаниями. Помню, он говорил, что утром мулла пел сутры Корана с минарета и всё кругом было непривычно. Служба у дедушки шла очень хорошо. Его назначили начальником артиллерийского расчете, а за меткость стрельбы наградили именными часами, круглыми на цепочке марки Буре, известного часовщика того времени.

          Когда пошло революционное брожение в армии, достигшее и их части, то его избрали в полковой Совет. После революции русская армия фактически развалилась и солдаты стали расходиться по домам. Вернулся в родную станицу и Тимофей Иванович, где в 1918 году была установлена Советская власть.  Тимофей стал строить новую жизнь, чтобы земля была не только у казаков.  Но вскоре власть на Кубани захватили белогвардейцы и примкнувшие к ним казаки. Возникла угроза физического уничтожения и дедушка вместе с отцом жены Василием и тремя её братьями сели на бричку и влились в ручеек таких же беженцев. Ручейков подобных было много и постепенно сливаясь, они прекратились в поток, а в течение долгого пути эта разрозненная и неорганизованная людская масса превратилась в армию. Этот процесс Описан в книге Серафимовича « Железный поток». Дедушка в пути, как и многие, переболел тифом. И лишь благодаря тому, что с ним были родственники , он выжил. Как рассказывал бабушке её брат Сидор: « Один раз Тимоха в бреду соскочил с телеги и побежал. У нас тоже сил не очень много осталось, так бы он и сгинул, если бы другой брат, старший Кирилл не сказал – надо его догнать, если он погибнет, что мы сестре скажем».

            Поход был очень тяжел.  По пятам шли казаки белого атамана Шкуро.
Казаки вынудили отступать «Железный поток» зимой в Астрахань через калмыцкие степи, был сильный мороз и дедушка обморозил ноги. А отец бабушки не выдержал тяжелого пути и умер. Пройдя тяжелый путь, «Железный поток» влился в Красную армию и в начале 20 -х годов станичники, те, кто остался в живых, вернулись к семьям, где дедушку ждали  родители, жена, подросшая дочка и маленький сын Вася, родившийся в отсутствии отца. Начиналась новая жизнь.

                Нам не было скучно.

                Обычно дедушка и бабушка рассказывали истории перед сном, когда мы при свете керосиновой лампы пили молоко.
        Не надо думать, что мы все время работали. Находилось время и для игр, и для походов, и для рыбалки, и для баловства.  Мы мастерили луки и устраивали соревнования, кто метче стреляет, играли в городки и   футбол. Причем я, одетая в штаны и рубашку, мало отличалась от мальчишек. А чтобы скрыть косу, почти все лето ходила в фуражке. Одевала я платье лишь когда мы с бабушкой ходили в центр станицы получать ей пенсию. Переняли от станичных ребят моду: они себе понаделали кнутов и соревновались, кто громче им щелкнет. Так что мы тоже щелкали кнутами будь здоров. Но у нас было три правила, которые мы никогда не нарушали: не уходить со двора без спроса, никогда не брать спички и не нарушать тишины, когда бабушка ложилась днем отдыхать.

                У каждого была река детства, лес, гора. Для нас была гора Мельникова  и река  Чамлык. Гора была не очень высокая, но длинная. Мы туда ходили полакомиться земляникой, нарвать   чабреца. По преданиям, она была названа в честь купца Мельникова, который  построил себе поместье на берегу Чамлыка у подножия горы. Место очень красивое. В то время, о котором я рассказываю, там жил хирург Петров, единственный на всю станицу.

             А на реку мы ходили купаться, ловить рыбу, играть в индейцев, делать из глины посуду и обжигать её.  Идти нужно было по узенькой тропинки через огород, затем проходили сливовый сад, а потом шли по лугу, где росли полевые цветы и летали разноцветные стрекозы. Затем, минуя заросли крапивы, подходили к крутому берегу речки с удивительным названием Чамлык. Чамлык течет с Кавказских гор.

На кубанских равнинах его течение замедляется и река весело журчит на перекатах, скрывая коварные глубокие яловы (омуты).  Вниз вела еле заметная тропинка. Спустившись вниз, мы оказывались   на узкой полозке между обрывом и рекой. Это было очень живописное место. Почти с самого верха береговой кручи текли маленькие водопадики, стекавшие в речку. На круче росли огромные лопухи, а внизу  рос куст барбариса. Из – под куста бил родничок, а на кусте висела  берестяная   кружка, сделанная чьими – то умелыми руками. С другого берега, более пологого, в реку склонялись ветви вербы.  Это место мне казалось сказочным и пока мои братцы плескались в воде, я прислушивалась к
 
                Слабому журчанию родничка и крохотного ручейка, вытекающего из него. Я всегда относилась ко всему как к живому и поэтому неудивительно что в тихом журчании я расслышала:
«течет вода из родничка, холодная, как лёд. И кто напьётся в жаркий день, сейчас же оживёт».

                «Но я и так живая»,- я.

        «Раз слышишь ты, то ты жива, но слышишь ты не всё. Скорей напейся же, скорей – ведь Солнце так печет».

              «Вот сейчас напьюсь и козлёночком стану, а бабушка вместо Алёнушки», - подумала я ведя мысленный диалог с ручейком, сняв берестяную кружку и осторожно пробуя воду из родничка. Вода была очень вкусная и холодная, и с каждым глотком всё громче слышала звучание реки. Много – много звуков создавало единую мелодию.  Басовито звучала глубина яловы( омута) , звонко, как колокольчики, звучали перекаты,  где весело смеялись рыбки, играя в пятнашки.  За неуклюжими пескарями гонялась плотва, тихонько покусывая за плавнички и ловко уворачиваясь. В конце концом гвалт надоел серьезному головлю, самой большой рыбе на речке. И он своей лобастой головой разогнал играющую мелочь, а кто не успел удрать, стал для него обедом.
             Тут кто – то из братьев вспомнил о моем существании и позвал меня купаться. Всё очарование сказки исчезло. Накупавшись,   хватаясь за ветви вербы, мы   вскарабкалась по крутому склону и пошли домой.
   
                Вечерело.

                После обеда бабушка прилегла отдохнуть, мальчишек дедушка увел с собой, он накосил много травы для коровы и  теперь нужно было принести её домой. Я вымыла посуду и подмела двор, бабушкин и маманин. Налила в поилки чистой воды, покормила цыплят. После того, как ребята вернулись, а бабушка отдохнула, мы отправились на огород. Воды брали из колодца на огороде и носили ведрами.  Из – за сухой погоды надо было поливать овощи.  Вечером после сбора полива и сбора огурцов и помидоров, сидели у бабушки на крылечке, брали понравившиеся огурцы с ведра, резали огурец пополам, солили солью и кушали с хлебом, слушаю разговоры или рассказы старших.  А еще  Сережа с Сашей  смастерили из мелких досточек из под ящиков столик. Его ставили у бабушки во дворе и за ним иногда ели отварную картошку с салатом. Маманя интересно делала салат, резала в кастрюлю огурцы, помидоры, лук, поливала   душистым домашним подсолнечным маслом, закрывала крышкой кастрюлю и трясла ее.  Получалось очень вкусно.  Затем мы все «шли гулять на улицу». Это так в станице называлось время провождение, когда можно было посидеть на лавочках за заборами, где собирались соседки после трудового дня в ожидании стада коров, которое паслось днем на зеленых лугах. Мы, ребятня, кроме того ждали ещё и маманю  с работы и как только она появлялась на пригорке, бегом бежали к ней на перегонки.  Но вот появлялось стадо, от которого в каждый двор отделялась  и заходила корова, а то и две.  Приходила и наша Зорька. Маманя уже спешила с подойником ( специальное ведро, которое использовалось только для дойки молока), на дне которого плескалось немного холодной кипяченной воды для мойки вымени.  Маманя выходила с полным ведром молока из база, и её ждала очередь: мы все стояли с кружками, а около ребячьих ног крутилась кошка с котятами. Все жаждущие немедленно получали вкусное, теплое молоко, а потом бежали в дом, отчаянно споря, кому сегодня крутить ручку сепаратора.  Сепаратор – это такой агрегат, в котором из молока выделялись сливки и перегон ( т.е. обезжиренное молоко). Из сливок получалась сметана, а потом сбивалось и масло. Перегоном угощали Топика, и где то раз в неделю делали творог.  Маманя сообщила, что завтра на работу не идет, т.к. будет  печь хлеб.

                Хлеб – всему голова.

             Нам, теперешним городским жителям, трудно представить себе почтительное, даже трепетное  отношение к хлебу у сельских жителей того времени.  Вот представьте себе, сколько работы нужно было проделать, чтобы взять в руки теплый, только что испеченный ломоть хлеба. Осенью тракторами вспахивали землю и сеялками сеяли пшеницу. Весной  появлялись слабенькие росточки озимой, которые, если все шло благополучно, в конце июля начале августа превращались в поле золотой пшеницы с налитыми колосьями. На поля заезжали комбайны и под горячим южным солнцем загорелые до черноты комбайнеры убирали пшеницу. Рядом обычно ехал грузовик, куда пшеница потом пересыпалась и вез её на ток. Уборочная страда была в разгаре.  Но току работали колхозницы с деревянными лопатами, они ворошили зерно, не давая ему слежаться. Потом пшеницу везли на элеватор. Но это уже в больших масштабах. А если в маленьких, то каждый колхозник в Упорной, будь он пенсионер или учитель, получал свой пай пшеницы, два или три центнера. Потом пшеницу везли на мельницу, где её мололи. Обратно везли на подводе в мешках  муку и отруби .

     Чтобы испечь хлеб, нужны были дрожжи. Покупных дрожжей тогда не было. Их делали сами. Насколько я помню, это было дело хлопотливое. Нужно было смешивать шишечки хмеля, отруби, молоко.  Затем все это растирать и сушить в тени. Но это были настоящие, живые дрожжи. Поэтому хлеб получался большим и мягким, долго хранился и не плесневел, и не крошился.
              К завтрашнему дню готовиться начинали с вечера. Мылись и сушились формы для теста, просеивалась мука, в кухне приносили дрова и кизяки.  Маманя поздним вечером замачивала дрожжи в молоке и несколько раз за ночь вставала их «подбивать».
Рано в большой деревянный ларь, где была уже приготовлена мука, добавлялись дрожжи и все остальные, говоря по – современному, ИНГРИДИЕНТЫ.  Несколько раз
 тесто подбивалось.
В это же время разжигали русскую печь, чтобы дрова прогорели и в печи была температура, годная для выпечки теста. Но вот все готово. Тесто режут на куски и комочки кладут в формы. Затем с помощью кочерги отодвигают вглубь печи прогоревшие уголья от дров и с помощью  рогача продвигают формы с хлебом в печь. Пекут и пироги с творогом, с ягодами, с вишней. Для детей специально пекут «душенные пампушки». Для этого в небольшой чугунок кладут слой небольших кусочков теста, обмазывают его растительным маслом, посыпают сахаром, потом еще слой и так до самого верха. Получалось очень вкусно. Обычно хлеба пекли много, его хватало на две недели. Хлеб накрывали белой льняной скатертью и он не черствел и не портился.  Было очень уважительное отношение к хлебу у взрослых. Дедушка, поев, сметал все крошки со стола в ладонь и отправлял их в рот. Нас, ребят, ругали, если мы не доедали кусочек хлеба и уговаривали доесть, пугая тем, что  «он будет гоняться за нами на том свете».
 Нет, это не дикость и не суеверие, а глубокое уважение к тяжелому крестьянскому труду.

                Половина лето прошло.

                Быстро бежит время, хотя в детстве день может иногда очень длинным, ведь столько событий проходит.  Помню, когда я только приезжала к бабушке, я сразу же смотрела, сколько листиков настенного календаря составляло три месяца. Казалось, их столько много!  Каждый день я отрывала по листику и читала бабушке, что было написано на обороте листика. Там бывали полезные советы, юмор и много всякой всячины. И вот – уже середина июля  и календарь заметно похудел. Заметно изменились и сельские хлопоты. Выросли огурцы, покраснели помидоры. Поспела вишня, абрикосы, алыча. Всё это нужно было  собирать и перерабатывать.  Мы, ребятня,  лопали в «три пуза». Я любила абрикосы. Они были двух сортов: жердела (дичка) поменьше и большие крупные, очень сочные. Мы с младшим братом приспособились делать из больших абрикосов сок. Пропускали через марлю и пили вкусный натуральный сок. А жерделу сушили  на солнце,  а потом в печке на зиму. Огурцов всегда было очень много. Хватало и на еду, и на засолку и на еду уткам. Большие огурцы резали, мешали с отрубями. Утки обожали эту «закусь». Всем этим сбором урожая занимались внуки.

        Но ребятня есть ребятня, находили время и для баловства. Например, дрессировкой уток. Когда резали огурцы, то поднимали кусочки огурчиков и спесивые птицы, стремясь достать вожделенное лакомство, служили и прыгали не хуже дрессированных собачек. Кстати, о собаках. Маманин Топик, умный и злой пёс, которого могли гладить всего два человека: мой старший брат Сергей и я, отправлялся в сад сторожить урожай яблок. Мне кажется, псу очень нравились эти каникулы: тень, тихо, спокойно, везде травка, где можно валяться и ещё есть яблоки, которые он очень любил. Вместо него с бабушкиного двора приводили Тузика. Тузик вел себя как хозяин: люди те же, только будка просторнее. Кстати, для меня   всегда оставалось загадкой: дворы кишели  птицей: куры, цыплята, утки. Но собаки никогда не трогали ни бабушкиных, ни маманиных кур. Но если случайно залетит соседская курочка то это была их добыча. Которая ловилась и моментально сжиралась, несмотря на гневные вопли хозяев.


                Но самое главное – можно было варить кукурузу, которая уже достигла нужной спелости. Мы все её очень любили. Кукуруза была необыкновенная. Стебель, так и хочется сказать ствол был высотой в два – два с половиной метра, толщиной в руку взрослого мужчины. На каждом стебле вызревали по два – три кочана. Их вес достигал 600 – 700 грамм, мы взвешивали ради интереса. И вот по этой плантации была посажена кфасоль  (так там звалась фасоль).
Вообще там было много местных слов, которые без пояснений было довольно трудно понять постороннему человеку. Например, меня бабушка попросила: «Гала, закутай дверь». Я долго стояла и думала (это был мой первый приезд и мне было восемь лет) : зачем кутать дверь, она что, замерзла. И чем её кутать: одеялом,   фуфайкой или вообще дедушкиным тулупом. Пока я фантазировала, вернулась бабушка. Она посмеялась и сказала, что дверь надо было всего лишь закрыть. А жену одного из старших братьев попросили принести с огорода «бурак» и она, минут двадцать побродив по огороду, вернулась с пустыми руками. Когда я показала ей этот  «буряк», то она потрясенно произнесла: « Но это же свекла».

               Вернемся к фасоли. Когда сажали кукурузу, то через лунку вместе с семенами кукурузы бросали и семена фасоли, а кое – где сажали ещё и гарбузы  ( тыкву).  И вот наступало время сбора фасоли. Это был страшно утомительный процесс, мальчишки от него обычно отказывались и шли пилить или рубить дрова, это, по их словам, было легче.
             Маманя одевала длинную юбку и блузку с длинными рукавами, на голове завязывала платок. Я тоже экипировалась: рубашка, штаны, на голове неизменная фуражка.  Еще мы одевали передники ( фартуки), хотя было жарко. И вот мы входили в «джунгли». Высокие стебли кукурузы, широкие листья и большие початки закрывали собой небо и мешали свободной циркуляции воздуха. Стебли фасоли, как лианы,  обвивали кукурузу и переплетались друг с другом. А на земле широко раскинулись плети  тыкв. Жарко, душно, но мы начинаем обрывать стручки фасоли в широкие передники, стараясь ничего не поломать и не оборвать. Набрав полный передник, я выбираюсь из «джунглей», вытряхиваю «добычу» на широкое рядно, лежащие на земле и опять ныряю  в кукурузу, с которой на нас летит пыльца из рылец початков, в волосах начинают копошится всякие мелкие жучки – паучки. Собрав спелые стручки, мы выходим потные, словно из парной. Через дня два сбор фасоли приходится повторять. И так до тех пор, пока не соберем её всю.
 
                Затем собранные стручки лущим над большим деревянным корытом. Я очень любила смотреть на фасоль, извлеченную из стручка. Она блестела на солнце, как лакированная. И когда в конце сборов заполнялось корыто, то фасоль меня просто завораживала. Настолько она была разноцветна. Чисто белая, красная, коричневая, в крапинку. Я погружала в неё руки и её гладкие, лакированные, чуть удлиненные формы ласкали мои руки. И я прощала фасоли все мои мучения за её красоту.  Мы её обрывали вечером, поэтому шли мыться, ужинать и спать.

            Утром дедушка объявил, что пора начинать заготавливать дрова. В том месте, где расположена Упорная, леса было мало, поэтому дрова или покупали, или, как наш дедушка, выращивали сами. Да – да, не удивляйтесь. По всей границы дедушкиного и маманиного участка росли акации. Когда - то давно их посадили на меже. Теперь же они выросли в большие, толстые деревья. Каждое лето дедушка по несколько раз обходил участок и намечал, какие деревья можно срубить, чтобы молоденьким акациям освободить место для роста. И вот утром дедушка с Сашей и Сережей, старшими внуками, вооружившись двуручной пилой, топором и толстой, длинной веревкой шли рубить дерево. Естественно, в моем сопровождении. Остановившись около выбранного дерева, деда снимал фуражку и несколько секунд молча смотрел на него.  Мне почему - то всегда казалось, что он мысленно просил у акации прощение, но, возможно, это были всего лишь домыслы маленькой девочки. Затем кто – то из ребят лез на дерево и привязывал поближе к верхушке веревку. Веревка была нужна для того, чтобы контролировать падающее дерево, чтобы она упало в нужное место и ничего не поломало в момент падения. Затем начинали пилить, когда оставалось совсем немного и дерево начинало дрожать (при этом мне было ужасно его жаль и я еле сдерживалась, чтобы не разреветься, а то ведь задразнят), дедушка брал в руки топор, велел ребятам тянуть веревку в нужную сторону.

     Вскоре раздавался глухой удар о землю. Потом  начинали освобождать ствол от сучьев. Я таскала их во двор, а в это время ствол распиливали на бревна, чтобы можно было отнести   к месту распила. Потом их распиливали на чурбаки, положив на козлы. Козлы это приспособление, обычно деревянное, хотя позже я видела и железные.  Затем эти чурбаки рубили на дрова топором. В общем, было много тяжелой работы. Дрова затем носили в сарай и складывали их. Тут уж и я  принимала деятельное участие. Добавлю, что печь зимой топили ещё и углем и кизяками. Уголь покупали, а кизяки делали сами.
                У дедушки в кукурузе была тайная делянка, где он выращивал для детворы арбузы. Они получались маленькими, но очень вкусными. Для нас это был праздник. Обычно дедушка срывал арбузики в конце дня, и мы, сидя на бревнах, ели эти маленькие скибочки, не забыв угостить и взрослых. Потом все шли встречать стадо, посидеть на лавочке за двором, обсудить события такого длинного дня.

                Светлячки.

         В конце июля  начали появляться летающие огоньки. С воплями «Светлячки, светлячки» мы  носились по картофельным грядкам, путаясь в длинной  ботве. Один раз я поймала светлячка и посадила его в стеклянную банку, поставив на стол перед своей кушеткой. Весь вечер и полночи я смотрела на крохотный мерцающий огонечек. А утром я обнаружила, что светлячок умер.  Было море слез. С тех пор я насекомых не ловила, предпочитая смотреть на них в живом виде. Помню, как на уроке зоологии нам дали задание на лето:  поймать бабочку или жука для коллекции. Я очень долго искала мертвых красивых насекомых. Живых я ловить и умерщвлять не собиралась. И вот однажды пролетавшая иволга над двором выронила из клюва очень красивого мертвого жука. Он был довольно большой (поэтому и выпал из клюва) и очень красивый. Блестел и переливался на солнышке золотисто – зеленым светом. И он был мертвым.  Как раз то, что мне было надо. Потом учительница сказала, что это – золотая бронзовка. До этого я таких жуков не видела. Зато видела других  больших жуков: с  одним рогом  - жуков – носорогом и с двумя рогами – жуков – оленей.  Как то мы нашли в саду двух жуков – оленей, которые выясняли отношения,  упершись  и толкая друг друга рогами. К сожалению, больше я рогачей не видела, т.к под воздействием человека исчезла их среда обитания.  А жуков носорогом видела даже у нас в городе лет пять назад. Помню один случай с моей мамой, когда начали появляться первые колорадские жуки: мама полола картофельные грядки. А потом рассказала, что видела очень красивого жука – желтенького в полосочку. Хотела убить , но передумала. Жаль ей стало такую красоту убивать. Пусть живет. Это я к тому, что раньше люди были добрей. Наверно.
             Поспевший тутовник очень любил есть пес Полкан, всегда собирал упавший . А еще все время пчелы на  сидели на сочных, сладких ягодах, собирая нектар. По вечерам подметали тутовник самодельными метлами и выкидывали на картошку для удобрения.  Когда поспевала мелкая, довольно кислая вишня,  собирали ее. Росло несколько таких вишневых деревьев возле дворов, и в саду, где рос гранклет ( белая сладкая слива). Собирали по несколько ведер, потом из вишни варили варенье, получалось вкусное, душистое. Эти вишни назывались простыми русскими. А у мамани в палисаднике росло два дерева крупной более сладкой вишни, называлась она "Шпанской вишней", она в основном шла на еду.  Также летом поспевала " Лыча", так звали алычу, у бабушки у забора росла большое дерево желтой, очень вяжущей алычи, есть ее было невозможно, это была дикая алыча. Из нее тоже делали немного варенья, вкусное запашистое, но все равно немного вяжущее.
          И дедушка и тетя были пчеловодами и всю жизнь проработали на колхозной пасеке. Когда дедушка вышел на пенсию, он завел домашнюю пасеку. 10 – 15  ульев всегда стояло у дедушки во дворе. Мы очень любили, когда дедушка осматривал ульи. С ним всегда неизменно была бабушка, сидевшая на скамеечке рядом.  Это было очень важное ДЕЛО для всех.

             Сначала дедушка разводил ДЫМАРЬ. ( Такую штуку, куда внутрь клались мелкие щепочки или две сухие кочерыжки кукурузы. Когда огонек разгорался, его опрыскивали водой и начинал валить дымок. Крышку дымаря закрывали и с помощью крошечных мехов через носик окуривали дымом пчёл, чтобы немного успокоить. )   Затем старик поднимал крышку улья, ставил её сбоку, осторожно снимал провощенное «покрывало» и вот, жилище пчёл перед глазами. Пчелы бегали по рамкам, по рукам деда. Пчеловод всегда старался бережно снять их с рук и выпустить. Это же труженицы, с любовью говорил он. Начинался осмотр улья. Опытному пасечнику всегда видно, хорош ли взяток, не болеют ли пчёлки, как чувствует себя пчелиная мама – матка. По очереди доставая рамку за рамкой, он осматривал и по мере надобности, вносил изменения: «Смотри, бабка, вот матка побежала. Старенькая она уже. Пора молодую выращивать». Пчелы тоже чувствовали, что их матка ослабла и уже уменьшила сев яичек, из которых рождались новые жильцы улья.  Поэтому они сами закладывали МАТОЧНИКИ.

            В улье живут не одни пчёлы и матка. Есть ещё и трутни. Пчелки были по размерам самые маленькие. Именно они обеспечивали жизнь улья: ухаживали и кормили матку, отстраивали соты в рамках, носили нектар и пергу.  В случае необходимости вырабатывали прополис.  Запечатывали воском сев матки, также  излишки меда, таким образом готовя запас еды на зиму. Когда молодая пчёлка прогрызала восковую печать и вылезала из ячейки сот, она была ещё слабенькой и некоторое  время трудилась в улье: кормила личинки, из которых потом появлялись другие молодые пчелы и трутни, обихаживали царицу улья – МАТКУ. Окрепнув, вылетала собирать нектар.

                Я очень любила смотреть на пчел рано – рано утром, когда только появлялись первые лучики солнца. Вот из летка улика появлялась пчела, замерзшая и малоподвижная. Сначала она стояла, не двигаясь, потом, постепенно согреваясь, расправляла крылышки, которые начинали часто – часто вибрировать. Согревшись, пчела взлетала, а на летке уже грелись другие пчелы. Но вот Солнце всходило, утренний холодок сменялся теплом, обещавшим жаркий день,  и со всех ульев с ровным гудением вылетали пчелы. Мне всегда было жаль замерзших пчелок и я пыталась их согреть своим дыханием, наклоняясь низко над летком.

                Когда шёл взяток, то пчёлы  прилетали домой, полные сладкого нектара, торопливо выгружали его в соты и вновь улетали. И все пчелки были в ярких «штанишках». Если она брали нектар с подсолнухов, задние лапки у них были в жёлтой пыльце. С цветков акации или шалфея – белые, с лопухов немного зеленоватого оттенка. У разных цветов пыльца  окрашена по разному.  Цветочную пыльцу хозяйственные пчёлы тоже использовали. Из неё получалась перга, чуть горьковатая на вкус, но очень нужная для вскармливания личинок, из которых вырастали пчелки.

                Качка мёда.

              Мы постоянно крутилась около пасеки, когда там был дедушка, поэтому всегда слышали слова деда: « Слышь, бабка, рамки уже тяжёлые, многие запечатаны, завтра будём мёд качать». Начиналась подготовка к завтрашнему дню. Первым делом нужно было спустить с чердака ЦЕНТРОБЕЖКУ.  Эта такая большая бочка из нержавеющей стали, Внутри которой устроена конструкция для крепления четырех рамок, внизу сделан краник  для слива накаченного мёда, а сверху сбоку есть ручка, с помощью которой крутят  рамки, вставленные в середину центробежки.

                Настал день качки. Работы много: носить рамки с пасеки, крутить ручку.  Вы думаете, это так просто.  Когда несешь тяжелую, налитую мёдом рамку, запечатанную сверху воском, а она может весить до четырех – пяти килограмм, надо идти осторожно, чтобы от тряски соты не выломались из рамки.
А тут ещё и пчелы недовольно гудят, преследуя носильщика.  Наносив рамок, Таша наблюдала, как дедушка обрезает воск, распечатывая рамки с мёдом специальным пчеловодческим ножом. Эти тоненькие пластинки сот с медом называются ОБРЕЗКИ и очень вкусные.  Ребячья радость!!!    Затем в центробежку ставятся четыре рамки.  Мы по очереди крутим ручку, а это целое Искусство.  Разгонять рамки нужно было постепенно, чтобы от тяжести они не поломались. Центробежка, как объяснил дедушка, работала так:
Мёд из сот выкачивался с помощью центробежной силы, образуемой в результате круговых движений. Если движения усиливались, то и мёд выливался из рамок быстрее. Потом рамку переворачивали и выкачивали мед с другой стороны. Затем пустые рамки ставили в улей, а в центробежку ставили другие рамки, полные мёда. Когда уровень меда  поднимался до определенного предела, открывали краник и густая сладкая жидкость, пахнущая неповторимо вкусным запахом, текла в подставленная ведро, а потом сливалась в пятидесятилитровые    баллоны из алюминия.   Полный баллон   плотно закрывался крышкой. Когда его открывали, то ташин нос падал в обморок от столь дивного и вкусного аромата. И ещё  мы знали,
как различить мёд по цвету: белый как молоко был собран крылатыми труженицами весной с акаций и с шалфея, желтый, почти оранжевый, с подсолнухов, с прозеленью – с цветков репейника, темно – коричневый – с гречихи и каляндры.  Все остальные: липовый, разнотравье и т.д. имели жёлтый цвет и отличались только по вкусу и запаху.
                Маточкино молочко.

                Буквально все продукты пчеловодства используются человеком: мёд, перга, прополис, воск, яд. Есть ещё и целебное маточкино молочко.  Это молочко применяется для лечения многих болезней и входит в состав лекарств. Само же молочко имеет специфический резкий вкус.

              Незнающие  удивлялись: какое молоко может быть у пчёл?  Мы все хорошо знали ответ и всегда объясняли деревенским приятелям: Яйца, которые откладывает пчелиная матка, всегда одинаковы и из них появляются рабочие пчелы, трутни и сами матки. - Но как же это может быть? – спросите вы. Все дело в том, какой смесью кормят появившихся из яиц личинок пчелы.

            Самая питательная смесь достается личинке матки. И когда ученые заметили лечебный эффект, они стали создавать на пасеках нечто подобное
«фермам» в пчелином варианте.
                На колхозной пасеке стали работать два лаборанта.  Во – первых, надо было сначала приготовить рамки. Эти рамки отличались от обычных: вместо вощины на них набивались ряд тоненьких планочек, на которые затем крепились восковые домики для будущих личинок матки.  Домики обычно делала мы. Воск разогревался, в него погружалась специальная палочка с делениями. Когда воск, облепивший палочку, остывал, с него снимали продолговатую «мисочку» длиной в два сантиметра. Затем эти «мисочки» наклеивались на рамку и рамку несли лаборантам. Те специальными  крючочками перекладывали маленьких личинок пчёл с  сева  в эти мисочки, затем рамку помещали в улей. Пчелы кормили личинок уж как будущих «королев» улья. Через несколько дней маленькими стеклянными ложечками молочко собирали в банки, ставили в холодильник, затем отправляли на предприятия, делающие лекарства.

       Как - то   дедушка показал внукам мышку, которая зимой залезла в пчелиный дом. Она была вся «облита прополисом» и прекрасно сохранилась. Но только не живая. Я положила «прополисную» мышь в банку, чтобы отвести в школу в кабинет биологии. Бабушка сказала, что прополис обладает качеством долго сохранять свежесть продуктов. И ещё прополис лечит, как и всё, что производит пчелиная семья. В станице рассказывали, как у одного парня врачи обнаружили рак и сказали, что помочь не чем не могут, а он вылечился настойкой прополиса на спирту, которую сделала его тёща для полоскания больных зубов. Она поставила большую бутылку с настойкой в погреб, а зять потихонечку каждый день пил два – три глотка, больше пить он не мог, а то сжёг бы себе и горло и желудок.  Вот так и вылечился.
               РАЗБОЙНИКИ.

                В середине июля, наливая воду в поилку для пчёл, я услышала нежные мелодичные звуки « щурр – щурр – щурр». Подняв голову увидела стайку очень красивых птиц, показавшимися  мне сначала маленькими павлинами.  Брюшко у этих « павлинов» было голубое, спинка рыже – коричневая, крылья: голубовато - золотистыми. Птицы летали виражами над пасекой и длинными изогнутыми   клювами ловили на лету пчёл.  Таша стала кричать и хлопать в ладоши, чтобы прогнать птиц. Прибежал дедушка с ружьем и несколько раз выстрелил в воздух . Ружье было заряжено солью.  От набегов мальчишек на сад, которые не столько ели фрукты, как ломали ветки. Поэтому птичкам выстрелы вреда не причинили, а отогнать – отогнали.
                _ Это, внученька, щурки, разбойники. Они очень красивые, правда?
Кушают то, что поймают:  стрекоз, комаров, бабочек, жужелиц. Эти птицы любят насекомых, имеющих довольно опасные средства защиты – ос и пчел, которых в сутки  может съедать до 225 штук.
       Поймав крупное насекомое, птица ударами о землю или ветви деревьев убивает его, у жуков заодно обламывает жесткие крылья, а у пчел раздавливает жало, а потом проглатывает, не опасаясь укуса.  Так что красота опасна, - с улыбкой проговорил дедушка.

                Спасение трутней.

                В начале августа я с Борей заметили, как одни пчелы вытаскивают из ульев других пчёл и не дают им вползти обратно в улик.
                -  И, ребята, - протяжно сказала бабушка, - взяток кончился. Пчёлки избавляются от нахлебников. От трутней, старых пчёл, которые уже не могут работать. –
               Мы решили спасти несколько трутней. Они были больше и толще обычных пчёл, да к тому же ещё и не кусались. Отловив двух трутней в спичечную коробку,  весь день занимались ими. Накапав на стол немного меда, с интересом наблюдали, как толстячки насыщались, затягивая мёд через короткие хоботки. Утром трутни были мертвые.  Оказывается, вне стен улика не выживет ни одна пчела.  Они обогревают друг друга, что и позволяет им выживать.  Так что в отличие от человека одиночная пчела никогда не выживет на необитаемом острове.  Это, как и муравьи, термиты -коллективное насекомое с коллективным разумом.

       Повседневные дела.

          К ним относились уборка двора и помещений, уход за птицей и животными. Например, вечером в курятнике я осматривала все насесты и собирала яйца, снесенные за день курами. Раз в неделю приходила тетя Дуся, она собирала яйца для колхоза, который позже сдавал их государству. Принимали яйца за 6 копеек штука.Каждый вечер собирали яблоки и резали для коровы. Где – то раз в неделю стирали белье постельное, а также одежду. И хотя мы мыли ноги  каждый вечер в тазу с чуть теплой водой, превозмогая слезы от цыпок, которые страшно щипались от воды, стирать было трудно.  Грели воды на керогазе, а потом с помощью стиральной доски и хозяйственного мыла стирали. Очень, скажу вам, трудоемкий процесс. Высушенное белье гладили утюгом.

              Утюг заслуживает отдельного описания. Старинный чугунный утюг. В котором открывалась крышка, в середину утюга клали   сухие кукурузные кочерышки, которые поджигали и закрывали крышку. В специальное отверстие сверху ставили трубу и утюг дымился, как паровоз. Зрелище было незабываемое, но гладил он очень хорошо. Каждый день дедушка осматривал два – три улья, обязательно рядом  на скамеечке сидела бабушка, а также кто – нибудь из внуков. Мой младший брат Борис очень интересовался пчелами и  когда вырос, тоже завел себе пчел. Несмотря на то, что нам было очень хорошо, мы все - таки скучали по мамам, поэтому каждый день ждали почтальона и наперегонки бежали к почтовому ящику. Чаше всего там находили газету «Известия», которую выписывал дедушка. Газету почтительно отдавали деду, который, присев на лавку и одев старые очки с круглыми, как у Гарри Поттера, стеклами, принимался за чтение. Когда же в почтовом ящике оказывался заветный бумажный прямоугольник, то с воплями « Письмо, письмо» все бежали к бабушке и вслух несколько раз его читали. Потом читали ещё раз, вечером, для мамани и дедушка.

                Последний месяц лета.

                2 августа часто бывали грозы, что и не удивительно. Ведь это был день Ильи  - Пророка, а раньше – день Перуна, языческого бога войны древних русичей. Вечером этого длинного и необычного дня, на протяжении которого над всей станицей стояла зловещая тишина, какая бывает только перед началом грозовой бури в Воробьиную ночь, когда бог Перун* объезжает огненных коней, из - под копыт которых летят искры молний, а ржание перерастает в непрерывные раскаты грома, и льется ливень как из ведра.  После 2 августа вода в реке зацветала и становилась зеленой от мельчайших водорослей и дедушка запрещал купаться.  НО мы все равно купались и ловили рыбу.
             В начале августа приезжала мама и работа по управлению хозяйством и подготовке к зиме становилась эффективней.

                Кизяки.

        В быту сельских жителей, особенно довоенного и послевоенного времени, было много такого, о чем горожане даже и не слышали))))))))
            За год коровьих лепешек, которые каждый день убирали из коровника и база Зорьки, накапливалась целый небольшой холмик, в которой с энтузиазмом копались куры. Выбрав день потеплее, все   население двора, включая детей, принималось изготавливать кизяки. Они шли на отопление помещений  и очень хорошо горели в русской печи, давая много жара. Это было очень важно в степных районах, где не было леса.

           Вечером кучу вилами разбрасывали толстым слоем по двору,   добавляли сухой соломы и  заливали водой. Затем с чердака дома доставали «станки»: прямоугольные, сбитые из досок    ящички, причем не имеющие дна.   На одной стороне было сделано нечто вроде ручки, чтобы было удобно носить. «Станки» были разных размеров: маленькие – для детей, побольше для подростков и большие – для взрослых.   Рано утром эту «субстанцию» замешивали. Сначала вилами размокшие коровьи лепешки мешали с соломой, а потом ходили и толкли ногами в сапогах. Лучший вариант - это когда  приводили коня и конь все это «сырье» перемешивал при ходьбе по нему.  На коне  сидел обычно брат Сергей. Конь ходил по кругу и мял  это «сырье» с соломой. Наконец дедушка решал, что уже можно приступать к производству кизяков. Каждый брал свой станок, накладывал в нее эту смесь, прессовал, оглаживал с двух сторон на специальной доске и нес к своему заранее обговоренному месту, где мокрый кизяк аккуратно вытряхивался из станка, а « работник» спешил за новой порцией, стремясь сделать как можно больше кизяков. Если « сырья» было много, то приглашали и соседских ребят. Детям платили по одной копейке за один кизяк. И при расторопности можно было заработать около двух рублей. Причем платили как своим, так и соседским. По тем временам это были неплохие деньги для детей. Наконец исходный материал заканчивался, станки мыли и сушили. А кизяки сохли на солнце. Подсушенные кизяки складывали в пирамидки чтобы через них воздух протягивался, и там эти "кирпичики" досыхали, становились легкими.   Горели кизяки отлично,  давали хороший жар и долго держали тепло.

         Когда они высыхали, их складывали под навес и использовали для топки русской печки. Надо сказать, что никакой брезгливости не было, да и навоз успевал за год перепревать. Иногда там ловили медведок и отдавали курам, которые испуганно шарахались. Но подбегал петух и храбро с ними расправлялся, а потом кормил своих любимых жен. Мы тоже мылись и получали свою  «зарплату», предварительно пересчитав несколько раз «объем» проделанной работы. Взрослые нас никогда не проверяли, да мы никогда и не обманывали. Тогда это было стыдно и не «подобаюче».

            По вечерам в саду собирали яблоки. Т.к. там было не пахано и высокая трава, то яблоки падали и не бились. Яблонь было штук семь, всё, что осталось от некогда большого сада Я таких яблонь и яблок никогда больше не видела. Деревья напоминали скорее дубы. Мощные, высокие, с толстыми ветвями, усеянные яблоками. И сорта были удивительными ( конечно, возможно по – научному они назывались по – иному), но мы их звали: скороспелка, кучерявка, кисло – сладкие. Это были летние сладкие сорта.  «Белые» - эти яблоки могли лежать почти всю зиму не портясь и были очень сладкие, прямо мед. Были еще яблоки удлиненной формы, их звали «бочонки». Наверно, из - за того, что этот сорт всегда замачивали в бочке. Это только то, что я помню.
                Мы собирали сначала в ведра, а потом ссыпали в мешки. Четыре ведра, мешок. Подпорченные яблоки бросали в другие ведра. Их резали Зорьки, сушили на зиму ( сухофрукты».  Дня через два грузили мешки с яблоками на подводу и везли сдавать в сельский коопторг, где мешки взвешивали на больших весах. Стоило дешево – копеек 10 – 12 килограмм. Труд крестьянский тяжел, но ценился дешево.   
              Дедушка с ребятами занимались дровами,   чинили плетни, заборы, крыши. Деда уже начал косить клевер и люцерню на сено, надо было его переворачивать, чтобы не погнило. А моя задача была подсолнухи. Мне дали серп и я их жала. Они были очень высокие, а  шляпки большие и тяжелые. Я сначала срезала стебель, а потом шляпку. И то и другое в разные кучки. Потом шляпки переносила в сарай на постеленное рядно, пока они не высыхали. Через несколько дней палкой выбивала из шляпок семечки. Очень нудный и тяжелый труд, между нами говоря, к тому же я была одна. И я пела песни, которые   учила с листиков календаря. «Темная ночь», « Землянка». До сих пор слова помню.

                Маковей.

       По всему картофельному полю на огороде росли большие красные маки. Они цвели, затем лепестки облетали и оставались одни коробочки, которые спели под жарким кубанским солнцем. И так было везде! Для сбора мака был специальный день – Маковей, 14 августа. Дети очень любили этот день  Мы вооружались ножиками , ходили по огороду и срезали коробочки. А потом на чистую белую скатерть вытряхивали черные зернышки мака. Все ссыпали в большую чашку, чтобы он окончательно просох. С маком пекли пампушки, булочки. Помню, я любила есть мак с медом. И удивительное дело, на всю станицу не было ни одного наркомана. Хотя кубанские станицы были большие, с населением в несколько тысяч. А еще раньше каждый хозяин сеял себе делянку конопли, из которой  ткали грубый материал – рядно. Срезанную коноплю несли на речку, отмачивали в воде несколько, затем били специальными деревянными валиками и трепали,  чтобы получить нити.  У моей бабушки был специальный станок, на котором ткали коноплю. Ткань называлась рядно. И опять - таки никому и в голову не приходило, что это растение можно было использовать как наркотик. Вот такие тогда были «дикие нравы». Зато хаты и дома не закрывались, хозяева на огороде или ушли, а дверь не заперта. Воровства никогда не было. Ну разве что ребятня за яблоками в сад залезет.

                Где - то дней за десять до отъезда начинали копать картошку.  Картошки сажали много, копали вручную. Копали кусты картошки взрослые, а дети выбирала  ее из земли. Наберешь полное ведро и тянешь волоком до кучи, где высыпаешь, а потом бегом назад. Надо же помогать.  Копали два – три дня. Но каждый день выкопанную картошку перебирали. Совсем мелкая и сильно поеденная медведкой шла в «свинячую», варить поросенку. Более крупная шла в семенную, которая побольше – на зиму, на еду. А самая лучшая ссыпалась в хижинку для продажи. Из городов приезжали купцы и скупали. 12 копеек считалась хорошей ценой. Иногда брали по 10 копеек. Не хотите, найдем у соседей. Ещё приезжали меняли картошку на арбузы.

                Кукуруза оставалась, она вызревала где – то в конце сентября. Убирать её всегда приезжал сын мамани, самый старший из моих двоюродных братьев. Природа уже чувствовала приход осени. Из гнезд в коровнике и на веранде  дома выпорхнули птенцы ласточек и усиленно тренировались летать, домашние гуси  с разбега тоже взлетали и пролетев несколько метров, тяжело опускались на землю.  Приходила и наша пора уезжать от бабушки. Последний ужин при свете керосиновой лампы, последние ласки собак, последние разговоры. Будили рано, в четыре утра, было ещё темно, но надо было успеть на первый автобус, который шел в пять утра. И мы шли, спотыкаясь, глотая слезы, садились в  автобус, который вез нас назад, к жизни, от которой мы уже отвыкли.