Фиалка

Симптомы.

В последнее время часто проваливаюсь в прошлое.
Выныриваю — и опять тянет на дно.

В прошлом году зачем-то потащил жену в «Фиалку».
 Парк Сокольники, всё как тогда.
 Зашли.
 Я огляделся и через минуту сказал: «Пошли отсюда».
Она даже не спросила — поняла.

Всё не то.
Пафосно, дорого, стерильно.
 Ни следа той прокуренной, плотной, настоящей атмосферы — конца восьмидесятых, начала девяностых.
Нет бильярдной.
 Нет людей.
Где вы теперь, Вова Савоська, Костя Лупатый, Саша Шорин?

Саша Шорин… ведь это его вывел Станислав Говорухин в образе Стаса Сальского — того самого, из «Места встречи».
Вор-карманник.
Но не простой.
Последний из «бессребников», как тогда говорили.
  На похороны Шорина пришло много народу.
Садальский привез ящик «Camus» — сам играл эту роль, сам пришел отдать последнее.
 Не каждому артисту такое позволено.
 Не каждому вору — тоже.

Старею, видать.

А в ресторане, говорят, ещё сохранилось кое-что из той посуды.
Икорницы. Вазочки для мороженого — похожие на кубки.
Соусники с тяжёлой, размашистой надписью: «ресторан».
 Вазы для фруктов.
 Блюда из нержавейки — на них до сих пор подают шашлык, как при советской власти.
Я это помню. Руками трогал.

Есть там и легенда — стол Аллы Пугачевой. Справа от входа.
 Илья Резник в своей книге вспоминал: когда снимали клип «Осень», артисты бегали в «Фиалку» греться коньяком.
 Но старожилы говорят другое:
 Алла Борисовна приходила сюда ещё в середине семидесятых, после концертов в Зелёном театре.
 Усталая, своя.
И когда Глеб Скороходов делал с ней программу «Вспоминая Рождество», она сама попросила снимать здесь.
 Не в Останкино. Не в гостинице.
Здесь.

«Фиалка» — это ведь не только про Утёсова и Пугачёву.
Это ещё и про девяностые. Про людей, о которых вслух не говорят.
 В книге Николая Модестова «Москва бандитская» ресторан упоминается. Нынешние хозяева эту тему не любят, отмахиваются, переводят стрелки на сороковые годы: мол, сюда ещё тот самый вор-карманник хаживал — прототип садальского героя.
Легенда.
А то, что его друзья сидели за этими же столами уже в девяносто втором, — об этом молчат.

Но я помню.

Потому что я там был.
Не за легендой — за жизнью.
А её теперь нет.
 Осталась посуда, таблички и этот сладковатый запах нового ремонта.

Старею, видать.