Кошка

Кошка повадкой былой любимицы подступала к крыльцу неуверенно, готовая метнуться прочь от резкого движения Ирины. На кошке был грязный, подержанный с прошлыми претензиями бант поверх тонкого кожаного ошейника. Ирина не нашла на нем ни патрона с запиской, ни монограммы, ни колокольчика, но колечко, вероятно, от колокольчика к ошейнику было прикреплено.
Кошка напомнила Ирине женщину, увиденную ей на Комсомольской площади у небольшого частного магазина. Молодая женщина, Ирина отметила про себя, потрепанная, но все еще симпатичная, виновато-жалко, с готовностью понравиться, так нашкодивший ребенок ожидает умиления детской шалостью, улыбалась продавцу, изгонявшую ее из магазина за попытку украсть.
— Ты же у меня голодная, — спохватилась Ирина и принесла красавице блюдце с молоком.
Кошка молоко жадно вылакала. Ирина не держала и не хотела держать в доме кошку или собаку, ей казалось – заведи существо, о котором она будет заботиться, погаснет едва теплившийся огонек надежды на возможность замужества. Родители Ирины умерли, но она не была одинока: друзья, абонемент в фитнес-центр, походы в театры, музеи, она не страдала вечерами, не завидовала, замученным мужьями, детьми, а некоторые и внуками, подругам, потерявшим в бытовых семейных заботах интерес к жизни. С ними ей было неинтересно, она дружила с молодыми, и они считали Ирину Николаевну подругой, интересным собеседником. Ирина любила путешествовать, фотографировала, вела страничку в социальных сетях, знакомилась с интересными людьми, переписывалась, помогала окружающим – занята была не вздохнуть, какая уж тут кошка или собака.
В холодильнике хранились приготовленные вчера куриные котлеты. Красного мяса Ирина почти не ела.
Ирина привстала, напугала кошку, метнувшуюся под крыльцо.
— Жаль, — произнесла Ирина, — а я тебе хотела вкусную котлетку дать.
Она ушла в дом и, таясь за занавеской окна, выглядывала исчезнувшую кошку. Наступил вечер, Ирина выложила на свою страницу в социальных сетях подробный рассказ о приблудившейся кошке, посмотрела предложения знакомства  от любимых маминых мачо, готовых немедленно раскрыть в женщине, страдающей отсутствием мужчины, нераскрытые чакры, удовлетворить ее тайные желания и даже, с разрешения мамы, с которой он обязательно познакомит, «как - нибудь», осчастливить не только физически, но и штампом в паспорте, разумеется, при определенных условиях и убедившись, что она не аферистка, желающая оттяпать у них с мамой часть их однокомнатной квартиры почти в центре Москвы, в самом зеленом районе – Отрадное. Неизвестный Ирине адресат написал, что, вероятно, кошка живет поблизости, хозяева уехали, решив, что кошка на даче выживет неделю-другую одна, но, как следует из письма Ирины, кошка травмирована одиночеством, голодом и, вероятно, другой кошкой, на территорию которой она забрела. Адресат написал, что любит кошек, у него их три, а мама кошек не любит и поэтому он живет один, а к маме ходит в гости, и что нет большего счастья, чем прийти усталым с работы и кошка, подергивая поднятым вверх хвостом, бежит к нему, тычется мордочкой, заваливается на спину, призывая гладить животик... Адресат не написал, мужчина он или женщина, но Ирина поняла, что мужчина, и что он счастлив и совсем не одинок, потому что у него есть кошки, мама, любимая работа, друзья, увлечения. Привычно до полуночи Ирина писала знакомым, согласовывала мероприятия, составляла план на следующий день, прежде ясный, прозрачный, а нынче словно дождем по стеклу смазанный письмом любителя кошек, о котором она не хотела думать, а думалось, и виделся щуплый немолодой очкарик в берете с завязанным под горло шарфом, жалкий до желания приласкать. Ночью Ирина спала плохо, разумеется, не от мыслей о «женихе», менялась погода, а Ирина была к перемене погода чувствительна, даже лечилась у сомнолога, но бесполезно, заплатила кучу денег шарлатану, задавшему пришедшей за помощью больной девушке бестактный вопрос, ответ на который похотливый старикан, якобы опытный врач, считал ключом к решению проблемы нарушения сна: — А как вы, дорогая, засыпаете после секса? Ирина не понимала, почему удовлетворению важного, но не жизненно необходимого инстинкта мужчины уделяют незаслуженно большое значение, а счастливой одинокой женщине навязывают «помощь». Сказать, что она счастлива без ленивого, пузатого, рыгающего пивом и креветками, возлежащего на продавленном диване самца, вопли которого слышит несчастная жена, но не телевизионные, такие стройные, мускулистые и такие «безнадежно тупые» футболисты, которые не прислушивающиеся к советам человека, умудренного годами, проведенными перед телевизором — значит навлечь приторное сочувствие зачуханных домашним хозяйством подруг, искренне желающих большого женского счастья, которые они обрели в объятиях вонючих, волосатых, похотливых кобельков, пускающих слюну и раздевающих глазами несчастливую без их мужеской ласки подругу жены.
Помученная бессонной ночью, потисканная минут сорок в переполненном вагоне электрички и еще минут сорок в переполненном вагоне метро, Ирина Николаевна, прихорашиваясь на бегу, с надетой, «всем доброго утра», улыбкой, свежим ветром впорхнула в комнату- секцию, которую делила с вечно сонным Пашей и Катей. В соседней секции, изолированной полупрозрачной перегородкой, располагались рабочие места еще трех «дур» сектора, руководимого Пашей. Фактически руководила Ирина Николаевна, потому что Павел Григорьевич пребывал на должности заведующего временно перед карьерным пинком своего недалекого родственника, о влиянии которого на карьеру «балбеса» сплетничали сотрудники.
Катя склонилась над столом начальника, лицо в лицо, глаза в глаза и елозила по столу листом бумаги, скороговоркой повторяя:
— Павел Григорьевич, Павел Григорьевич, Павел Григорьевич, все сделала как вчера, Павел Григорьевич, Вы поручили, все напечатала, все оформила, Павел Григорьевич...
Паша проводил Ирину взглядом птицы, попавшей в силки, а Катя, не оборачиваясь, переступила с ноги на ногу, качнув в приветствии частью тела, считавшейся у недалеких мужчин самой привлекательной. Она едва не потеряла равновесие, уронив на стол перед Павлом Григорьевичем другую привлекательную часть тела, от созерцания которой Павел Григорьевич старательно, но безуспешно уводил взгляд, а Ирина сказала:
— Доброе утро, всем здравствуйте. Какой сегодня чудесный день!
Паша кивнул в знак приветствия и ответил:
— А вот и Ирочка пришла, покажи ей.
Не отрывая грудь от стола начальника, Катя в глаза тупому идиоту, не очарованному ее упругой грудью, глубоким взглядом, влажными губами, капризно, как бы с откровенным намеком на несостоявшийся, но она, Катя, уверена, желаемый Пашей интим, промурлыкала: — Но мы же вчера все обсудили.
Глазенки у Паши забегали и столкнулись со взглядом Ирины.
— Это письмо в Минпромторг? — спросила Ирина.
— Да, — ответил Павел Григорьевич.
— Я смотрела вчера, — ответила Ирина, — и поправила по тексту. И через паузу, подталкивая доверчивого Пашу к самостоятельному поступку, добавила:
— Мне что, орфографические ошибки проверить?
И Паша, никогда прежде не подписывающий деловых писем без визы Ирины Николаевны, поставил кучерявую свою подпись, израсходовав на поступок дневной запас решительности, но продолжал удерживать письмо, придумывая повод, не роняя авторитет руководителя, попросить Ирину Николаевну еще раз прочесть письмо.
Накрашенные в разные цвета коготки пылкой Катерины без видимых внешних усилий овладели письмом. Катерина вспорхнула, провожаемая сожалеющим взглядом Паши и взглядом Ирины, осудившим жирную корову, прикидывающуюся маленькой, очаровательно глупенькой киской, и, что обидно, успешно, перед не зрячими настоящую женскую красоту глупыми мужчинами.
Рабочий день прошел обыденно: Ирина Николаевна просматривала и правила деловые бумаги, которые приносили подчиненные Павлу кокетки, Павел подписывал, Катерина Павлу Григорьевичу варила (вставляла таблетку в автомат) кофе и иногда делала одолжение и Ирине; снисходительно удовлетворяла подобострастные просьбы сослуживцев, выдавая им самую недорогою, бывало, что и с просроченным сроком использования таблетку, и ревниво наблюдала, как бестолковые девицы «ломали» аппарат растущими «не из тех мест» руками. В обед Паша уходил спать в кабинет Николая, профессионала обеденного настольного тенниса, равного по должности с Пашей, но имевшего личный кабинет, которого Павел лишился после того, как генеральный директор, почти не наведывавшийся в отдел, застал в 11 часов утра Пашу сопящим на гостевом диванчике в трусах, и на сиденье стула были аккуратно уложенны носки с модным игривым рисунком, а на спинке стула висела рубашка и брюки. В объяснительной Паша написал, что работал всю ночь, под утро заснул, начальник отдела подтвердил подвиг героя, но наедине поорал на оболтуса нецензурными словами и посадил к нему в кабинет «девок, чтобы спать не давали», Ирину и Катю.
Рабочий день окончился привычно буднично, посиделками, устраиваемыми Катей со сплетницами отдела в часы ожидания окончания работы и раздражающие Ирину бессмысленными, повторяющимися изо дня в день разговорами о детях, болезнях, мужьях, свекровях, небольшой зарплате, неадекватно оценивающей их каторжный труд, и большой зарплате начальников, лопатой гребущих деньги. Ирина не принимала участия в разговорах, у нее всегда была работа, а если ее иногда и не было, Ирина делала вид работы, рисуя на бумаге каракули, и скорбела об окружающей прекрасную жизнь пошлости.
В чем счастье этих куриц? Золотушных детях? Попивающих мужьях? Сплетнях? Деньгах? Какая однообразная жизнь с редкими плотскими радостями стареющих женщин.
Ирина на здоровье не скупилась, по окончанию рабочего дня – тренировка в фитнес-центре, едва ли не самом дорогом в Москве. После тренажерного зала бассейн, сауна и травяной чай в термосе, приготавливаемый Ириной по рецепту, вычитанному, Ирина не помнит в каком «женском» журнале и творчески ею переработанному, конечно, гадость, но ингредиенты полезные.
В вагоне электрички Ирина села на одно из немногих свободных мест, надела наушники, она изучала английский язык, прикрыла глаза, и привиделся невысокий очкарик в старомодном плаще, застегнутом под верхнюю пуговицу, в берете слегка скособочившемся, он внятно вдалбливал ей непонятные слова, точь-в-точь как старшая сестра матери – тетка Ирины учила жить наивную девочку, восторженно-взбалмошную, купавшуюся в знаках внимания мальчиков.
Котлета, оставленная утром на блюдце возле крыльца, исчезла.
— Кис-кис, — позвала Ирина.
Кошка не отозвалась. Событий за день, о которых стоило, по мнению Ирины, писать в сети, не было, но все же что-то ни о чем она написала и посетовала, что вчерашняя кошка не пришла, но котлету съела. Не признаваясь себе, Ирина о кошке написала для «жениха», он не ответил, Ирина обиделась.
Утром она положила в блюдце для кошки не доеденный на завтрак творог и заведённой механической куклой поехала на работу. Все те же, Паша, Катерина, «злобный карлик» начальник отдела Виктор Иванович придира, досаждающий Ирине—«что сделала, что планируешь, как Павел Григорьевич, обживается?» Не нянька она Павлу Григорьевичу, и девкам сектора не нянька, получает чуть больше Катьки, но Катька «дура, что с нее взять, а Ирина Николаевна, ответственный человек, «вы же должны... вы не должны...» Никому она ничего не должна и, может быть, хотела быть такой, как Катька, и замуж выскочить малолеткой, и детей вырастить, и мальчиков «щелкать». Да что мне ваше — Ирина Николаевна умная, ответственная, ей можно поручить и сектор, и отдел, она справится. Конечно, справится, и на что ей искусственные цветы уважения; умри она сегодня, завтра не заметят ее отсутствия. Кошка, блуждающая в потемках дачного поселка, свободнее его обитателей, привязанных к домам, огородам, сопливым детям, работе... обязанностям, которые они придумывают, заполняя пустоту существования.
И еще один день прошел, кошка не показывалась, еда с блюдца исчезала, «жених» не писал. Ночью, пытаясь заснуть, Ирина подверглась, как сказал бы ее психотерапевт (нечасто, но похаживала Ирина к психотерапевту) панической атаке. Страх, словно дым сгорающей прошлогодней листвы, укрывал Ирину, заползающую под тяжесть подушки с подтянутыми к груди ногами.
Утром Ирина, взглянув на заспанного Павла и сосредоточенное лицо Кати, подкрашивающей глаза, почувствовала тревогу и, подернув плечами, отряхиваясь от упавшего на ее плечи беспричинного страха, вышла из комнаты. По коридору навстречу бежала Лизонька, секретарша начальника отдела с глазами, выпученными в усердии выполнения приказа начальства.  Она, завидев Ирину, не останавливаясь, прокричала:
— Павла Григорьевича к Виктору Ивановичу!
И у Ирины пропал страх, ускорив шаг, прошла, разминаясь, в конец коридора и, возвращаясь обратно, постаралась сочувственно улыбнуться Лизоньке, суетливо увлекающей за собой Павла, тормозящего процесс доставки себя к начальнику.
Катерина встретила Ирину, рыщущими по лицу Ирины испуганными глазами.
— Не знаете, Ирина Николаевна, не знаете, зачем Павла?..— что-то чувствовала кошка, коль назвала Ирину полным именем.
— Невесту нашли, — пресекая вопросы, ответила Ирина, села за свой рабочий стол и уткнулась в бумаги: —не подходи, занята по самую макушку.
— Шутите, Ирина Николаевна, шутите, — с тенью подобострастной оценки начальственной шутки сказала Катерина и с первого звонка сняла трубку зазвонившего «местного» телефона, формально принадлежавшего начальнику сектора Павлу Григорьевичу, но Павел, дабы не отвлекаться звонками, велел Катерине держать аппарат на ее столе.
— Да, — ответила она в трубку телефона, посмотрела на Ирину и более не отрывала от ее лица испуганного взгляда, повторяя с разной интонацией и разными интервалами времени: — Да.
Окончив слушать, медленно уложила на рычаг трубку старой советской конструкции, сказала:
— Нас вызывают к Виктору Ивановичу… —
Ирина раздумчиво оглядела аккуратно разложенные на столе бумаги и, не зная цели вызова, положила в папку «для доклада» чистый лист, надела лицо исполнительного работника, готового принять и четко выполнить мудрое указание начальства и, не ожидая Катерину, направилась в кабинет Виктора Ивановича. Катерина выбежала следом, оставив на столе нераскрытую косметичку, не успев привести себя в порядок. Она семенила за Ириной Николаевной, забегала вперед, заглядывая в ее каменное лицо.
Паша наказанным щенком, написавшим в тапочки хозяину, мужественно боролся с навернувшимися слезами.
— Ты куда, курва, смотрела! — завопил Виктор Иванович, едва Ирина Николаевна переступила порог кабинета. — Тебя зачем к этому мудаку приставили?
За спиной Ирины Николаевны всхлипнула Катерина.
— Ты печатала эту... — На этот раз Виктор Иванович сдержался, потряс листом бумаги перед готовым истечь слезами лицом Катерины. Катерина Мальвиной захлопала ресницами с начинающей подтекать тушью, удивленно обиженная неправедным упреком невоспитанного Буратино. Ирина подошла к совещательному столу начальника, выдержала паузу, дождавшись — Да, садись уж.
Села, строгая, воспитанная, не услышавшая бранные слова начальника; на стол положила папку «для доклада», вся внимание, ждет команды открыть папку и начать доклад. В конце стола, ближе к двери, притулилась Катерина: «я не я, и лошадь не моя». Начальник, утонув в кресле, высовывался над столом, и казалось, что отодвинь стол – и можно увидеть, как Виктор Иванович, не доставая до пола, болтает ножками, одетыми в ботиночки тридцать седьмого размера. У стены на гостевом стуле, подальше «от этих, которые...», ручки на коленях, Павел Григорьевич.
— Ты печатала эту... — пережеванная пауза, — белиберду, — бросил лист бумаги Екатерине, но в направлении Ирины. Перехватив лист, на котором желтым маркером было выделено «не», Ирина догадалась о причине вызова и переправила лист в сторону Екатерины.
— Ирина Николаевна, — размеренно, выговаривая каждую букву, наливаясь злобой, превращая и так некрасивое лицо в лицо уродца, спросил Виктор Иванович, — почему «не»?!
«Ты-то куда смотрел, когда визировал?» — мысленно проговорила Ирина Николаевна, но в глаза ему, не отводя взгляда, он первым отвел глаза, сказала:
— Я это не визировала.
— Поздравляю, нас сняли с конкурса по нашей же просьбе, — Владимир Иванович поднял указательный палец правой руки, — в котором мы должны были победить и...
В кабинет вбежала Лизонька:
 — Виктор Иванович, вас к генеральному, срочно.
Виктор Иванович торопливо одел пиджак, предупредил Ирину, —еще понадобишься, вызову, — взглянул в сторону Екатерины распорядился:
— Этой, —не вспомнил имени Катерины, — заявление об увольнении, по собственному, не напишет, по статье вылетит, этой, — указал на Ирину, — объяснительную и приказ на выговор и лишение премии, с этого, — он махнул рукой в сторону Павла, не договорил и, оправляя пиджак, затрусил в сторону начальства.
В голос рыдающая Катерина обнимала и не выпускала из объятий Лизоньку, и Лизонька, истекая от сочувствия слезинками, не обратившимися в ручьи только из страха размазать ежечасно наводимую дорогущей косметикой красоту, скрылись в комнатке секретаря. В приемной у Лизоньки была небольших размеров комнатка без окон, недоступная для сотрудников, кроме избранных. В комнатке она готовила начальнику и по его распоряжению гостям начальника кофе, чай, бутерброды, приводила себя в порядок, скрывалась от надоедливых сотрудников, которые, стоило начальству уехать, толпами приходили к Лизоньке узнать, «а когда Виктор Иванович вернется», и без разрешения усаживались на стул рядом с Лизонькой, болтали о том, о сем, ни о чем, отвлекая Лизоньку от работы.
Ирине Николаевне не удалось избавиться от волочившегося за ней Павла, так вдвоем и вернулись в свою комнату, расселись по рабочим местам, и Ирина Николаевна прикрыла глаза, но не помогло, чувствовала застывший, хотя пора бы и успокоиться, взгляд наказанного котенка. Ей подумалось о «женихе», очевидно таком же, как и Павел, вспомнила, как родители советовали родить, хотя бы от «донора». Провожаемая взглядом Павла, Ирина вышла из комнаты, прошла по коридору, машинально поздоровалась с неузнанным встречным, вышла на лестничную площадку, где до запрета курения в здании собирались курильщики, и встала у окна с видом на площадку хозяйственного двора со стоянкой для автомобилей избранных сотрудников фирмы. Со стоянки тронулось и развернулось в сторону закрытых ворот БМВ генерального директора. Водитель вышел и неслышно для Ирины переговаривался с сотрудником охраны, ожидая появление директора. Минут пять наблюдала Ирина статичную картину ожидания важного пассажира, надоело, закрыла глаза, прижалась лбом к холодному стеклу, вспомнились любимые стихи: «... лицом к стеклу стою как скорбный страж...»
Прочитав две строфы, Ирина открыла глаза, увидала уверенно вышагивающего генерального директора, шестидесятилетнего красавца в дорогом костюме, и водителя, придерживающего открытую заднюю дверь, и зареванную Катерину с опухшим лицом, испачканным стекающей с ресниц тушью, вцепившуюся в руку генерального, которую он вырывал. Ирине не было слышно, о чем лепетала генеральному Катерина, но она показалась Ирине такой женственной, такой слабой, такой призывной к утешению, что не пожалеть ее было нельзя. Генеральный остановился перед открытой дверью автомобиля, попытался высвободиться из рук Катерины, водитель сделал попытку помочь, был остановлен жестом, в котором водитель прочел, «сам справлюсь», а Катерина приняла это за приглашение и мгновенно юркнула в автомобиль. Генеральный беспомощно посмотрел на водителя, огляделся на окна здания, потоптался у открытой двери, посмотрел на часы, обошел автомобиль, открыл дверь переднего сиденья и сел в машину. Водитель захлопнул дверь за Катериной, и машина выехала за ворота.
— Молодец, — похвалила Ирина.
Она проводила взглядом автомобиль и неспешно направилась к своему рабочему месту, обдумывая виденное и восхищаясь, — так бы она не смогла— поступком Катерины.
Лизонька стояла у открытой двери приемной начальника отдела, высматривая подруг, с которыми еще не успела поделиться тайной случившегося, и поглядывала на свой стол, не пропустить звонок или вызов начальника. Она бросила участливый взгляд на Ирину, приглашая поплакать, но Ирина Николаевна молча прошла мимо.
До конца рабочего дня Павел на рабочем месте не появился. Ирина изображала сверхзанятую, пресекая попытки подруг Катерины, заглядывающих в комнату якобы в поисках Кати, поговорить с несправедливо обиженной злым начальником Ирочкой, которую «так любят, так любят, и которую так жалеют, и мужа-то у ней нет, и детей, и одна она, несчастная...»
По окончании работы Ирина не пошла на тренировку в фитнес-центр и позже пожалела, потому что могла бы отвлечься от пережитого в этот день. Еда, оставленная утром кошке, была съедена, но кошку Ирина не увидела. «Жених» сделал предложение встретиться, объяснив торопливую настойчивость нежеланием привыкать к человеку по переписке, а потом разбивать свое сердце отказом при личной встрече. «Придурок, — подумала Ирина, но согласилась, — почему бы нет». Договорились на следующий день в 6 часов вечера в кафе... не самом дешевом, но и не очень дорогом.
На следующий день Виктор Иванович изволил посетить комнату, в которой Павел Григорьевич руководил Ириной и Катей. Катерина отсутствовала. Виктор Иванович отправил Павла к Елизавете Игоревне за скопившимися у нее бумагами и, оставшись наедине с Ириной, фальшиво загрустил. Ирина смотрела на Виктора Ивановича, выдерживала паузу. Он не удержал паузу, начав заготовленную речь с признания в любви к Ирине, разумеется, как к специалисту, и с воспоминаний о ее первом рабочем дне. «Ай да Катька, — думала Ирина, внимая Виктору Ивановичу, отводившему взгляд, — все у нее есть, и муж, и дети, и легкость, с которой она может отдаться первому встречному» и которую Ирина, дожив до 43 лет, не приобрела, оправдываясь своей «порядочностью».
— А у меня кошка пропала! – неожиданно сказала Ирина, и Виктор Иванович замолчал, и его глаза встретились с глазами Ирины.
— Вот такие дела, — сказала Ирина.
— Поверь, — не отводя взгляд, сказал Виктор Иванович, — это не мое решение.
Ирина молчала, по-доброму грустно смотрела на мучения Виктора Ивановича, не решавшегося сказать то, о чем Ирина догадалась, увидав Катьку, впрыгнувшую в машину генерального. Виктор Иванович сделал попытку положить руку на руку Ирины, вроде как пожать, Ирина руку не убрала, но и не ответила встречным движением, спросила:
— Сегодня написать?
— Поверь, — Виктор Иванович прижал руки к груди, добавляя искренность чувства к словам, подался в сторону Ирины, — поверь....
— У меня к вам просьба, — в изменившееся «досюсюкался, а теперь просьбы», лицо Виктора Ивановича— сказала Ирина. Она дождалась внимательного, готового исполнить, но «не все же в его силах», начальственного участия во взгляде Виктора Ивановича, повторила:
— Маленькая просьба, — и, помучив Виктора Ивановича придумыванием причин отказа, продолжила: —я напишу заявление и отдам вам его сейчас, и, если позволите, пойду домой, а завтра, если потребуется, начну отрабатывать положенные две недели.
Ложку, кружку, туфли сложила в пакет, статуэтку, подаренную коллективом на день рождения, помяла в руках, оставила и, не дожидаясь Павла, быстро выбежала из здания, в котором проработала восемь лет.
Ирина не расстроилась, но досада непонятно на кого или на что волочилась до фитнес-центра, и пропала на велотренажере, первом снаряде, с которого Ирина обычно начинала тренировку. Бассейн, сауна, парикмахерская, массаж – и вышла свободная, красивая, привлекательная, умная женщина, которая непонятно как могла столько лет жить в картонной коробке офиса, в фальшивом дневном свете электрических ламп и таких же искусственных выдавливаемых строго в ограниченное рабочее время эмоций сопереживания, сочувствия, дружбы, а у некоторых, разумеется, не у Ирины, и любви, быстрой и молчаливой в запертой изнутри комнате.
Вечером в десять минут седьмого, «девушки не должны приходить на свидание точно ко времени», Ирина вошла в кафе. За столиком, как договаривались у окна, скучал за бокалом пива в ожидании Ирины принц, красавец: грубоватые черты лица, полные губы, большие сильные руки, в расстегнутом вороте рубашки курчавились волосы. Хотя бы в этом повезло, — подумала Ирина, но нерешительно, не похож был мужчина на любителя кошек, подошла к столику. Мужчина вскинул голову, Ирина, желая понравиться, но и не показать, что он понравился, чуть заискивающе:
— Не меня ждете?
И мужчина, знающий цену своей красоте, снисходительно понимающий смущение очарованной им Ирины, ощупал ее взглядом, от которого Ирине захотелось писать, кивнул на свободный стул, сказал:
— Садись. Что будешь пить?
— Ничего.
— Так нельзя. Официант!
Подошел официант.
— Два по пятьдесят, коньяк. — И на вопросительный взгляд добавил: — любого, хорошего.
Выпили за знакомство. Коньяк Василий запил пивом. Ирину отвязанной лодкой несло в море, болтая, она словно удерживала за собой лодку молчаливого Василия, темными оливами глаз в пушистых ресницах, подернутых влагой, поощрявшего Ирину к болтовне. Заказали еще по пятьдесят и еще по пятьдесят. Мысль, мелькнувшая в первые минуты встречи: «не упусти свое счастье, дура», с каждым глотком спиртного выдавливала прочие мысли, превращаясь в гвоздь, на котором висели ее руки, ноги, желания.
Официант шепнул Василию, Василий встал, сказал Ирине:
— Поднимайся, — и повел ее пьяненькую и счастливую, игриво повисшую на сильной руке суженого, на второй этаж кафе мимо молчаливо сторонившихся тетенек в грязно-белых халатах. Официант открыл комнату, отдал Василию ключ, которым Василий, как только вошли в комнату, запер дверь изнутри, и Ирина не успела оглядеться, потому что утонула в объятиях Василия, он без прелюдии, нежных слов, «обещаний жениться», неподготовленную, впрочем, Ирина была «подготовлена», как только увидела любимого, вызвал у Ирины кратковременную потерю сознания. Вернувшаяся с небес Ирина лежала диване, и запах мужского тела перебивал запах дивана, они пили коньяк, Ирина спрашивала Василия:
—  Коньяк для нас? Пить можно?
— Можно, — отвечал Василий.
Еще дважды Ирина теряла сознание, но не так, как в первый раз, более протяжно, словно парила в облаках, где пролетал самолёт Василия, на который он торопился.
Василий расплатился с официантом, не убирая бумажник, посмотрел на Ирину, достал из бумажника денежку номиналом пять тысяч рублей и протянул Ирине. Ирине было легче, если бы он ее ударил.
— Как хочешь, — сказал Василий, пряча деньги в бумажник. — Извини, у меня самолет.
И Василий ушел, и Ирина побежала за ним, но не для того, чтобы остановить, как он подумал, а чтобы одной не проходить мимо официантов и посетителей, оглядывающих проститутку, — «а с виду такая приличная».
Василия ждало такси. Василий поискал глазами свободное такси для Ирины. Ирина жалкая, в помятой красоте сорокалетней женщины, молча, как незнакомого прохожего, обошла Василия, побрела «куда глаза глядят», Василий взглянул на часы, проводил ее взглядом и сел в такси.
Ирине казалось, что на ней несмываемо написано, «проститутка». Она, не поднимая глаз в ожидании осуждающего камня в спину, добралась до дома, вошла, закрыла за собой входную дверь и заплакала так, как давно не плакала, разве что в детстве от несправедливого наказания или потерянной или сломанной игрушки, горько, горько, обильными слезами; сопливая, зареванная она звала мамочку, которая никогда не придет, и от этого становилось еще горше. Она плакала вечер, часть ночи, заснула, а проснувшись, увидала в зеркале опухшее лицо напившейся накануне сорокалетней бабы и позвонила Виктору Ивановичу, попросив уволить с сегодняшнего дня, потому что выйти на работу она не сможет, потому что заболела, но больничный брать не будет, не надо беспокоиться, и Виктор Иванович ее утешал, чувствуя себя виноватым за болезнь Ирины Николаевны.
Ирина жила в частном доме недалеко от Москвы, а квартиру, оставшуюся в наследство от родителей, сдавала, и увольнение не обрекало ее на голодные дни, тем более, усмехалась Ирина, выплакавшая «злодейство» Василия, может теперь и проституткой подрабатывать. Несмотря на похмелье, которое она лечила крепким свежезаваренным чаем с лимоном, Ирина чувствовала легкость в теле и на душе, и, казалось, она перешагнула порог, за которым осталась прежняя жизнь, вспомнила, как в 28 лет Ирина проснулась на рассвете и увидала солнечную девочку Иру, уходившую от взрослой женщины Ирины. А сегодня прежняя Ирина уходила от состарившейся Ирины Николаевны, не притронувшейся ни вчера вечером, ни сегодня утром к кремам и помадам, она в тренировочных штанах пузырями и маминой, оставленной на память, цветастой, теперь таких и не шьют, кофточке, голыми руками берет землю и грабли, не боясь ссадин и мозолей, не опасаясь, что ее увидят некрасивой, непривлекательной. Она с удовольствием полола и подрезала, сажала и поливала в запущенном саду-огороде.
Кошка не появилась и к вечеру, Ирина наполнила кошачье блюдце обрезками мяса, пожаренного на обед и ужин вопреки прежним убеждениям о вреде мяса для молодящихся девушек. Она включила компьютер, непрочитанные три письма «жениха» всколыхнули чувства стыда от случившегося с Василием. Она понимала, что, если официанты могли знать, зачем и куда они уходили с Василием, то посетители кафе нет, а «жених» ее не знает в лицо, да и потеря для нее этого «жениха» невелика. Первое письмо было извинительное, о том, что обстоятельства просят перенести встречу, а последующие два письма извинительные за то, что он заставил ждать, а сам не пришел. Ирина не ответила.
Неделю Ирина «болела» и, «выздоровев», позвонила Виктору Ивановичу с вопросом, в какое время прийти за трудовой книжкой.
— В любое, — ответил Виктор Иванович, — мы сделали, как ты просила, уволили на следующий день, хотя кадры были против, мы за тебя бегунок подписали, за тобой ничего не числится. Зайди, как будешь в офисе, для тебя есть интересное предложение.
— Обязательно, — ответила Ирина.
Она не зашла ни к Виктору Ивановичу, ни к Паше, а получив трудовую книжку, как из застрявшего лифта, с облегчением вышла из здания.
«Жених» писал Ирине извинительные письма ежедневно, иногда спрашивал о кошке. Ирина читала, но не отвечала. В один из вечеров письма не было. На следующий день мысли о «женихе» мешали строить планы соперничества с огородниками и садоводами, с которыми Ирина успела затеять переписку.
В полночь, не дождавшись письма от «жениха», Ирина написала ему короткое письмо, извинилась, что не отвечала, не обижается на него, потому что и она не приходила, уезжала в этот день в командировку, кошка не приходит и, если он не передумал, они могли бы встретиться даже днем, потому что она в отгулах, и лучше не в кафе, а на улице или в сквере. Два дня переписывались и на третий день сговорились на 12 часов дня, метро Красные ворота, выход к памятнику Лермонтова.
Ирина опоздала не нарочно, отменили одну из электричек. Она торопливо выбежала из метро, остановилась, оглядывая людей на широком тротуаре перед входом в метро, книжным магазином, кафе. У выхода из метро стоял немолодой мужчина, удерживая костылями выправку бравого солдата, правой рукой прижимая к груди одинокую розу. Чуть презрительно сжатые губы и взгляд прямой, не ищущий, каким обычно ожидающие оглядывают прохожих, вызывающе показное достоинство рассекало взгляды жалости прохожих, так нос ледокола рассекает льдины.
Ирина вздрогнула желанием уйти. Понятно, почему он торопился встретиться. «Сколько же таких не встреч у него было?» — Ирина незамеченной рассматривала мужчину, «устал, а не показывает, ждет почти полчаса. Что у него с ногами? Зачем он ей нужен? Судно выносить за ним?»
Мужчина словно скомандовал себе «вольно», обмякнув плечами, с облегчением опустился подмышками на костыли, начал разворачиваться. Ирина быстрым шагом подошла и уже в спину уходящему:
— Вы не меня ждете?
Мужчина обернулся, промелькнувшая искра радости закрылась холодным достоинством.
 — Такого не пожалеешь», — подумала Ирина. 
— Вы, Ирина?
— Да.
Они проговорили час на скамейке в сквере памятника Лермонтову, в кафе Ирина отказывалась идти. Договорились встретиться еще раз, вместе сходить в театр. Дважды ходили в театр, но Ирина видела, тяжело ему давались эти походы, они переписывались, изредка встречались и беседовали о том, о чем не до беседовали по переписке. Общение затягивало, но было утомительным, встречи становились и для нее, и для него будто обязательными.
— Что же вы, — они еще оставались на вы, — не приедете ко мне посмотреть, какие я огурцы выращиваю, а свекла, а морковь.... Договорились, в какой день, на какой электричке он приедет, а Ирина его встретит, потому что идти до ее дома от станции пять минут, но он не знает короткой дороги и потому может пойти в обход, а это далеко.
Ирина не увидела его среди пассажиров, вышедших из электрички, на которой, как договаривались, он приедет. Она села на скамейку перед входом на платформу, мимо проходили люди, невдалеке парковались такси. Подошел таксист:
— Поехали, красавица?
Ирина оглядела таксиста, «пожиже Василия будет». Таксист, не дожидаясь ответа, отошел. Ирина, решилась порвать с бесперспективным кошатником, вторгнувшимся в ее жизнь. Она возвращалась со станции длинным путем, убеждая себя, что порвет с женихом обязательно, но ведь и жалко же инвалида, почти километр протопает по жаре, если она не заметила его на платформе.
Михаил сидел на ступеньке крыльца, вытянув вперед больную ногу, рядом лежали костыи, он ерошил выставленный ласкающим рукам живот мурлыкавшей кошки, приговаривал:
— Ах ты, моя красавица, ах ты, моя умница, а все-то я о тебе знаю, моя красавица.
Глаза кошки были прикрыты.
;