Океан 1часть гл. 17-20

17. САМАРКАНД

Как давно это было и как быстро летит время...
Словно кусочек сахара, брошенный, в стакан с горячим чаем.
Тоже воспоминание из прошлого: скромная белая коробка из картона, и в ней несколько слоев, аккуратно уложенных рядами белоснежных сахарных кирпичиков.
На этикетке надпись: САХАР-РАФИНАД. Обычный советский дизайн, шрифт рубленый - синий по белому полю. Всё очень просто.
Из коробки кирпичики выкладываются в стеклянную сахарницу с мельхиоровым окладом.
Серебряная ложка с инкрустированной ручкой, в виде медвежьей фигурки,  / привет из детства, подарок "к зубкам/  разгоняет жидкость в граненом стакане, вставленном в подстаканник из семейного  сервиза - то немногое, что сохранилось из реликвий немецкой семьи, прибывшей на жительство в Среднюю Азию из  России, незадолго до революции 17 года.
Глава семейства Эмиль Браун был инженером-механиком и понадобился для наладки оборудования маслобойного комбината, работавшего на сырье из семян хлопка, который раньше выбрасывали после очистки хлопка-сырца.
Это была промышленно-хозяйственная инициатива немного странного и, в чём-то, гениального, Великого Князя Николая Константиновича Романова.
Впоследствии она принесла ему немалую прибыль, употреблённую, в том числе,  во благо развития Средней Азии.
Прозванный на Востоке Искандером, он не очень удачно начал карьеру, впав в немилость царской семьи, совершив легкомысленный и дерзкий поступок.
Тем не менее, сделав соответствующие выводы, довольно счастливо прожил свою долгую жизнь, находясь в туркестанской ссылке.
Во всяком случае,  умер он своей смертью,  в отличие от племянника - Николая II , императора российского,  судьба которого была незавидна и весьма печальна.

Церемония семейного чаепития, одна из немногих традиций, оставшихся с тех давних пор,  - ритуал, способный  передать секретный код, через простое и незатейливое  действо.
Пара кусочков сахара тает на глазах, оставляя лишь суетливые пузырьки и сладость, подаренную ароматному, терпкому напитку.
Через период все исчезнет, останется лишь  воспоминание, которое долго будет храниться среди прочих артефактов прожитой жизни.
Так же и со временем...  Все пропадет, растворится в суете будней, все кроме памяти.

Почему то я воспринял тогда это предстоящее поступление в самаркандский ВУЗ, как забавное  приключение.
Просто шутка, ни к чему не обязывающее,  путешествие в неведомое, - не более того.
В ту пору я коротал лето у Бабули и Деда в городе Н-ск, обложенном горячими песками пустыни Кара-Кум,  в тех местах, где небрежно запущенный в пространство плевок, высыхает на лету, редко достигая своей цели. Такая там стоит жара.
Но это летом, а зимой завывают вьюги, и холодно почти так, же, как в далекой от этих мест Сибири.
Это я помнил, еще из детства, когда самостоятельно отправлялся в детский сад, а потом, когда немного подрос, точно так же добирался до школы. Такое было воспитание и это никого не удивляло!

Обычное детство, незаметно перекатившееся в отрочество, а затем и в юность - время, когда нужно было принимать какие-то судьбоносные решения.

И вот это время настало для меня!

В один из бесконечно длинных, летних дней, когда неутомимое солнце, совсем не желая отдыхать, трудится  в здешних краях, до позднего вечера, Бабуля  достала из почтового ящика листок телеграммы.
Это было послание от моей матери, а в нем просьба отметиться на экзаменах в самаркандский  архитектурный  институт.
Именно так просила мама, ни на что более не надеясь.
Дело в том, что я уже учился архитектуре после школы - болтался полтора года в Ленинграде.
Сбежал из надменного и холодного, как мне тогда казалось, Питера, не выдержав его сырого климата и пронизывающих до самых печёнок стремительных ветров, каждую зиму прилетающих от берегов Финского залива. Эти ветра, гуляя по широким проспектам и проникая в каждую городскую щель, попросту выносили мой мозг.
Возможно и архитектура, как специальность, не очень приглянулась мне тогда.
Там же в Питере, пытался поступать в художественное училище, но не набрал нужных баллов.
И вот: опять - двадцать пять! Я уже собрался идти в армию, а после - снова в училище.  Хотелось всё-таки стать художником.
Жертвенная стезя мастеров кисти, почему-то очень сильно манила тогда!
Все эти канонические истории о взлетах и падениях художников Монмартра и Монпарнаса и сегодня ещё будоражат воображение.
Признаться я не спешил исполнить просьбу матери.
Убедила лишь, следующая за первой, телеграмма, а возможно - денежный перевод на «кругленькую» сумму.
Ну и, конечно, мольба самого близкого, как ни крути, человека! Не все же продается и покупается, в конце-то концов?
Для моей мамы, всё рабочее время составлявшей сметы строительства для крупной проектной организации, архитекторы были особой породой сверх человеков, находящихся на верху этой иерархической пирамиды. Они были, в её глазах, подлинными созидателями, в отличие от тех, кого снисходительно называли смежниками.
И вот, предлагая, якобы, увеселительную прогулку в древний город, она, на самом деле, вновь заманивала исполнить свою собственную мечту. И ей это удалось в итоге! / хотя элементарное стечение обстоятельств тоже сыграло свою роль/.
- О чем мечтал я? Виделось что-то неопределенное, скорее всего. Там, далеко за горизонтом предполагаемых событий.
Какая-то утопическая страна, представлялась мне - в ней живут замечательные люди, и совсем нет зла и насилия.
Я был романтик и идеалист, на тот период времени. Да и сегодня, пожалуй, остался таким же, с некоторыми поправками на возраст и приобретённый жизненный опыт.
Время внесло свои коррективы, как говорится, и от «былых мечт», остались лишь силуэты прежних горделивых намерений. Но что-то всё-таки осталось.

Не знаю, может быть, мама желала лучшего для меня, или это был последний жест отчаяния, прежде чем окончательно махнуть рукой на своего непутевого сына, но она была настойчива в своей просьбе.  Это выразилось в очередной телеграмме, доставленной через короткий период времени.
- Стою на коленях тчк Умоляю, тчк…  – телеграфно, но при этом весьма эмоционально и убедительно, обращалась ко мне родительница, не оставляя никакого шанса на сопротивление.
– Ну, какой сын устоит перед матерью, стоящей на коленях, хотя бы в эпистолярном жанре?
Словом, я поддался настойчивым уговорам и стал паковать свой скромный чемодан.
Какая разница: благополучно завалю экзамены, а там придет осень и Родина меня, надеюсь, не забудет. Успею я еще в эту армию?

Неисповедимы пути господни!

Как знать - не было бы той "благой вести" и моя жизнь, возможно, сложилась по-другому?
Но тогда случилось именно так, как случилось. Я купил билет и сел в самолет, благополучно доставивший меня   в новую жизнь о которой я вовсе не помышлял.
Да и ни о чём серьёзном я не помышлял в ту пору!

До сих пор  с улыбкой вспоминаю это свое пришествие в славный город Самарканд - колыбель всевозможных историй. Древних и не очень... Помните, одну из них: когда потревожили дух Тамерлана, раскурочив его могилу?
 И тут же началась Великая Отечественная Война!
Когда об этом роковом совпадении доложили Сталину, то перепуганный вождь велел скорее вернуть останки  грозного старца назад и завалить их тяжелой плитой – от греха подальше!
Или история с комплексом мечети Биби-Ханым? Развалины ее впечатляли даже спустя многие века.
Автора строений Железный Тимур, по преданию, ослепил, чтобы не мог больше создать ничего более величественного.
Такие времена и такие нравы царили тогда!
А Тимур был продуктом своего времени -   довольно жестокий и беспощадный мужчина. К тому же прихрамывал, страдал от многочисленных ран и был далеко не красавец, что его характер явно не улучшало.
Зато теперь числится в кондуите героев, и исторических ВИП-персон своей эпохи.
Повод для того, чтобы задуматься, глядя на нравы сегодняшние и те перемены, что охватили мир за окном.

Вернемся, однако, к мадам Амрус - нашей героине, отважно пустившейся в далекое и непростое путешествие на Восток.
Следуя моей рекомендации, она добралась, наконец, до Средней Азии. Путешествие свое начала с Самарканда, прилетев сюда на самолете из Москвы, как и задумывалось.
Всем известно, что этот город, ровесник Рима, основанный еще в 8 веке до нашей эры, всегда был местом Силы и значимых исторических событий.
Его строили и разрушали до самого основания, но неизбежно наступали иные времена, рождались новые люди, и новые великие правители отстраивали город – еще более прекрасным и величественным, несмотря ни на что.
Он назывался: Согдиана, Мараканда, Симескинт, прежде чем обрел свое нынешнее имя – Самарканд. Этот город стал вотчиной властителя мира Тимура из могучей династии Тимуридов. Сюда он свозил мастеров и ученых из всех завоеванных им стран.
Великий Шелковый Путь между Китаем и Европой, на протяжении 2х тысячелетий, проходил через Согдиану, являясь связующим звеном между двумя Цивилизациями.
Космический город по сути! Как славно, что когда-то именно отсюда начинался мой путь во взрослую жизнь.
Здесь я начинал учебу, тут познакомился с Ритой, как уже рассказывал в предыдущих главах.
С тех пор, прошло время и утекло много воды.

И вот наша героическая мадемуазель Амрус, пожилая девушка из далёкой Америки, со своим неизменным рюкзаком на плечах, вертит головой в смешных очках, задрав голову и, близоруко щурясь, оглядывает величественную, махину медресе Улугбека, что расположена  в самом сердце города, на площади Регистан.
Отойдя на небольшое расстояние, ловит в объектив фотокамеры величественный портал, украшенный геометрическими орнаментами керамических изразцов: изумрудно-бирюзовые мозаичные звезды образуют узор, символизирующий небосвод, а преувеличенно  огромная  стрельчатая  арка  входа, словно выстроенная  для племени людей-великанов, поражает любое воображение.
Регистан,  это место, где спрессовано время. Когда-то тут располагалась главная торговая площадь средневекового города, но со временем всё поменялось. Постепенно застраиваясь, она превращалась из торжища в средоточие религии, а затем - науки и культуры.
Начало этому процессу положил внук Великого Тимура – Улугбек. Являясь правителем Согдианы и искусным воином, он был, кроме прочего, выдающимся ученым своего времени, успешно развивал науку, торговлю и искусство.

Лично у меня такие места вызывают стойкие зрительные ассоциации. Со старинными часами, например, или водяным колесом - чигирь.  Я видел такие в детстве.  Его конструкция работает благодаря энергии реки - она вращает колесо с кувшинами по бокам, которые набирают воду из реки, а затем, достигая нужной точки, роняют её в жёлоб. По этим рукотворным артериям живительная влага устремляется к садам и огородам. Без воды, питающей растения, тут не было бы и жизни!
Вся история существования площади Регистан, похожа на такое древнее Колесо, словно воду, черпающее Время, которое питает собой ненасытную Вечность, не ведающую о таких понятиях, как Добро и Зло – всё идёт в дело, оставляя свой след!
Прошли столетия и теперь здесь гуляют многочисленные туристы с фотоаппаратами и смартфонами, а весь комплекс, огороженный по периметру невысоким барьером, внесен в список Юнеско, как мировое достояние истории и культуры.

Все это госпожа Амрус  узнала со слов местного краеведа, который встретив её  в аэропорту, сразу же поведал  много интересного и познавательного.
Наиль - так звали гида - недурно владел английским  и хорошо знал историю города.
Этого Наиля, кстати,  «подогнал» я, разыскав в социальных сетях своего давнего знакомого, которого помнил еще с институтских времен.
Выслушав все это, госпожа Амрус  попросила  еще об одной услуге.
Дело в том, что связавшись с рекомендованными мной людьми, имеющими доступ к историческим архивам, она обнаружила, затерявшийся было, след Карла Лонгефельда, который вел именно в Самарканд. Это была большая удача, которая порадовала и меня в том числе.
Выяснилось, что в одну из своих инспекционных поездок, Карл познакомился в местном художественном фонде с девушкой по имени Клара - она увлекалась живописью, поэзией и революцией.
Между ними случилась любовь.
Впрочем, произошло это, конечно же, не сразу. Вначале было просто сотрудничество.
 
Клара, помимо своих поэтических занятий, согласилась вести кружок рисования в местном Дворце пионеров, а Карл Лонгефельд обещал посодействовать в приобретении оборудования и наглядных пособий для детей. С помощью своих московских связей ему это удалось в полной мере.

- Да, конечно, я знаю это место – сказал Наиль, рассмотрев протянутую бумажку с изображением схемы маршрута. - Это худфонд, там у меня знакомые работают.
- Тут недалеко совсем – не откладывая в «долгий ящик», они сразу же отправились по указанному адресу.
Миновав площадь, Наиль, в сопровождении госпожи Амрус, свернул на улицу, ведущую к местному отделению Художественного Фонда Узбекистана.
На, слегка покосившемся кирпичном заборе, висела линялая вывеска с надписью «Худфонд УзССР».
Этот раритет находился  тут ещё со времён развалившегося СССР. Давно уже чья-то ловкая рука, нарисовала между буквами - «у» и «д», другой знак, и теперь, когда-то весьма солидное, название учреждения обрело неприличное звучание.
Никого это, впрочем, особо не волновало.
Никаких «худфондов» давно уже не существовало в помине. Начальство исчезло, а простому люду было всё равно: висит себе доска, прикрывая дыру в заборе, и пусть висит дальше, пока очередной проверяющий, случайно не обнаружит в этом явлении угрозу для себя лично.
В этом, кстати, проявлялась и некоторая философия Востока - не делать лишних телодвижений пока это возможно. Энергию тут привыкли беречь, как и дефицитную влагу.
Вдоль забора с «неприличной» вывеской была проложена коммуникация, в виде траншеи для орошения, называемая тут - арыком.
Целая сеть этих траншей опутывала древний город ещё с незапамятных времён.

Растущие вдоль арыка с прохладной журчащей водой, чинары давали надёжную тень, охраняющую, всё окружающее пространство, от летней жары.
Навстречу, нашим путникам, шли жители города, груженные бумажными пакетами и хозяйственными матерчатыми сумками. Совсем неподалёку располагался городской рынок, по- местному – базар.
Улица являлась пешеходной магистралью, соединяющей две части Самарканда - старый и новый город - и народу тут было много всегда. 
Люди с любопытством поглядывали на забавную фигуру мисс Амрус, сразу узнавая в ней чужестранку.
Со своим, торчащим за спиной  рюкзаком, похожим на верблюжий горб, фотоаппаратом на плече, и смешной тирольской шляпой, увенчанной пером, она совсем не вписывалась в местный колорит.
Со лба отважной путешественницы обильными ручьями стекал пот, и единственным желанием было:  закончив, наконец,  дела, сбежать от этой жары в спасительный уют гостиницы, обещавший кондиционер, диван и прохладный душ, если верить рекламному проспекту и утверждениям ее спутника Наиля.

- Карл Лонгефельд? – переспросил директор фонда, когда госпожа Амрус добралась до его кабинета. – О, это ведь наша местная знаменитость!
А вы, уважаемая, простите, кто будете? – высокий человек, с копной седеющих волос, аккуратной бородой и непривычно пышными для азиата усами, живо поднялся из-за стола.
Он близоруко щурился, разглядывая этот странный персонаж, в лице госпожи Амрус, появившийся тут нежданно – негаданно.
Одев очки, болтавшиеся на шнурке, немного прозрел.
При этом, не переставал улыбаться и кланяться, гостеприимно прикладывая правую руку к груди, как это принято делать на Востоке, показывая своё гостеприимство.
Ибрагим-ака - так звали директора - был довольно строен и подвижен для своих лет.
Узнав от Наиля, что мадам - журналистка из Америки, засуетился еще больше.
Отыскав, в ящике стола, ключи, он повел гостей в комнату, которая являлась складом материальных ценностей и неким подобием мемориального музея одновременно.
Тут в углу, слегка припорошенные пылью, стояли два небольших стенда, посвященных Карлу Лонгефельду, и заодно жизни самого фонда за обозримый исторический период.
Судя по фотографиям, история тут замерла лет десять тому назад.
К обтянутым тканью планшетам, обычными канцелярскими кнопками были прикреплены пожелтевшие фотографии, письма и вырезки из газет, довоенного еще периода.
В левом верхнем углу, одного из них, располагалась большая фотография самого героя будущих расследований, помещённая в обычную рамку.

Жадно прилипнув к экспонатам глазами, журналистка слушала перевод Наиля, торопливо записывая в блокнот, то, что успела понять из сказанного.
Затем, достав фотоаппарат, запечатлела ракурсы и ближние планы, вместе с набежавшими на новость сотрудниками учреждения, сумевшими пробраться в кадр.
Госпожа Амрус была очень довольна, тем, что увидела и узнала. Наконец-то она была в деле, о котором давно мечтала - тут чувствовался масштаб и значимость предстоящих изысканий, что сильно подогревало её амбиции!

Когда вернулись в кабинет директора, последовало ритуальное чаепитие, от которого, как выяснилось, нельзя было отказаться, чтобы не обидеть хозяев.

Выяснилось, что в Самарканде Карл провел целых пять лет перед войной. Это были годы счастья и плодотворного труда. А потом началась Война. Со своими немецкими корнями и неопределенным на тот момент статусом, у Карла Лонгефельда  было мало шансов для  того,  чтобы  выжить. Несмотря на очевидную лояльность к советской власти, он был вскоре  объявлен  шпионом  и  неизбежно  «загремел»  в  тюрьму.
- Об этом вам лучше расскажет его дочь. Она, кажется, еще жива. Я напишу записку и дам её адрес – сказал на прощание директор художественного фонда, любезнейший Ибрагим-ака, улыбаясь и довольно шевеля своими выдающимися усами.
Как выяснилось - такие же носил Карл Лонгефельд, в тот период когда юный Ибрагимка бегал к нему на занятии по ИЗО в местный Дом Культуры.
Это здание, ранее принадлежавшее местному богатею сбежавшему в Англию, и теперь ещё стоит в центре Самарканда, как памятник колониальной архитектуры и напоминание о былых временах.
Визит к дочери легендарного художника решили отложить, а пока изрядно уставшая госпожа Амрус, в сопровождении Наиля, отправилась на поиски своей гостиницы. Впрочем, благодаря его помощи, найти объект не составило труда. Отель «Восточная звезда» находился совсем недалеко от площади Регистан и худфонда, который они посетили.

На следующий день, когда пунктуальный Наиль появился в назначенное время, госпожа Амрус  уже была готова  и с нетерпением ждала своего помощника, предвкушая грядущие события.
Поиски дочери Карла Лонгефельда не заняли много времени - она проживала в обшарпанной советской пятиэтажке на окраине города, куда без труда добрались на такси.
Дверь им открыла сухонькая старушка, представившаяся Мартой Лонгефельд. Это была дочь Карла и Клары.
/ Благодаря известной скороговорке, эти имена сочетались друг с другом и были немного созвучны магическому - Ин-Ян/

Марта плохо помнила своего знаменитого отца, но, тем не менее, всю жизнь посвятила служению его памяти. Небольшая квартира была похожа на настоящий музей. По стенам висели картины, а на стеллажах и книжных полках хранились собранные семьей альбомы и монографии, некоторые из которых были посвящены творчеству самого Карла. Но в основном, это были альбомы о художниках и обо всем, что связано с искусством. Это был настоящий Храм Искусства, а дочь Карла Лонгефельда, видимо, являлась его жрицей и хранительницей культа.
Когда отца арестовали, Марте было всего четыре года, и она всю жизнь прожила без него, тем не менее бережно храня его память и немногочисленное наследие.

Клара же, после ареста мужа, так и продолжала работать преподавателем рисования.
Жили очень скромно, но, как говориться, - достойно.
На вопрос: где же упокоился прах её отца, Марта ответила, что произошло это в военно-трудовом лагере на севере Казахстана.
Обвинение в шпионаже тогда все-таки удалось снять, благодаря ходатайству многих влиятельных людей, знавших Карла, как подвижника и друга Луначарского, которого в Узбекистане всегда чтили - одна из улиц в Ташкенте долгое время носила его имя. Всё это помогло спасти его от неминуемого расстрела.
Но за колючую проволоку он, тем не менее, угодил. Со временем лагерь удалось заменить на поселение.
Марта, как и ее родители, выучилась на художника и всю жизнь рисовала скромные натюрморты и азиатские пейзажи, преподавала в школе. В советское время была принята в Союз художников, получала небольшие заказы, а во времена новейшие жила на скромную пенсию, да с небольших заработков от продажи своей живописи.
Госпожа Амрус купила у нее пару пейзажей и «Натюрморт с грушами и виноградом» - фруктовая композиция на фоне цветастой драпировки. Этим, скорее всего, хотела поддержать материально – большой художественной ценности работы Марты, увы, не представляли.
На вопрос: не желает ли она продать картины отца, хранящиеся в квартире, ответила вежливым, но твердым отказом.
– Если только в какой-нибудь приличный музей. Не для денег… Не подумайте! Эта поразительная скромность и порядочность советских интеллигентов, ныне почти безвозвратно утерянная, была очень трогательным жестом.
На прощание Марта подарила мадам Амрус  несколько фотографий, в том числе с изображением камня-обелиска, стоящего неподалёку от общей  братской могилы. На этом огромном булыжнике, напоминающем голову медведя/символ Берлина!/ и  увековечено имя Карла Лонгефельда – немецкого художника из далекой Америки, беззаветно влюбленного в советскую Россию и умершего от туберкулеза в трудовом лагере,  для репрессированных властью лиц,  в казахской степи, неподалёку от поселения Джезказган..

«Я нахожусь теперь в стране Узбекистан, здесь очень много солнца, фруктов, хороших, добрых и приветливых людей…» - сообщала мне мисс Амрус,  в своем очередном электронном послании.
Выяснилось, что она всерьез взялась за исследование биографии Карла Лонгефельда,  и ради этой цели объездила многие места  -  добралась даже до  Северного Казахстана. Затем вернулась в Самарканд и проживает теперь в гостинице, собирая  материал для своих будущих литературных трудов.
Уже набралось на приличное эссе, которое собирается прислать в «Вестник Джорджтауна».
Надеется на скорую публикацию в одном из ближайших номеров. И это только начало.
Я искренне порадовался за госпожу Амрус, полагая, что все у нее получится.
В сущности, она была славной американской теткой, если не обращать внимания на некоторые экзотические свойства характера этой старой девы.
Но кто из нас не грешен?
 /«Кто из вас без греха, первый брось на неё камень» - сказал Учитель./



18.  ПАРК  ЛЕНИНА

Окунуться в стихию иностранной/американской в основном/ литературы помог случай. Мне однажды пришлось зимовать в Н-ске, городе своего детства, и ничего не оставалось делать, как, коротая время, вновь заглянуть в недра массивных  книжных шкафов, где бабушка хранила  главные свои сокровища - книги.

Прилетев в Н-ск, и едва спустившись с трапа самолета, я тут же отправился в городской  парк, где прошли  мои юные годы,  и  который  я, по праву,  считаю    своей  колыбелью  -  тут  все  начиналось когда-то.
Хотелось нащупать  новую точку отсчета,  вместо прежних, внезапно утерянных, на тот момент времени,  жизненных  координат.

Парк имени Ленина был похож на все парки Советского Союза, где культурно-развлекательная функция непременно сочеталась  с  мощной  социалистической идеологией и пропагандой.
Об этом думали и над этим трудились весьма талантливые и изощренные в своих методах люди.
Концепции, созданные и опробованные в Москве, затем тиражировались и распространялись по всему Союзу.
Конечно, основную нагрузку  обычно несла  Центральная площадь любого города с  непременной статуей  вождя  и огромными портретами членов Политбюро – эдакий величавый  иконостас, новой религии  из которого, словно из колоды карт периодически вынимали одних «апостолов», заменяя их другими.
Народ не сильно обращал на это внимание, довольствуясь железобетонной прочностью  главной  схемы: Бог отец + Бог сын, которую начал толковать по-своему, изъяв из обихода  понятие «святого  духа», который нечем было заменить. Разве что бутылочкой «беленькой» на обеденном  столе?
В дни всенародных празднеств,  поклонившись  новым «иконам», и выслушав партийных проповедников, бойко вещавших с каменных трибун-амвонов,  народ  дружной толпой, превращавшейся в ручейки, стекал в парк, где его поджидала уже идеология-лайт, которая всеми способами  указывала на  преимущества социалистического уклада жизни перед капиталистическим, который постоянно «загнивал», но никак не рушился.
В этом сильно помогали транспаранты,  иллюстрирующие  здоровый образа жизни, достижения физкультуры и спорта, а так же лаконичные списки  основных постулатов социалистической морали, изложенные лаконично, но доходчиво. Вся эта «наглядная агитация» рисовалась художниками-оформителями, в коих,  какое-то время, числился и ваш покорный слуга, зарабатывая деньги, чтобы кормить семью.
Эта профессия,  помимо средств  к существованию, дарила иллюзию  свободы.
Не нужно было, с утра до вечера, торчать в каком-нибудь скучном присутствии, протирая штаны, и  украдкой коситься  на циферблат часов, в ожидании конца рабочего дня.
Весь этот антураж советского народного праздника, был придуман довольно хитро, и занял в сознании населения, то место, где испокон века размещались такие канонические фигуры, как: Бог, Царь и Герой, с определенным перечнем функций и услуг, которых ждали от них простые люди.
Взамен они готовы были служить: верой, правдой, и не щадя живота своего!

Попадая из торжественно-монументального окружения площадей и проспектов в парковую атмосферу народного балагана, люди расслаблялись: пили пиво, курили папиросы «Казбек», «Шипка» и «Беломор Канал», грызли семечки, запросто сплевывая кожуру прямо под ноги, мужчины флиртовали с дамами, и все вместе они наслаждались звуками духовых инструментов, доносящихся из оркестровой раковины в глубине центральной аллеи.

Все это, каким-то образом, существовало одновременно и параллельно  со  скепсисом,  пофигизмом  и юмором/ не исключая искренний патриотизм/, - возможно  свидетельствуя  о  физическом  здоровье  и  крепком  духе простых людей?
Отсюда родилось выражение: Мне как-то параллельно, знаете ли…
Что можно перевести: да плевать я хотел на все эти ваши сложности.
- Живы будем, не помрём!
Так и жили: параллельно всем смыслам, легко перетекая из одной эстетики в другую.
«Как дела, Василий? Отлично, Константин!» - пели герои известной советской песни.
Поначалу музыканты, рассевшись со своими духовыми инструментами,  в  оркестровой раковине парка, исполняли пьесы патриотического характера, а уже ближе к вечеру, когда не возбранялись и танцы, звучали легкомысленные композиции зарубежных и отечественных авторов.
«Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня?!» - доносилась до слуха популярная песенка-шлягер…
И народ танцевал, хмелел и  искренне верил, что, действительно: « жить стало лучше и жить стало веселей!», - как уверял их загадочный усатый вождь, со своей хитрой улыбкой осетина.
«Лишь бы не было войны!» - это было главным лейтмотивом для людей недавно переживших тяжелую бойню.
Ну, а для нас – поколения, родившихся  в 60-е  и знавших о войне лишь понаслышке, - Парк, со временем,  наполнился совсем  иными смыслами. Меньше стало идеологии, и поутих звон литавр, поредел пантеон усатых гипсовых вождей на центральной аллее, поменяли свой угрожающий и воинственный тон лозунги и транспаранты, перейдя на язык громких, но, по сути, пустых обещаний, с непременными заверениям о скорой победе коммунизма, про которую никто уже всерьёз не думал.
Парк стал просто местом отдыха горожан – не более того! И это всех устраивало.

Разросшийся, с тенистыми аллеями, и  заповедными уголками, полностью укомплектованный атрибутами советского паркового дизайна, от скульптур - пионеров, оленей  и  девушек с веслом, - до колеса обозрения и, выполненных в стиле "фанерного" барокко, павильонов  кафе и будочек мороженного, он стал, что называется, - "культовым местом", полюбившимся всем жителям города.
Тут  можно было удовлетворить любые мальчишеские потребности: от игры в казаков-разбойников, с догонялками, и стрельбы в тире,  до похода "всей улицей" в летний кинотеатр.

Впоследствии  круг интересов пополнили романтические отношения с девочками: вздохи на скамейках, взаимные рукопожатия и торопливые робкие поцелуи, но это всё,  уже значительно позже.
Это был наш «детский мир»  -  словно тихая заводь, образовавшаяся рядом с речной  стремниной, - где мы готовились к моменту встречи с настоящими  стихиями  и вызовами Большой Жизни.
В один прекрасный  /или не очень?/ день она подхватит всех нас  и  унесет вперед - к иным берегам, странам и континентам.
- А, помнишь? – доносится теперь из Америки, Германии  или Канады.
Это голоса тех,  кто выжил, миновав  бурные пороги и водопады  неожиданных обстоятельств.
А кто-то не смог и пропал, уничтоженный Молохом Перемен.
- Иных уж нет, а те далече…
А помнишь наш Парк? – спрашивает из Израиля долговязый Изя Самончик, которого часто били девчонки.
Что он с ними не поделил, для меня до сих пор  большой вопрос!
Мы звали его Шнобелем, за длинный конопатый нос, который он, возможно, слишком часто совал в дамские секреты.
Теперь, дед и отец многочисленного семейства, судя по фотографиям в профиле Фэйсбука.

В таких местах, как этот старый парк, хранящий секреты, воспоминания, словно волной накрывают меня и уносят в прошлое – хочу я этого или нет.
Я и не сопротивляюсь, получая временное облегчение, словно ловец жемчуга, вынырнувший на поверхность, чтобы глотнуть свежего воздуха, передохнуть и набраться сил.

В этот раз посетить Н-ск, кроме желания увидеть родных, меня вынудили странные и немного нелепые обстоятельства.
Я привез с собой известие о том, что почти исключен из института.
 За что? Да практически - не из-за чего!
По нынешним временам,  история  вообще не стоила выведенного яйца.
Но тогда…
Дело в том, что я имел наглость устроить персональную выставку, не санкционированную институтским руководством.
Не посоветовался - с кем надо – и допустил так не любимую советским начальством «самодеятельность».
Вот и дали мне за это по шее, чтобы другим было неповадно.
Конечно, какое-то время я ходил в героях, и слава летела впереди по всему городу.
Но триумф был недолог. Технология всего этого процесса была тогда отработана до блеска.
Бюро райкома, вызов в комитет комсомола, строгий выговор за внесением в личное дело, заседание кафедры рисунка с соответствующей резолюцией.
Нужно было: каяться и обещать, хныкать, лизнуть, наконец, кого следует и куда надо...
Ну, и так далее.
Умные люди посоветовали взять академический отпуск, что я и сделал. Может быть, рассосется со временем - подумал я тогда. Так оно и вышло, в конце - концов. Дело тогда уже шло к Перестройке,  и времена настали более травоядные, несмотря на отдельные  «эксцессы».

Словно раненый зверь, я приполз в «родовое гнездо», чтобы зализать душевные раны.

Покинув Парк,  - место детских воспоминаний и своё Место Силы, я, продолжая цепляться за островки памяти, подтягивал к конечной цели путешествия, своё бренное тело, наполненное  тревогой  и  свинцовой тяжестью всего, что  недавно пережил.

Нужно было избавиться от тяжёлых воспоминаний / нет желания перечислять тут череду унизительных процедур, через которые пришлось пройти/, осмыслить, разложить по полочкам, свои мысли, чтобы все это лежало там до поры-времени, а не валилось на голову в виде  лавины, вызванной внезапным землетрясением или обильными горным дождём, когда  нужно отойти в сторону или, скрывшись за крепкой  скалой, переждать натиск стихий.
Отдохнуть, набраться сил, и  двигаться дальше – вот что было необходимо тогда.
Наполненный  мыслями и воспоминаниями, внезапно нахлынувшими на меня, я, словно осьминог, выброшенный волной на пологий  берег, разбрасывая щупальца памяти, полз по знакомой улице, к дому, где когда-то появился на божий свет.
Больше всего хотелось поскорее явиться: "пред светлы  очи" любимой бабушки - старой и мудрой «черепахи Тортиллы»,  персонажа известной сказки про Буратино.
Чтобы вручила мне «волшебный ключ» от собственной души. Ну или хотя бы помогла найти его, подсказав дорогу.
Такое уже случалось, не раз и не два.
Даже когда была далеко, она умудрялась помочь - одной лишь памятью о себе.
Как это ей удавалось - трудно сказать. Всё дело было в любви, наверное?
Великая это сила, что ни говори..

Мои ожидания сбылись: Бабуля оказалась на месте.
Как на месте было все, что наполняло благодатью и светом моё счастливое детство.
Перемещения между креслом - а, ля «Ульянов Ленин»,  затянутым в чехол из светлой бязи/ как на картине советского художника Бродского/, и книжным шкафом, принесли успокоение, вернув утраченные было ценности.
Тихий шелест страниц, запах кожаных переплетов, бисер слов, нанизанный на шелковые нити вечности, подобно янтарному оберегу, подарили душевное тепло и уверенность в завтрашнем дне.
Ровный свет истины снова пробивался сквозь зашторенные окна.

В романе американского писателя Торнтона Уайлдера, ученый, по сюжету  - знаток и ценитель Беркли -  кочует из одного ньюпортского семейства в другое. Обучая детей, он попутно описывает  местные нравы, где суровая пуританская мораль пыталась ужиться с реальностью Нового света.
Вековые традиции, перевезенные на американскую почву из теплиц Старого света…
Солнечные лучи, струясь, освещают спокойные ясные лица - все понятно, просто, и столь же незыблемо, как американская Конституция, написанная много лет тому назад.

Курт Воннегут, ловко орудуя ножом и вилкой сатиры, разделывает  тот же традиционный американский пирог, только перевернув его наоборот и  сопровождая скабрезными, на грани фола, рисунками.
Доктороу  насвистывает  меланхолически-игривый регтайм, купаясь в стихии роскошных англо-саксонских словесных синкопов.

Вместе с авторами и героями, рассказанных историй, я плыл в этом потоке, растворяясь и живя в нём, словно сам, становился персонажем кем-то написанного романа.
Великая литература приняла в себя, смывая копоть и сальный налет, оставляемый едва чадящей, в отсутствии  "кислорода свободы",  действительности.
Любимая бабулька  была лоцманом корабля, переплывающего через эту длинную и скучную зиму.
Своими маленькими, но сильными и ловкими ладонями, она удерживала руль и помогала выбрать верный курс. Мы вместе выплыли из той унылой зимы, и она, в который уже раз, торжественно вручила "золотой ключ», которого мне так не хватало, чтобы открыть запертые двери.
А вскоре снова появилось солнце, ожили птицы и свежий ветер перемен осторожно шевелил тюлевую занавеску, пропускающую свет в сонное жилище.
Прорвавшись сквозь мутную амальгаму испорченного времени, я заглянул в зеркало собственной души, и с удивлением обнаружил, что оно, пусть и с трудом, но способно еще реально отражать мир вокруг.

Однажды утром, окончательно вынырнув из потоков всегда полноводной реки Стикс, я вдруг понял, что жизнь продолжается, и время, пусть со скрипом, но движется вперед.
Вместе с этим открытием появился нестерпимый зуд, вынуждавший к перемещениям в пространстве.
Я стал выходить из дома и бродить в окрестностях, пытаясь найти знаки, посылаемые природой и судьбой.
И я находил их,  эти символы перемен:  пробивающиеся  сквозь асфальт упрямые  ростки деревьев,  траву,  робко зеленеющую по краям арыков, муравьев выползающих из тёмных нор, - ближе к полудню, когда солнце подбирается к зениту, согревая влажную землю.
Медленно передвигаясь, насекомые пытались покорить ствол древнего карагача, чтобы летом разместить тут свои угодья, населив их тлёй, дающей сладкое молочко для прокорма родного муравейника.
Истерзанное зимними ветрами дерево, уже предъявило  весне свои распускающиеся  почки - эскизный проект будущих резных листьев, которые сформируют роскошную и густую  крону – пристанище для муравьев, птиц и прочей живности.
Всем хватит места в этой коммунальной квартире, открывающей свои двери каждую весну.

Постепенно я, в своих прогулках, уходил всё дальше и дальше от дома, в котором просидел безвылазно несколько месяцев.
Однажды, за последним поворотом городской улицы, упирающейся в пустыню, я обнаружил заброшенный вишнёвый сад.
Он врос в территорию старого кладбища, приютившего этот небольшой оазис жизни, и будто бы спорил с могильными плитами, оградками и крестами – вечными символами смерти – показывая пример жизнелюбия и стойкости.
Стартовав раньше всех, он взорвал лазоревое небо ослепительно чистым, роскошным фейерверком своих цветов, провозглашая победу весны над зимой, а жизни над смертью!

И мне сразу же захотелось вырваться из липких объятий своего прошлого, чтобы так же легко и просто салютовать этому безоблачному небу, приветствуя свою будущую жизнь.

Возможно,  именно тогда и зародилась эта странная  любовь и мечта  о далёкой Америке?
Разумеется, выдуманной, а не реальной.
И, конечно, эта любовь была сопряжена с неизбежным разочарованием, которое  постигло   меня / и не только меня/ впоследствии.
Это нормально.
Так было с замечательным растением АНАНАС.
- Что такое ананас? - спрашивал я у всезнайки Деда.
- Это когда дыня и клубника вместе - отвечал он, мечтательно прикрывая глаза, словно вспоминая далёкое послевкусие заморского плода, отведанного когда-то в молодые годы.
Когда я впоследствии попробовал это чудо природы, оказавшись в Москве, оно совсем не показалось мне таким уже замечательным. Как и многое другое, впрочем.

Любовь к Америке - проросла в моем сознании,  благодаря великой американской литературе, скорее всего.
Сначала книги  про индейцев, и колонистов: от Луи Буссенара и капитана Майн Рида, а затем уже - Марк Твен, Теодор Драйзер, Доктороу  и  другие, и прочие…
Ну,  и, разумеется,  Эрнест Хемингуэй - мужественный воин, путешественник и мыслитель. 
Курт Воннегут – пересмешник и умнейший балагур. 
Селинджер, подаривший миру вечно рефлексирующего подростка Холдена Колфилда, каковыми и мы себя почувствовали в свое время.

Все думающие молодые люди от Нью Йорка, до Москвы, Парижа и Ташкента, ощущали себя немного – «над пропастью во ржи».
Все, кому тогда надоела эта «липа» и сплошное вранье, окружающего нас - неискреннего, подлого и глуповатого, как нам казалось, мира взрослых.

Мы выросли, надеясь, что «Америка нам поможет» избавиться от советской ЛИПЫ. Но этого не случилось.
Возможно, потому, что в Америке ее тоже предостаточно – было и есть - этой самой ЛИПЫ?
Или каждый должен сам разбираться со своей ЛИПОЙ и собственным ВРАНЬЕМ,  не надеясь на: дядю, тетю, бога, или  маму-Америку?
Скорее всего, так  оно и есть. Наверняка так!



19. МАДАМ СВОНСОН

И вот тут неожиданно, вновь, появилась Рита. Как когда-то...
- «Чего ты дуешься?» - помнится, сказала она после долгого своего отсутствия, еще в самом начале наших отношений.
Приблизилась вплотную и, заглянув в глаза, быстро поцеловала в губы, разом уничтожив все обиды и недоразумения, как это умела делать только она. Сделалось даже немного странно, а действительно ли стоит так долго обижаться на явление, которое вполне можно отнести к природным стихиям?
Недаром, ведь всем тайфунам, давно уже, дают только женские имена.

Однажды вблизи моего скромного жилища, появился роскошный автомобиль с ливрейным водителем.
Зачем были нужны эти аристократические причуды, я так и не понял. А она не поняла - что в этом такого?
Видимо, это был уже привычный для нее стиль жизни. Так принято у тех, кто проживает в районе Пескадеро, - они просто могут позволить себе эту удобную опцию. Своего рода визитная карточка, или банкнота с множеством степеней защиты, как у всех приличных государств, ассигнации которых пользуются спросом.

"Здравствуй, дорогой, не соблаговолишь ли посетить мое скромное жилище сегодня в четыре часа пополудни? Твоя Рита Свонсон, с любовью " - было написано на открытке с видом на Каньон.
Такую картинку, наверное, регулярно наблюдают пролетающие в небесах орланы, глядя сверху - вниз сквозь пелену летящих над Океаном облаков.
Для птиц это привычное зрелище, а мне было интересно взглянуть на ближайшие окрестности с непривычного ракурса, запечатлённого на лицевой стороне открытки.
Глянцевая картонка приятно пахла, а водитель, передавший мне это послание, был похож на молодого Мастрояни, только что сделавшегося знаменитым - уже появился определенный лоск, но глаза еще выдают вчерашнего мальчишку-провинциала.
- Кино и немцы... Ты попал в кинематограф, Марк! У них не забалуешь. Но...
 До "четырех пополудни" было еще целых шесть часов!

- Э... Как вас зовут, любезный?
- Антонио, сэр!
- Очень приятно - Марк, - я протянул ему свою ладонь.
- Взаимно, сэр! - Антонио, торопливо сдернул белую перчатку и ответил рукопожатием, улыбнувшись такой знакомой, всем почитателям итальянского кинематографа, улыбкой. Я на секунду почувствовал себя рядом с камерой великого Лукино Висконти, управляющего процессом съёмки.

- Дело в том, что я не знаю, как добраться... До имения госпожи Свонсон. Вы заедете за мной... Э... В назначенный час?
- Разумеется, сэр!
- Меня зовут Марк
- Да, мистер Марк, я запомню. Я буду здесь без пятнадцати минут четыре. О кей?
- Да - о, кей. Конечно! Я буду ждать.
Антонио сел за руль роскошного Понтиака, завел мотор и, лихо, развернувшись, укатил в сторону Ошен-авеню, пересекающую Сан-Антонио авеню - она вела к Пескадеро-каньону, где проживала вновь ставшая для меня относительно доступной, хотя и не менее загадочной, Рита Свонсон.
А я, как и собирался, побрел к побережью, нацепив шорты и ковбойскую шляпу,/ защита от солнца/, приобретенную на местной распродаже.
На плече болталось махровое полотенце с изображением известного всем кролика, символа плодовитости и ещё кое чего; мятая футболка неопределенного цвета, прикрывала верхнюю часть туловища, скрывая мою позорную нездешнюю белизну.
В общем, вид, как мне казалось, вполне аутентичный, если не считать отсутствующего загара, который я только собирался приобрести в ближайшее время.
Океан был ласков и спокоен, как лев, задравший накануне крупную антилопу и, обожравшийся свежим мясом на целую неделю вперед.
Он тихо и сыто урчал, посылая к берегу очередную порцию лазури; нежно облизывал берег своими широкими и длинными языками, оставляя блестящие следы на мокром песке.
Народу возле океана, несмотря на отличную погоду, было немного и это радовало, обещая относительное уединение.
Выставленные на песок шезлонги, вместе с полосатыми зонтами, бросали косые тени, пытаясь спасти людей от полуденного солнца.

Иногда, несмотря на возраст и прожитые годы, может показаться, что жизнь только начинается. Так удачно все складывается и внутреннее состояние совпадает с предложенной взору картинкой, что возникает иллюзия, очень напоминающая начало другой жизни – той, о которой всегда мечталось. И кажется, что если сильно постараться, то все еще можно успеть и до всего дотянуться!
Тот день выдался именно таким - от начала и до самого конца, - когда лишь ночь может поставить точку, завершившую эту длинную и красивую мизансцену, сотворённую самой природой.
Хотя, возможно, это была лишь очередная постановка, того самого затейника-режиссера, что преследовал меня всю жизнь, начиная с самого детства – соберёт красивые декорации, но стоит отвернуться, или попросту зазеваться, как ничего уже нет и в помине – обычный фокус, основанный на иллюзии.
Но, на этот раз, приятная и вполне себе убедительная получилась постановка?
А жизнь, по сути, и есть череда перфомансов, которые радуют или разочаровывают нас поочерёдно.
Мы сердимся и впадаем в уныние, а затем вновь рады следующим мечтам и новым обманам.
 /Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад! /


И так до самого финала, когда вам, наконец, выдают билет в одну сторону - уже без всякого шутовства, и, не сильно размышляя, как вы к этому отнесетесь. Ваш судорожный, или, напротив, величавый, протест никому не интересен, увы!
Спектакль закончен — скажут вам – будьте любезны освободить место для других желающих присутствовать на шоу. И вы, поправив за плечами рюкзачок с затёртым ковриком пёстрых воспоминаний - единственное, что вам позволят захватить с собой - отправляетесь на выход. Так заведено в этом мире.

Честно говоря, имение четы Свонсон не показалось мне шедевром архитектуры - просто комплекс разной величины зданий с основным строением в центре композиции и различными пристройками к нему. Впрочем, и дома на соседних участках, так называемые виллы, тоже подчинялись скорее задачам удобства и комфорта, нежели желанию удивить или поразить воображение окружающих. Никаких двухметровых заборов, роскошных фасадов с атлантами и кариатидами, поддерживающими аляповатые балконы, эшелонированной охраны вокруг поселка, как это принято в России - все весьма демократично и просто. Хотя, если приглядеться внимательно, то можно заметить, что простота эта: продуманная, изящно-удобная и весьма недешевая, надо полагать.
Рита встретила меня на площадке парадного входа, куда с двух сторон вели ступени симметричных каменных лестниц, образующих полукруг.
В центре его находился небольшой фонтан с фигурой мраморного дельфина, резвящегося в волнах. Из его капризных каменных губ лился тонкий ручеек прозрачной воды; вокруг - цветник, с островками природного гранита, увитого лозой декоративного стелющегося виноградника. Все достаточно мило и в меру затейливо – единственная дань классике на фоне более рационального конструктивизма в стиле хай-тек.
- Роскошно... - я обвел руками вокруг - Впечатляет!
- Привет - она обняла меня, и мы троекратно, расцеловались.
- Пойдем, я покажу тебе наш дом. Это в Америке такой ритуал - не отвертишься!
- Я и не собирался вовсе. Мне интересно!
Она шла впереди, легко преодолевая ступени. Тонкое полотно летнего шелкового платья очерчивало стройную и сильную женскую фигуру.
С возрастом Рита, казалось, стала еще прекраснее!
Во всяком случае, не утратила своей прелести, пусть и возродившейся в ином качестве. Из порхающей под ночным самаркандским небом девушки-нимфы, она превратилась в вполне земную женщину, уверенно ступающую по земле, словно находясь на подиуме, специально изготовленном для ее появления в этих, непривычных моему глазу, декорациях.

Потом мы сидели в патио на южной стороне виллы и солнечные лучи, продираясь сквозь виноградную листву, ажурной вязью ложились на круглый стол, уставленный напитками. Озорными лучиками они отлетали от полированной каменной столешницы и слепили глаза.
Рита одела солнцезащитные очки и стала похожа на голливудскую кинодиву.
Впрочем, она и была ею, благодаря статусу мужа.
Ведь господин Свонсон оказался известным кинопродюсером и режиссёром: как я мог не догадаться сразу, ведь имя его было на слуху?
- Нет, я даже не пыталась - ответила она на мой вопрос: не пробовала ли сниматься?
- Быть женой продюсера и актрисой - разные задачи. Хотя мне предлагали. С другой стороны - или все или ничего? Ведь ты меня знаешь?
- Видимо я, в свое время, показался тебе - ничем?
- Хочешь ворошить былое? - Рита потянулась ко мне и ласково потрепала по щеке, как делала это когда-то очень давно.
- Не торопись. Поговорим еще об этом... Ты постарел немного. Хотя держишься молодцом.
- Спасибо!
- Правильно делаешь, что не отвечаешь комплиментом на комплимент. Эта дурацкая манера американцев вечно хвалить друг друга, вне зависимости от обстоятельств, бесит меня, порой.
- Хотя я уже почти привыкла - она ненадолго задумалась, отвернувшись и глядя на, открывающийся за деревьями, далекий горизонт, включающий в себя фрагмент Тихого Океана, от которого здесь, видимо, нельзя было деться никуда.
- Ты считаешь - я виновата перед тобой?
- Что ты имеешь в виду?
- Ну, тот мой неожиданный отъезд. Тогда...
- Могла попрощаться, конечно... Хотя это было так давно, что вроде и не со мной случилось. Как сюжет из чужой истории...
- Конечно, могла, но я боялась, что иначе у меня не хватит сил сбежать от тебя, от той жизни, от всего... Спасибо, что не держишь зла.
- Так это было бегство?
- Да, скорее всего… Хотя тогда, я еще не до конца понимала это. Мне хотелось свободы, иных горизонтов. В общем, другой судьбы мне хотелось. Ты был очень милый, но с тобой... Мальчишка, первокурсник... Ну, поженились бы и нарожали детей. А, что дальше? Эта перспектива меня пугала, если честно.
- Не мы одни такие – с неожиданно возникшей хрипотцой в голосе, ответил я. Мне не очень нравились собственные эмоции от этого разговора.
- Зачем ворошить старое? Хотя сам виноват…

- Согласна... Теперь я понимаю это. Может быть, у нас бы и получилось. Не знаю. Но не в той стране... Хотя, кто знал, что жизнь так переменится?
- Ладно, не грусти - все, что не делается - к лучшему? – произнес я, пожимая её тёплую ладонь.
- Возможно, ты прав – она поправила очки на своей переносице и, забрав руку, отбросила прядь вьющихся волос, упавшую на лоб.
- Во всяком случае, тебе-то грех жаловаться? - я обвел взором парк вокруг дома, террасами спускавшийся к дороге, огибающей склон. Дальше виднелись лишь каменные глыбы в начале каньона, когда-то расколовшего этот берег.
Океан, любовно, а иногда с беспричинной яростью облизывал камни, словно раздражаясь тысячелетней стойкости утёсов, пока не пробил эту щель, в которую часто прятал ярость и избыток своего первородного гнева.
Обычное отношение сюзерена к своему не очень покорному вассалу, наверное?
А потом, в результате эволюции, Океан слегка отступил, образовав лагуну, тогда и возник нынешний облик каньона Пескадеро. Он зарос вереском и лозой дикого винограда, сделав окрестности весьма привлекательными. По крутым тропам, образовавшимся в его склонах, можно без труда спуститься на берег.
- Да... Мне грех... жаловаться. Я и не жалуюсь. Я довольна своей жизнью и рада, что ты объявился. Что это, наконец-то, случилось. Я, как будто всегда ждала чего-то подобного, не признаваясь себе.
- Да - случилось.... Все произошло неожиданно.
- А я думала, что ты специально искал меня?
- Нет, не искал, если честно...
- Ну, что же, пусть будет так… - она улыбнулась немного печально, снова поправляя свои очки.
... Роберт Свонсон-младший  оказался рослым шатеном с безупречными манерами, которые слегка портила  излишняя уверенность в себе – словно на показ. Возможно, она скрывала некоторые комплексы, спрятанные глубоко внутри.  Он был одет в летний костюм бежевого оттенка и белоснежную сорочку с крахмальным воротничком; волнистые русые волосы средней длины, зачесаны назад, нос, как у хищной птицы,  а серо-голубые холодные глаза излучают равновесие и внутренний покой - типичный яппи, какими их рисуют в комиксах для домохозяек. Он энергично и быстро протянул свою крепкую загорелую руку, и мы познакомились.
Взяв, предложенный Ритой напиток, сел в плетеное кресло, и приняв, наконец, расслабленную позу, довольно бесцеремонно уставился на меня. Как будто я был соискатель на роль, которого ему притащили помощники режиссера, для вынесения окончательного вердикта. И вот он думает – какую роль предложить новому статисту.
Я постарался выдержать, этот долгий взгляд, непринужденно улыбаясь. Крестить с ним детей, а тем более сниматься в кино, я пока не собирался. Кроме того, это в России не любят подобные «гляделки», а тут, видимо, в норме вещей?
- Маргарет говорила о вас... Ведь вы писатель? - наконец выдавил он из себя. Произнес ее имя на свой американский манер, словно делая ударение на первой гласной, и оттого оно казалось чужим, не принадлежащим той женщине, которую я знал когда-то.
- Да вроде того, но это скорее хобби.
- О... Отличное хобби, должен сказать. Иногда за него даже дают Нобелевскую премию! – он усмехнулся - Для кино не пишете?
- Пока не пробовал.
- Подумайте об этом. Мы нуждаемся в хороших историях. Я имею в виду нашу кинокомпанию. Он достал из кармана визитку и протянул ее мне: компания "Рэд Старз Пикчерз", продюсер, режиссёр, член Киноакадемии - было написано на титуле. Коротко и ясно.
Я поблагодарил, сказав, что обязательно подумаю на досуге.

- Дорогая, я извиняюсь, но сегодня не могу составить вам компанию – неожиданно произнёс хозяин дома, поставив на стол недопитый коктейль. Он развел руками, обращаясь ко мне - Дела!
- Ну, Роберт, ты же обещал? - Рита надула губки и, сняв солнцезащитные очки, сделала грозное лицо, как у тетушки совы из известного мультфильма.
Мы невольно рассмеялись — это выглядело забавно.
- Маргарет, ну подумай, - могу ли я отказать самому Лиаму Нисону? Этому ужасному человеку - монстру из мира монстров...
- Что, сам господин Нисон приехал?
- Приземляется через час в Индиаполисе. Нужно успеть встретить.
- Так вези его к нам!
- Не уверен, что получится, но я попробую. Не знаю, какие у него планы на вечер.
Вновь обращаясь ко мне – Вы, знаете Нисона, смотрели его фильмы?
- Ну да... Этот... "Заложница" - так, кажется?
- Да, совершенно верно, мы планируем продолжение, но Лиам упирается пока, и я хочу его уговорить.
- У тебя получится, я не сомневаюсь - произнесла Рита, вновь нацепив очки - Только не напивайтесь сильно.
- Ну, я попробую. Хотя с Нисоном это трудно! Вы никогда не пили с ирландцами? - Он вновь обратился ко мне, при этом продолжая довольно бесцеремонно препарировать меня взглядом, словно я был жалким лягушонком  на столе у вивисектора.
Неужели увидел во мне соперника? Хотя скорее это общая привычка сильных мира сего: размышляет, насколько я достоин его высочайшего внимания, раздавить меня сразу, или еще немного поразвлечься, предлагая совместные проекты? Забавно.
- Я пил с русскими, Роберт. С ирландцами пока не доводилось!
- Ну да... Как я упустил, что вы из России. Ведь вы известные мастаки выпить. Ирландцы тоже крепкие ребята, кстати.
Я пожал плечами... Что я мог ответить на это? Обсуждать питейные традиции русских, тем более сравнивать их с другими народами, не входило в мои планы. Во всяком случае, не после жиденького коктейля, который мы распивали.
- Ну ладно, я удаляюсь. Рад был познакомиться! - он протянул мне сухую сильную ладонь, уверенного в себе мужчины и широко улыбнулся при этом - возможно я прошел какой-то его киношный или корпоративный/ что еще круче/ тест.
- Пока, Маргарет - обогнув стол, он наклонился и слегка коснулся носом щеки своей супруги.
- Постарайтесь, как следует развлечь мою жену  - с  ударением на предпоследнем слове предложения,  сказал он, на прощание,  и снова широко улыбнулся, показав свои белоснежные зубы, стоящие хренову тучу денег.
- Постараюсь... - я тоже приветливо улыбнулся, помахав ему вслед ладошкой. /нужно завтра внимательнее приглядеться к своим зубам/
- Приятный у тебя муж, Маргарет! -я специально назвал её так, чтобы проверить реакцию. Она была нейтральной. - Даже очень... Выглядит довольно свежо - произнес я, когда Роберт скрылся в анфиладе помещений, уходящих в противоположную часть дома.
- Мы приспособились друг к другу – сухо ответила Рита
- И это все? – осторожно спросил я, стараясь узнать главное и в то же время не показаться бестактным.
- Нам достаточно. Теперь,  достаточно, раньше было по-другому.
- По-моему я его слегка нервирую?
- Тебе показалось.
- Возможно...
- Главное, чтобы ты не нервировал меня, дорогой... делая подобные предположения - она посмотрела поверх очков, снова становясь загадочной и немного опасной...
Впрочем, в её исполнении слово - «дорогой» стоило весьма дорого, несмотря на очевидную тавтологию .
- А вот этого обещать не могу - я почувствовал легкое волнение, как будто между нами не пролегли годы и мы снова сидим на пригорке под тутовым деревом, у берега сонного ночного озера, неподалеку от студенческого общежития, усердно продолжая только недавно начатую любовную игру.

- Слушай, а давай поужинаем на берегу. Как тогда? - неожиданно предложила Рита, будто угадав мои мысли и заодно пресекая возникшую неловкость.
- Хорошая идея! Я даже знаю уютный ресторанчик в вашем городе, там подают отличного тунца под соусом. И вино неплохое...
- Нет, ты не понял. Я предлагаю прямо на берегу, возле Океана. Вдвоем.... Чтобы никого не было рядом. Как тогда, когда мы были молодые, и нам было наплевать на всех и на всё! Ты я и "сонное озеро". Помнишь?! Так мы стали называть ту теплую лужу, с тех пор как переночевали у её берегов.
Напьемся и забудем обо всем... Чтобы было что вспомнить и не помнить больше - ни-че-го!
Она посмотрела на меня давно забытым взглядом игривой таитянской мадонны кисти художника Гогена

- О, кей! Я согласен. Только, чур, штурманом корабля будешь ты, - я еще плохо знаком с вашей береговой линией. Да и с Океаном мы пока ещё на вы -он видит во мне добычу, а не друга и соратника!
- Не беспокойся, я с ним договорюсь - Рита была воодушевлена своим предложением, и глаза ее весело блестели.
- А как же Роберт со своим приятелем?
- О, если они встретились, то это до утра. Поедут в казино, или к девочкам. Знаю я этих джентльменов!
- Какие высокие отношения.
- Да здесь так. Калифорния всегда голосует за демократов со всеми вытекающими последствиями... Все пропитано ложью, Марк!
- В России сейчас не лучше - заметил я - говорят одно, думают другое, а делают уже что-нибудь третье. Кругом, как видно, происходит одно и то же.

Рита отменила, начавшуюся было, сервировку стола к ужину, и велела помощникам разложить еду по пластиковым боксам. Уложила все это, вместе с напитками, в большую кожаную сумку и мы направились к выходу. У ворот, нас ждал автомобиль, вызванный по рации.
- Уже знакомый мне Антонио, доставил машину к обрывистому утесу, с которого открывался замечательный вид на песчаный берег и умирающий где-то вдалеке закат.
- Антонио, сегодня вы дежурите ночью?
- Да, миссис Маргарет.
- Ладно, вы свободны, а я позвоню, когда понадобитесь. Если появится мистер Роберт, немедленно дайте мне знать.
- Хорошо. Разумеется, мэм...
Прежде чем спуститься к берегу, мы решили посидеть на этой площадке с идеальным обзором окрестностей.
Установили походный столик и, сев в раскладные кресла извлеченные из багажника, принялись любоваться закатом, не забывая при этом выпить и закусить.
- За тебя, Маргарет! - я поднял бокал, сверкающий красными искрами в последних лучах исчезающего солнца. Называть её так было непривычно, но я решил, что пора привыкать.
- За нас!
Мы торжественно и неторопливо чокнулись, извлекая волшебный звук из хрустальных бокалов, и, наконец, по-настоящему, заглянули друг другу в глаза.
- Можешь называть меня Рита, как прежде, если хочешь.
- Хорошо

Солнце, достигнув края, начало стремительно плющиться, превращаясь в красно-оранжевый, пламенеющий овал, пока окончательно не исчезло за линией горизонта.

Бывают такие воспоминания, которые сразу же становятся золотым фондом нашей памяти. Они, как стратегический запас, который не дает сгинуть в отчаянно трудные времена, если они однажды наступают.
Та ночь была именно такой.
Как и когда-то на берегу озера, раскинувшегося неподалеку от древнего города Самарканд, мы решили заняться любовью, словно не было этих надолго разделивших нас лет, а затем уснули почти нагие, прямо на песке, куда спустились с утеса по узкой тропе, рискуя сорваться в темноте на белеющие внизу камни. Но, ангел-хранитель, видимо, все еще любил нас, позволяя даже некоторые шалости. Пока, во всяком случае, это было так...

Разбудил океанский прилив. Едва успев захватить влажную одежду, мы сбежали от подступающих к ногам волн. Сидя затем на своем утесе, тщетно пытались согреться остатками вина и, дрожа, в нетерпении ждали, когда за нами приедет наш спаситель Антонио.
Я решил не возвращаться в её дом, и меня доставили прямо к моему трейлеру.
Приняв душ, тотчас рухнул в теплую сухую постель. Проспал до самого вечера, пока звуки музыки из ближайшего домика, не разбудили окончательно.
- У соседей снова праздник?
- Уже пару недель, как рядом поселилась компания бродячих художников из России, которые по неведомой мне причине оказались тут – рядом со мной. Лишь с течением времени, я начал догадываться, что эта встреча состоялась неспроста.
Весёлая банда соотечественников не давала мне соскучиться. Признаться, это начало несколько утомлять, но делать было нечего - все остальное в этом поселке, состоящем из вольных жителей планеты Земля, прибывших сюда по разным причинам, вполне меня устраивало, и я не собирался никуда уезжать.



20. ИСКУССТВО ЗЕМЛИ

Это называется — Искусство Земли. Когда группа людей - обычно специалисты в разных областях знаний и умений - отправляется в незнакомое место, где собирает материал, в виде артефактов, характеризующих близлежащие окрестности.
Это: рисунки, фотографии, репортажи или документальный фильм, снятый на камеру. В компанию могут даже затесаться этнографы, ботаники или ученые географы, но тогда это уже будет скорее научная экспедиция - несколько другой подход и взгляд на вещи.
А искусством ведь занимаются люди иного сорта?
Тут нужен более эмоциональный метод познания окружающего мира - с точки зрения и позиции человека-путешественника, пусть не специалиста, но и не случайного прохожего с замыленным и скучающим взглядом обывателя.

Одному всегда трудно... В любом деле нужен Вожак - идейный вдохновитель, и ещё дружный тандем единомышленников, дополняющих друг друга. Кто-то генерирует идеи, кто-то их умело формулирует, другие идеальные исполнители и так далее.   
Очень редко все необходимые качества совмещаются в одном персонаже. Пожалуй, Христос — единственный. Пока не обзавелся компанией апостолов, которые были скорее учениками, нежели единомышленниками или вдохновителями.
И поэтому до сих пор непонятно — был ли он, хоть в какой-то степени, обычным человеком?
А так: Карл Маркс — Энгельс, Ленин — Троцкий, Станиславский - Немирович-Данченко... Пушкин и Дантес, наконец... Да, эта парочка тоже не случайно встретилась, как теперь видится. Странно, что никто еще, как следует, не разобрал этот вопрос, с точки зрения дуализма и зависимости друг от друга различных исторических персонажей.
У нас тоже всё начиналось с двоих.

А ещё со слова. Как сказано в Евангелии: вначале было Слово!
В нашем случае, это было слово: скучно! А затем еще: мля, какая поганая жизнь кругом настала - хоть удавись!
Все это произнес однажды молодой человек по имени Леонид, сидя в своей комнате, расположенной в тесной питерской коммуналке. Он испытывал некий духовный упадок и диссонанс - молодого, требующего движения тела, с окружающей действительностью.
Скучно было: жить, любить, думать и питаться одним и тем же, каждый божий день!
Скучно, наблюдать с утра серое небо и однообразный пейзаж за окном.
Собственно даже и не пейзаж вовсе, а некий вид.
Единственное окно выходило на слепой облезлый торец соседнего дома, навсегда сожравший большую часть окружающего мира.
Хорошо тут было лишь голубям, перелетающим с крыши на крышу, и котам, что грелись возле печных труб, присматривая за птичками - вдруг какая раззява отвлечётся и тогда: мяу и цап - царап!
Можно полакомиться свежей голубятинкой.

Все это Леонид наблюдал каждый божий день, лишь смутно мечтая о возможности каких-то событий в будущем. Он робко накладывал их на кальку своей судьбы не очень надеясь на изменения в ней. От это собственная жизнь казалась ему непутёвой.

Себя, при этом, он чувствовал скорее глупой птицей, попавшей в западню обстоятельств, нежели каким-нибудь мудрецом, или отстранённым от суеты исследователем жизни, с помощью математических формул и методов философии, в которой немного разбирался.

Нет-нет, Леонид был, отнюдь не мямля и ничего такого суицидального у него на уме не водилось.
Напротив, он был достаточно здоровый, умственно развитый и в меру симпатичный молодой человек, просто случился, наверное, у него очередной хреновый денёк — вот и все!
И он прекрасно понимал, что жизнь - полосатая, счастье в наших руках, вода не течёт под лежачий камень, и все такое… Но слишком часто тоска стала «накрывать» его в последнее время. Пора уже было что-то с этим делать!
Помочь ему мог только метод барона Мюнхгаузена, утверждавшего, что сумел собственными руками вытащить себя из гиблого болота.

К счастью, рядом был комп, а в нём Интернет.
И поскольку наш герой был не чужд искусствам, то решил: возможно, прикосновение к прекрасному, немного разгонит грусть-тоску, грозившую уже превратиться во вселенскую печаль.

Предложение ознакомиться с темой «Искусство-Земли» появилось наряду с остальными ссылками. Среди которых: «Искусство Палеха», «Искусство любить и быть любимым», «Искусство макияжа», «Искусство французского поцелуя» и «Современное искусство, как глобальная манипуляция общественным сознанием». В общем, много разных вопросов, связанных с искусством предложила ему Всемирная Паутина.
Но глаз сам собой выхватил анонс: « Искусство Земли - способ изменить свою жизнь»
- Ого – это интересно! – сразу подумалось Леониду. Именно изменить свою жизнь ему хотелось больше всего!
В предложенном сюжете рассказывалось о группе единомышленников, которые недавно вернулись из путешествия в Новую Зеландию.
По завершении, участники организовали выставку, где: кто во что горазд — демонстрировали всякую хрень, которую увидели, пощупали, попробовали «на зубок», и даже прихватили с собой в качестве трофея.
Всё, что посчитали ценными экспонатами, прихватили с собой.
Ничего особо замечательного в этой коллекции Леонид не увидел, но понял, что в экспедиции ребята сплотились в команду и получили, кроме опыта путешествий, настоящий кайф от жизни.
Простое удовольствие от движения по поверхности собственной планеты - не более, но и не менее тоже? – получили они.
Именно этого сейчас так не хватало ему самому. И он призадумался...
В таких случаях принято произносить слово «эврика!», но Леонид не стал ничего больше говорить, он стал действовать.

В то же самое время в Москве в несколько затруднительные обстоятельства попал арбатский художник по прозвищу Джон Фрязинский. По паспорту он вообще-то был Женей Курочкиным, прописанным в подмосковном городе Фрязино. Но поскольку, начиная с весны и до глубокой осени, пропадал в окрестностях Арбата, играя на гитаре и распевая популярные рокерские песни, то стал именоваться - Джон с приставкой Фрязенский.
Это совсем не портило благозвучия, и было даже похоже на дворянский титул - герцог кентерберийский там… или, граф Монте-Кристо/остров, затерянный в Адриатическом море, если кто забыл/, или граф Григорий Потемкин-Таврический – тоже известный персонаж.
Причиной затруднений стала девчонка, которая поселилась у него совсем недавно. «Молодая красива ****ь», как в песне поётся!
Так он о ней подумал вначале, когда отбивал обкуренную шаболду, у стаи азеров, торговавших в овощных палатках рядом с метро « Арбатская». Они совсем уже наладились затащить её в подсобку - для несанкционированных плотских забав, надо полагать, - когда появился Джон, опасно поигрывая острым ножичком, с которым никогда не расставался, по приезде в Москву.

- Слюшай, какой брат-шмат? Забирай своя систра, да??? – заверещали торговцы арбузами, которым неприятности с решительными бородачами/а борода у Джона была знатная/ были совсем ни к чему.

Но девчонка оказалась непростой штучкой.
С утра вывалила на стол кучу кредиток и попросила сопроводить ее в ближайший бутик, где оделась во все новенькое, еще и Джону что-то прикупила из элитного шмотья. Сразу превратилась в нездешнюю фемину, хотя вела себя по-прежнему просто и непринуждённо. Было видно, что одежда, как и многое другое - деньги, например, или правила этикета и политеса - для неё особого значения не имели. То ли прикидывалась, или ей про это не успели рассказать – не ясно?
На все вопросы отшучивалась: меньше знаешь - лучше спишь, парниша! /прямо, как Элочка-людоедка/ -Ха-ха…
Одно было понятно: девчонка непростая – богатенькая, беглая и возвращаться домой явно не собирается.
Джон, несмотря на свои патлы, бороду и вид хипаря, был человек весьма образованный: филфак университета/выперли с 4 курса/, а до этого художественное училище за плечами, и, соответственно, - вовсе не дурак.
Понял, что такую девочку скоро начнут искать.
Нужно было «сховаться по-бырому»! Но куда? Если сбежала от какого-нибудь крупного бандита, то конечно достанут даже из-под земли. А вот если от богатого папика… Тут еще был хоть какой-то шанс, если, ситуация - не два- в одном. Конечно, можно было просто выгнать девицу на улицу, но…
При одном взгляде на эту прелестную мордашку загулявшей породистой кошки, всё внутри у Джона переворачивалось и сердце начинало ныть, как будто его вынимали из груди без всякой анестезии.
Что тут скажешь? Любовь, лямур… В общем крылатый мальчик-амур, который метко стреляет и не спрашивает: готов ли ты к его внезапному визиту, с колчаном и стрелами наперевес!

Очень кстати на горизонте объявился Леонид. Воспользовавшись площадкой Фейсбука, он поделился своими мыслями с давнишним приятелем и Джону идея, связанная с " искусством Земли" весьма понравилась. Он, правда, не стал распространяться про обстоятельства, связанные со своей новой зазнобой, а просто написал: Я в деле! Что и требовалось услышать его питерскому другу. Подробности и мотивы ему были вовсе ни к чему.

В Питер Джон приехал, вместе с девушкой Катей, которая так и не пожелала вернуться к своему папаше, оказавшемуся, как позже выяснилось, известным олигархом.
Прогулявшись по Невскому и, заработав несколько денег игрой на гитаре, они заявились к Леониду, прихватив выпивку, и закуску к ней.
К этому времени, приятель, правда, слегка остыл к своему давешнему проекту.
Судьба улыбнулась ему, и он совсем неожиданно познакомился с девушкой Мариной.
Теперь, после появления подруги, уже некогда было скучать, регулярно приглядывая за кошками и голубями перед своим окном. Нужно было приглядывать за резвой Маринкой – девушкой решительной и даже рисковой, что в случае с рассудительным Леонидом, создавало недостающий ему антураж лёгкой интриги и непредсказуемости.

Но, как в том каноническом случае с Вожаком и Идейным Вдохновителем /Карл Маркс + Энгельс и так далее…/ ребят, видимо уже выбрала для каких-то загадочных целей сама Судьба!

Джон, разочаровавшись в уличном рок-движении, очень сильно хотел перемен в собственной жизни. К тому же отношения с красавицей Катей, будоражащей его воображение, давали толчок и повод к решительным жизненным переменам.
Поэтому предприняв усилия и пустив в ход все свое красноречие, он постарался вновь разжечь затухающий огонь в душе своего друга. К тому же этот проект понравился Марине – новой подруге Леонида. Она была легка на подъём и склонна к экспериментам.
Так что общими усилиями, из искры вновь возродилось пламя!

Что касается Кати, то ей подходило все, что уносило её подальше от опостылевшего папаши, с его хоть и роскошной, но фальшивой буржуинской жизнью. Выпорхнув из золотой клетки, птичка уже не рвалась вернуться назад.
Как многие дети богатых родителей, она совершенно не боялась перемен, возможно до конца не сознавая, что все может кончиться -не так хорошо, как она себе это вообразила.
– Мне по барабану! – произнесла она, дерзко улыбаясь, как делала это когда, стараясь вывести из равновесия своего могущественного отца, выпускала изо рта пузырь от жвачки. Раздувшись до невероятных размеров, он обычно лопался, производя неприлично громкий хлопок. Этот жест несносной, но очаровательной, девчонки раздражал отца. Но ей было – по барабану.
Это заявление, в сочетании с комической гримаской, всех рассмешило и поставило окончательную точку в некоторых разногласиях будущих идеологов СТАИ.

Как это бывает не только на страницах романов, но и в жизни тоже, на другом конце света о переменах так, же мучительно размышлял и, ваш покорный слуга. Не то, чтобы обстоятельства загнали меня в угол, словно паренька по имени Леонид, или я пытался скрыться от преследования наёмных бандитов, как Джон Фрязенский. Нет.
Тут было что-то другое, в чём я ещё и сам до конца не разобрался. Как там? - "И пепел памяти стучит в наших сердцах!"
Мои беспокойные предки-переселенцы, инфицировав своими генами, не оставляли шансов на спокойную и размеренную жизнь, как я не пытался ей следовать.
Я так же жаждал перемен, устав от однообразия протекающей мимо действительности, наполненной однообразием и скукой налаженной жизни американской провинции.
Кровь конкистадоров, путешественников и авантюристов плескалась в моих жилах, постоянно побуждая к действию.
То же самое, видимо, происходило с Леонидом и Джоном. Совместными усилиями, они разработали план и собрали в Фэйсбуке интернациональную группу из 12 человек.
Цифра 12 была очень важна в данном случае. Во-первых, с ней было связано много всяких сакральных явлений, кроме того, число легко делилось на 2, как, впрочем, на: 3, 4 и 6. Все эти числа, перемешиваясь, и накладываясь друг на друга, создавали различные визуальные и нумерологические смыслы.
Долго споря в созданном виртуальном форуме, как назвать группу, наконец, остановились на простом: КОМИТЕТ №12, а в качестве девиза: «ЖИЗНЬ НЕ ВО ЛЖИ!».
Причем это ничего общего не имело с постулатами, высказанными господином Солженицыным. Немного про другое, шла речь. Члены группы, в отличие от знаменитого бородача и нудноватого моралиста, не собирались никого учить, спасать или тащить насильно в Светлое Будущее. Все, что они декларировали, предназначалось лишь для собственного, внутреннего употребления.
Целью движения было желание создать коммуну - нечто вроде модных сейчас арт-резиденций, чтобы заниматься искусством и жить свободными людьми, существующими в соответствии с принципами «жизни не во лжи, в обнимку с правдой и наедине с живой природой» – так они поначалу видели своё будущее существование.
Уже впоследствии рассказали мне, как это все происходило. Как поочередно бросали дротик в географическую карту мира, выбирая маршрут предполагаемого путешествия.
Мы тогда сидели на лужайке с видом на Океан.
Я только что вернулся из поездки в имение Риты, Свонсон, которая, наконец- то, объявилась.
Уже подходя к своему трейлеру, вспомнил о внезапно появившихся рядом соседях.
Неподалеку от места моего обитания, разместилась компания, обитающая в шести вагончиках, выставленных в виде каре, и образуя нечто вроде походного обоза или цыганского табора.
Не сильно мне это понравилось вначале, но права собственности на землю я не имел, и потому пришлось, молча смириться с посторонним присутствием.

Проспав до вечера, я, наконец, вышел на свежий воздух, и увидел, что пришельцы уже успели оккупировать лужайку, которую привык считать своей.
Народ явно готовился к барбекю и предстоящему веселью.

Нужно было что-то делать. Или знакомиться и становиться друзьями или - если дружба не заладится - сматывать удочки и искать новое более уединённое место. Не ссориться же и затевать вражду с целой оравой жизнерадостных молодых балбесов?
Не откладывая проблему в долгий ящик, решил тотчас же познакомиться с новой компанией, прежде чем принимать окончательное решение.
Тем более, - ухо уловило отголоски родной русской речи, по которой успел соскучиться.
Прихватив на кухне пару бутылок недорогого аргентинского вина, запасы которого регулярно пополнял, приготовил сэндвичи с ветчиной, и направился к общему костру.
Тогда-то мне и поведали всю историю вопроса - от начала и до конца... Осталось узнать финал...
Любопытствуя, я задал очередной вопрос:
- Ну, с идеологией понятно, а здесь то, как оказались, господа, хорошие?
- Батюшки… Про главное забыли! - пришла очередь Джона, взять инициативу в свои руки и прояснить ситуацию.
- Однажды, мы собрались в Питере, все 12 человек, сняли небольшое кафе в Гатчине… Там и произошла наша первая совместная акция. - Джон выдержал драматическую паузу.
- Повесили, значит, на стену карту и по жребию начали бросать дротик. Первый номер достался Адриану с Дашей — это пара из Польши. Вернее, Адриан поляк, а Даша наша русская девочка - его подруга. Все посмотрели на русоголовую Дашу, она улыбнулась и подняла руку, подтверждая, что речь идет именно о ней, взглянула на Адриана – небольшого, но крепкого паренька, с высоким лбом и живыми, пытливыми глазами упрямого исследователя, который сидел рядом.
 — Вот они посовещались, и бросать выпало Даше. Попала рядом с Американским континентом.
Затем, поменяв масштаб карты, мы били уже в тело Америки, дырявя ее. Так постепенно подобрались к Джорджтауну, хотя никто до этого о нем даже не слышал.
Последний бросок достался мне и я, как говорится, добил раненого зверя, под названием штат Калифорния, попав в самое его подбрюшье, лежащее на линии Океана. После недолгого совещания, рассматривая уже карту буквально под лупой, и сверяясь с Гуглом, решили, что это именно Джорджтаун.
— Вот поэтому мы здесь, отвечая на твой первоначальный вопрос./Мы, как и все бродяги, довольно быстро перешли на ты/
И, ведь, как не странно, попали в место со своей историей. Ты, наверное, наслышан о том, что здесь уже когда-то была коммуна художников?
- Да, конечно. И даже занимаюсь исследованием этого вопроса. Хотите возродить традиции?
- Откуда? При всем желании не получится - слишком буржуазным стало это местечко.
- Да, пожалуй, земля тут дороговата - согласился я - да и входить дважды в одну и ту же воду... Хорошо, ну а в чем все-таки ближайшая цель? Программа минимум, так сказать? И что бы делали, если дротик улетел в сторону Аляски, например?
- Аляски… А что делали – сидели бы сейчас на Аляске. Какая разница?

У меня были, конечно, сильные сомнения, по этому поводу, но я не стал возражать.
- Что касается первого… А зачем нам еще какая-то цель? Мы собрались, и мы... Мы хотим: "жить не во лжи"... Это наш девиз. Говорить и делать правду — вот наша цель! Не то, что Солженицын имел в виду. Он, как я понимаю это против правительства затевал? А нам плевать на любое правительство- то и это!
Мы просто желаем размножаться - вот и все. Ну, или имитировать этот процесс, как можно чаще и с наибольшим удовольствием сторон. Ха-ха... Жизнь во имя Любви! Это программа – минимум. Разве плохо? –
Народ при этих словах оживился, раздались аплодисменты.
- Отлично сказано, бро! Молодец, Джон!
Джон Фрязенский улыбнулся и замолчал, собираясь с мыслями. Затем продолжил:
- Нет, конечно, будет фото и видео-съемка, сбор этнографического материла,
живопись и литература…Публикации в журналах, с которыми у нас существует контракт, но это вторично.
- Понял… Теперь, кажется, понял! «Хорошая цель!» —сказал я, выслушав весь спич. Про себя подумал, что задача, кажется, не блещет большой оригинальностью и где-то уже звучала. Тем не менее, слова Джона понравились, и были созвучны моим собственным настроениям.
Все человеческие истории крутятся вокруг трех-четырёх канонических сюжетов. Какая разница, который из них я увидел сегодня? Главное энтузиазм, вера в себя и этот молодой блеск, в глазах окружающих меня людей.
 - В таком случае за размножение! - я поднял свой бокал. Оглянувшись, догадался, что фраза прозвучала несколько двусмысленно - лично мне размножение, сегодня, пожалуй, не грозит - все 12 человек, разбившись на пары, крепко держались за руки и смотрели на меня с некоторым любопытством.
- Ваше размножение... - добавил я, улыбнувшись, как можно более искренне. Затем деликатно пригубил бокал и поставил его на место, демонстрируя свою сдержанность и благоразумие.

А потом начались танцы. Каждый двигался, как умел и хотел, и это было похоже на языческое камлание во славу Праматери Земли, которое затевалось, чтобы весной появились всходы, и урожай на полях племени вырос обильным. Лица участников, при этом, были ясными и по-детски простодушными. Было видно, что это действительно свободные люди твердо решившие жить не во лжи. Им можно было даже немного позавидовать, если бы не тревожная неопределённость их будущего, которая лично мне представлялась вполне очевидной. Не очень-то я верил во все эти манифесты романтиков. Сколько их уже звучало за историю Человечества!

Потягивая теплое красное вино, я сидел в стороне, наблюдая за чужим праздником жизни. Признаться мне стало грустно. Возможно потому, что я был старше своих новых друзей или оттого, что меня вряд ли позовут в ту Землю Обетованную, поиском которой они так озабочены.
И тут ко мне подошла Луиза, девушка Анри, курчавого француза с глазами маслинами, блестящими в ночи, словно сигнальные огоньки проплывающего рядом судна.  Анри, как и Джон, был уличным музыкантом и немного художником, и, хотя происходил из буржуазной среды, предпочёл выбрать жизнь обычного парижского менестреля и бродяги. Немного отбившись от стаи, сидел поодаль с отсутствующим видом, меланхолично перебирая струны своей гитары.
- Ты, кажется, скучаешь? - поинтересовалась Луиза, вплотную приблизившись ко мне и положила руку на мое плечо, приветливо улыбнувшись.
- Теперь уже нет – ответил я и улыбнулся в ответ.