Свиристель на диване

Свиристель

Осенью, когда воздух уже горчит дымом и мокрой листвой, а ягоды бразильского перца наливаются тёмным соком, в них начинается тихое брожение. Американский свиристель — птица с хохолком и чёрной маской на глазах — не умеет проходить мимо. Она клюёт и клюёт, пока мир не начнёт крениться. Потом поднимается в воздух, но летит уже не по небу, а по прямой, слепо, как желание. Стекло для неё — последняя ягода. В крови у неё порой 0,1 процента алкоголя; для птицы этого довольно, чтобы принять отражение за продолжение пути.

Я знаю этот полёт. После водки с пивом во мне тоже просыпается свиристель. Не тот, что поёт, а тот, что бьётся. Квартира становится тесной, как гроб, но с мебелью. Я мечусь из угла в угол, ищу дверь, выход, тусовку, приключение, любое окно, в которое можно влететь, чтобы доказать, что ещё жив. Мне нужен шум, чужие голоса, сигаретный чад, чья-то рука на плече, ночная улица, которая обещает всё и ничего.

Моим стеклом становится Мила. Она не звенит и не режет. Она просто оказывается на пути — тёплая, живая, с этим её терпением, от которого трезвеет не тело, а совесть. Я врезаюсь в неё на всей скорости своего опьянения, и полёт обрывается. Не осколками, не кровью на подоконнике, а мягкими подушками уютного дивана. Я падаю в них, как в чужую, слишком добрую для меня жизнь.

И лежу. Сердце ещё колотится, в голове гудит брага, где-то далеко догорает вечер. Мила молчит. Она не спасает меня красиво; она просто не даёт разбиться. А может, в этом и есть любовь: быть не небом, а стеклом, которое не разбивает, а принимает. Или диваном. Или просто человеком, рядом с которым даже пьяный полёт заканчивается не смертью, а сном.

(2025 год)