Мой друг Эдик

Его никто, на моей памяти, не величал Эдуардом. Справедливости ради, после слова друг надо поставить:
"дядя" - дядя Эдик. Но какой он мне "дядя"?

Из всех гражданских обращений, у нас проверку временем выдержало только обращение «дядя». «Товарищи» остались 
в стране за разрисованным холстом, «господами и дамами»  мы делаемся раз в году, когда просят выключить телефон после третьего звонка. Речь о театре, разумеется, не о средней школе и не о телефонной стации. «Граждане» – это то, от чего хотелось бы раз навсегда заречься.

Нет, он друг. Старший друг.
Папа  - отец, ты – сын.
А Эдик – кумир, явление близкое к культу личности.
Кто в детстве не сотворил себе кумира - пусть первым бросит в меня камень!

Лунный камень, оникс, халцедон, турмалин, бирюза – камней у Эдика, как в кольце Сатурна. И все они, в той или иной степени драгоценные.  Ибо сокровища.

Они, как принцессы крови, получили ордера на специальные мелкие спаленки под стеклышками. Другие  вольно разлеглись по полкам. Если сдуть с них пыль и послюнить, в миллион летней глубине зажгутся искры. Вспыхивают звёзды только у тех, кто не отливает серебром, золотом, небесной лазурью. 

Есть и такие, что снятся по ночам как тайные знаки судьбы. Есть морские ежи с серебряными иголками, тысячекратно уменьшенные пейзажи Рой Бредбериевских марсианских хроник, миниатюры из хрусталя с видами Манхэттена; вмерзла в скалу прозрачная, как рюмка, русалка с приросшими к грудям сиреневыми рыбками – она оживёт, коль на ночь пускать её на изумрудную полянку из сернокислого алюминия. Пещера с сокровищами Али-Бабы, не одна, десяток миниатюрных пещер, каждая из которых открывается сим-симом солнечного луча.
Окровавленное сердце на серебряной цепочке.

О ВРЕМЕНИ   
О МЕСТЕ

Утром выглядываешь из окна (лучше из окна кухни)
и, как ежедневный фокус, наблюдаешь горную гряду.
Она была на этом месте всегда, даже когда не было кухни, когда не было - смешно сказать - меня! До того, как научились из песка лить стекло,  чтобы его вставлять в стены и чтобы видеть мир, не выходя из дома.

Вместо горизонта - ломкая линия, вся в дымке от жаровен, пекутся лепешки в предрассветной мгле, укрывшей, как пледом, подножия гор так, что видны только серебряные макушки. Или они засахарились?

Точнее так: нет ничего банальнее линии горизонта в том краю, где с ночи пекутся на древесных углях средневековые среднеазиатские лепешки. Их горячими выхватывают прямо из окна белёной пекарни, хватают, обжигающие, с источенного столетиями, мукой и сухими пальцами деревянного прилавка-подоконника. Бегом по горячей пыли, перекидывая из руки в руку, не забывая откусить пухлый бок налету.

Если горной гряды нет в окне, значит, надвигается афганец - пылевое облако размером с пустыню Гоби, возможно, ею же и порожденное. Время на циферблате машины Уэллса: 60 - 70. Это годы. И как бы далеко они не отстояли от дня нынешнего, их обещание счастья никогда не утратит своей призрачной силы для тех, кто ежедневно, ежечасно пил с этой гряды вино своего детства.

Однако вернемся к  литере "Э". Возможно, я пишу, а вы читаете статью из «Самой Субъективной в Мире Энциклопедии» на эту самую литеру "Э".

ПОРТРЕТ

Не думаю, что портрет так важен!
Конечно, это реальный человек, но в силу детского кумиротворения,  он обрел былинные черты.
Русоволосый, скажем, богатырь, рокочущий баритоном.
Могу сообщить, что позже он обзаведётся лёгкой бородкой, которая, на мой вкус, ему совсем не шла.

Фоном к портрету Эдика вообразим кульманы, ВАТМАНЫ с ПРОЕКТАМИ.
Слово «проект» законно только в светлых стенах с широкими проёмами ПРОЕКТНОГО ИНСТИТУТА. На конце аббревиатуры названия института сияла, как прорабская лысина, команда «…СТРОЙ».

Невесомо работают локти рейсшин, гарантируя безупречность углов и параллельность прямых. Цанговый карандаш надежно стиснул графит HB. Логарифмическая  линейка божится, что на свете нет ничего совершеннее, чем она сама. Но на всякий случай, проклинает будущую соперницу и предрекакет ей жалкое существование в тесном в заднем кармане и бесславную кончину в унитазе.

Институт, где работали родители и Эдик - нет это ж Олимп, разве боги работают?  - они, можно сказать, перелетают с цветка на цветок в  режиме  ЭПЮРЫ МОМЕНТА  СЕЙСМОСТОЙКОЙ  РИГЕЛЬ  БАЛКОЙ  ПЕРЕКРЫТИЯ по СНИПам и СНАПам и перебрасываются меж собой особым изящным слогом, из которого смертным понятны только предлоги и союзы, Институт следует препоручить юрисдикции братьев Стругацких и не пытаться подходить к его содержимому с земными мерками, а только вслушиваться в мелодии СОПРОМАТа, в терцины МАТАНАЛИЗа.

Закончу фразу: это был институт  дерзких идей, богоравных сотрудников в отглаженных рубашках с коротким рукавом, богиня-равных  сотрудниц, которые имели взбитые прически, высокие груди и взгляд, опасный для женатых сотрудников отдела. И все это в знойном обрамлении фанских гор. 

ВЕРНЁМСЯ К ЭДИКУ.

Профессия: архитектор.
По рабочим дням.

Эдик смотрелся лучше, чем среди кульманов и сотрудниц в причёсках «бабетта», на фоне скалистых круч, в фокусе суровых ледников, синих в тени снежников и нистекающих с камешка на камешек речек с волнующими персидскими именами. 

Кеды, шорты, абалаковский рюкзак с пропотевшей спиной,
со шнуровкой по бокам - неизменная частью его фигуры,
как акваланг Жака Ива Кусто,
как ранец  астронавта Нила Армстронга,
как горб дромадера.
Он был любитель – шутите! – патриот Фанских гор!
В самом высокогорном значении этого слова.
Певец пятитысячников и разлитых меж ними студёных озёр.

Как результат, вокруг его фигуры сбивались стайки архитектурных сотрудниц и верных слову не ныть сотрудников, которые сменив ватманы и РЭМы
на синие треники с кедами, устремлялись за ним в ультрафиолетовые выси. 

Оттуда они возвращались опалёнными, ошеломлёнными, закопченными, с известными только узкому кругу словечками и неповторимыми интонациями, которые позволяют безошибочно распознавать код: свой-чужой.

Возвращались единоверцами, в некотором смысле горными братьями и сестрами. Наше семейство, так получилось, вошло в их число. Эдик относился с покровительственным энтузиазмом ко всей своей стае, но мне казалось, что наша саграда фамилия располагает к себе чуть больше, чем другие, по крайней мере - сердечнее.  Не спорьте.

ГОРЫ

Эдик учил не ходить – он учил бегать по осыпающимся склонам. Заметим, что горы для тех, кто тут не по месторождению, а по убеждению - это не простая особенность пейзажа, не предмет увлечения, не экзотика.
Горы, в каком-то смысле - учение.
Не рискну сказать религия.
Но совсем рядом.

Притянуть лямками рюкзак к потной спине и броситься наперекор горе, судьбе, быстро перебирая ногами и устремляясь сильно выше той заветной точки, на которую целишься взглядом. Это называлось пересечь склон  "по траверсу".  «Р» надо грассировать.

Каменный склон, густо присыпанный камешками – вариант минных полей, по-свойски "осыпушка" - на ней ничего не растёт, кроме страхов, на ней пропадает тропа, по которой так надежно весь день топать горным ботинком и вообще оно - путь в один конец, как не храбрись, боец.

Но это только если ты не освоил технику бега по траверсу.
А если освоил, то это занятие тебе доставляет только веселье, удовольствие, если не сказать - вдохновение. Как птице полёт.

Но были места с более серьёзным риском, если не для жизни, то для целости молодого, без излишеств, организма. Это каменные залысины на склоне горы, едва присыпанные мелкими фракциями.
гору нам не обойти,
нет обратного пути

Такая  шайтан-гора требовала лихости, сверхзвуковой скорости и умения договариваться со своей силой тяжести. Гравий и гравитация, по моему убеждению, однокоренные слова. Требовалось полное отсутствие веса на краткий миг перелёта над гибельной гранитной проплешиной.

Эдик шутливо подбадривал свою стаю.
Даже когда Э говорил серьезно,
все одно казалось, будто шутит.

Бояться, в его варианте, означало быть слишком гордым, означало, что ты стоишь в гордой позе марала, горного оленя, и не сойдешь с места, пока горный орел не совьёт в твоих горных рогах гнездо и не выведет орлят.
Тогда они будут какать на твою гордую голову,
а ты ничего не сможешь поделать, так как тебе
будет жалко орлят.

И ЕЩЁ ОН ПЕЛ

Когда он пел, он опускал голову на руку, прижимал ладонь
к уху. Это был его секрет. Через собственную руку голос становился гуще, бархатистее. Бельканто.

Пел он с естественным вибрато, подпрыгивая на жесткой деревянной скамейке, проложенной поперек кузова грузовичка, которой с  разбегу брал гору за горой, склон за склоном, петляя серпантином под звучный Эдиковый баритон, оттеняемый  взвизгами спутниц и завыванием УАЗовского  55-ти сильного мотора.

Пел он у догорающего костра, где колени и спина различались по температуре как субтропики и пролив Беринга.

Это была экспедиция в поисках счастья. А оно находилось здесь же, в пении а капелла, под искры и синкопы костра, в сплетении женских и мужских нот, в молодом блеске зубов и глаз.
Всё что мы ищем – уже нашло нас!

Записали?

Куда мы ехали-поехали,
куда мы шли-пришли?
Чего искали? Что нашли?
Где то единственное место?
Где та гора? Та самая река?
Заветная в горе дыра?
Где то ущелье, где шербет?
Синей пташки щебет,
что ждёт тебя весь век?
Короткий, звонкий птичий век.

Галактическая чернота срывалась с небес бенгальскими искрами созвездий, колола зрачок сквозь тонкое веко, а утром, как сироп газировкой, разбавлялась бирюзой,
в полдень сменялась прыгающей дыркой от солнца, прожженной невидимым, коварным, как радий, ультрафиолетом.


ПЕЩЕРЫ

Поменяем день на ночь на самой границе Азии и мезозоя. Азиатский день оставим пылать и калить ровное, как летное поле, отсутствие пейзажа. Сами нырнем в мезозой подземелья и поплывем по его липкой, слежавшейся веками темноте.

Почему многие речки называют Чёрными?
Потому что только во власти тьмы можно постичь суть мироздания, главный секрет бытия.
А секретная формула в том, что мир полностью и целиком – одна сплошная  ИЛЛЮЗИЯ!  Иллюзия, выхваченная из гкстого мрака небытия жизнерадостными порывами солнечного ветра, умноженными на веселую сумятицу многих отражений. Иллюзии СВЕТА, НЕБЕС, иллюзия ТВЕРДИ, иллюзия ВОД – все диво как хороши!

Как витражи храма Св.Сицилии в городе Альби, как миражи в пустыне, как наши мечты, как мы сами с вами – интересные говорящие иллюзии женщин и мужчин!
Амен.

Такой тьмы-тьмущей не сыщешь во всём белом свете,
разве только во глубине карстовых пещер.
Священный первозданный мрак возможен только там,
ГДЕ СВЕТА НЕ БЫЛО НИКОГДА!

Как космический вакуум непрерывно разжигает неисчислимые кванты бытия и тут же их задувает, так и первобытная тьма пещер рождает иллюзии миров. Они слоятся, слипаются, перемешиваются и всё ждут, когда явится тот Избранник, кто светом трёхвольтовой лампочки отделит свет от тьмы. Эдик царил в этих чертогах, огнём пылал жезл в его руке! 

При нём всегда был особый сверхсильный фонарь.
Разумеется, фонарики были у каждого члена группы, перед походом многие поменяли батарейки, но что это были за опрометчивые,  легкомысленные, не надёжные приборы! 
Свечка и та надежнее. Светлячок светил бы вернее!

Узкие ходы и лазы обрывались залами, беспредельными
как Вселенная до Сотворения Мира, как гулкий трюм Титаника. Барочные колонны извергались снизу вверх потоками бертолетовой соли, а с невидимых сводов текли тысячелетия в форме крем-брюле. Залы бывали в один, в два, в три яруса или в три палубы, если кому милее архитектура Титаника. Тут же были организованы балконы и ложи. Так что, ближе к придворному театру. Кому то померещится масонская ложа.

Династии горных королей навели между ярусами мостики, а между ложами - скрытые переходы. Ниспадающие пурпурные завесы при ближайшем просвечивании являли собой подобие мраморной говядины или застывшего бургундского – они разделяли анфилады залов, приводя в священный трепет поклонников Тициана и Доменико Теотокопулоса.

Эдик по ходу пьесы  опекал своих подданных дам и почитал священным долгом не давать им грустить ни полминуты. Внезапно он оказывался ярусом ниже или выше. Всё зависело от точки зрения и теории вероятности, сильно тогда популярной в среде физиков-лириков, особенно   архитекторов.

Порой тьму разрезал мощный луч его фонаря и все замирали, пораженные готической композицией, слепленной из его мужественной фигуры и великодержавного трона, изваянного из окаменевшего пара, инкрустированного  всеми элементами таблицы Менделеева.
Всего чудес накапало за все тысячелетия
на пять Эрмитажей и один музей Гуггенхайма.
 
Подсаживая дам, как королевишен, на каменный трон,
он пугал их залповым выключением всех электрических приборов, заставляя погрузиться в липкий ужас безмолвия, безвидность, поглотившая целые миры, от которых не оставалось ни альфы, ни омеги - совсем ничего, кроме учащенной работы перикарда под мокрой маечкой.

Эдик вел свой маленький храбрый отряд вглубь тысячелетий, где частицы бытия складывались в прихотливые узоры, намекая на единство подобия всего всему.

В данном случае речь идет о подобии цветочной оранжерее, распустившейся прямо из каменной стены. Молекулы ископаемого кальция каким-то образом лично знали того мудреца, что творил морозные узоры на новогодних окнах, и решились на скачок из двухмерного мира в трехмерный, разросшись белыми лилиями, снежными орхидеями, ледяными хвощами и плаунами - такой степени совершенства, что становилось совершенно очевидно: природа - не фраер.

Эфемерные на вид соцветия при попытке сорвать их для  домашней коллекции и хвастовства перед гостями, чаще всего взрывались белыми искрами и опадали подобием снежных хлопьев. Под сопровождение хора плакальщиц.

Однако, если кто трезво оценивал советы бывалых, то есть Эдика и моего отца, тому удавалось унести с собой песчинку белого чуда. Все дело было в сложной процедуре отделения цветка от материнской стены, разработанной Эдиком совместно с моим отцом. Союз архитектора и главного инженера-конструктора  украсил в те времена не одну квартиру. Уж не говорю про город.

Редко, но бывало так, что цветок решал отдаться в дрожащие руки, сохранив основное достоинство своих лепестков и завитков. Его обкладывали комьями ваты и заботы на весь тряский обратный путь, становясь для менее удачливых членов отряда, предметом беспокойным и, прямо скажем, опасным в момент ухаба или кочки.

Однако самая большая потеря случалась с ним при перемене сред - явления на свет божий. Цветок серел на глазах,  переставал снежно искриться и облетал стариковской перхотью. Плохое настроение владельца сменялось отчаянной решимостью  хотя бы частицу во что бы то ни стало внести в дом, хоть шерсти клок.

САРАЙ

У Эдика был сарай.
Во дворе его дома располагался скромный филиал Горного Института, подворье Замка Горного Короля, совмещенное с лабораторией доктора Фаустуса.

В сарае имелся камнерезный станок и шлифовальная машинка, ещё самодельный радиоперехватчик сигналов из космоса, из Брюсселя, из Москвы, так далее, телескоп на турели,  фотолаборатория и портативная доменная печь.
По нынешним меркам, это все равно, что иметь в своём гараже инопланетный корабль в рабочей комплектации с живым марсианином и стареньким луноходом.

Спил оникса превращался стараниями Э. в такой, знаете, юпитерианский пейзаж, как бы залитый гладким стеклом. Его давали рассматривать через лупу и  луч света.
Такие чудеса украшали груди и шеи некоторых избранных дам. Вероятно, являясь особыми знаками отличия, орденами за доблесть и верность идее воскресного отдыха в невыносимых условиях высокогорья. Ну и с учётом дней рождения.

ИЗБРАННИЦА

Разумеется, самой избранной даме доставались самые избранные кусочки оникса, добытые из Памирских недр. Станем называть её Избранница. Избранница Эдика была необыкновенной девушкой. Она умела держать раскаленную пробирку голой рукой нисколько не обжигаясь. Избранница была девушка химик, ученая, очень милая девушка и, главное, она очень подходила Эдику. Примерно как  синица  подходит рукам, как журавль подходит небу.

Мы все были влюблены в Избранницу Эдика.
И признавали за ней особое право на Эдика и нисколько её не ревновали, а только звали их обоих в гости и сажали рядом. Она очень смешно выговаривала многие знакомые слова. Как будто ласкала их изнутри и при этом шутила.
В этом они были словно брат с сестрой.

КАК  ТО  РАЗ
…
в этом месте должно произойти центральное событие рассказа.
И оно возможно бы и произошло.
Но случилось нечто другое, совсем неожиданное.
Рассказчик вырос. Детство закончилось.
Сияние кумира погасло. Не полностью, не до конца,
но рассказчик уехал из города детства.
Рассказчик женился.
У рассказчика завелся ребёнок со своим детством и своим кумиром.
Кумиром стал не я, разумеется.
Кумиром стал мой приятель.
Его шутки, его баритон, рыбалка, ласты, акваланг –
все перешло в приданое уже моему сыну.

Скажете, причем здесь Эдик, к которому многие успели привязаться?
К истории Эдика это не имеет никакого отношения. Однако скажу такую вещь:
рассказчик не властелин своей истории, он персонаж второго плана. Роль свою он исполняет, и о большем не помышляет. Однако кое-какие дивергенции в расстановке событий за собой сохранил.

САМОЛЁТ

Однажды я сел в самолёт и взмыл в небо. По делам.
И смотрел вниз, на облака. Они были ниже эшелона,
их любовно лохматил ветер, золотило  солнце, и я залез
в собственную память, где я встретил кумира своего детства, Эдика.

Почему я его вспомнил?
Потому ли, что почувствовал его рядом? 
Потому ли, что соседнее кресло пустовало?
Нет, не в этом дело.
Призраки на борту – другой роман.

Вся облачная Валенсия за бортом выстроилась в такие горы и долины, что я сразу узнал в них пейзажи детства и вспомнил кумира моего детства, которого уж много лет, как не было на свете.

Эти облачные покрова подо мной, взметнувшиеся на высоту  пятитысячников и выше, говорили, что он здесь, со мной. Ещё я попытался осознать, что сейчас я значительно старше своего кумира, но это была не правда.

Он сказал мне, когда я стал старше и научился влюбляться в девочек и страдать;
он сказал:
- Не брей усы!
- Я не брею.
- Никогда не брей!
- Почему?
- Гусар никогда не бреет усов. И он за них спокоен. Они всегда мягкие и шелковистые. Поэтому дамы очень любят целоваться с гусарами.

Юмор Эдика всегда загадочен, нежен. Даже произношение он имел такое, какое только счастливый баловень судьбы мог бы иметь: округлое, с неподражаемым мягким выговором. Почему то шутливый совет дяди Эдика, сказанный самым серьёзным тоном меня тогда окрылил.

Я понял, что я не просто несчастный влюблённый юнец, а я счастливый влюблённый гусар. Взволнованный этим открытием, я отправился домой.
Была ночь. Эдик дал мне денег на троллейбус. Я держал монетку в руке и не садился в троллейбус. А шел и шел пешком. Поднялся ветер.

Тени метались под ногами, тени веток деревьев от уличных фонарей.
Тени и ветер создавали иллюзию низкого, бреющего полёта. Шаг мой становился всё легче, всё длиннее. Иллюзия полёта стала похожа на кружение мелодии, типа суфийской, от которой задрожала каждая клетка, запела каждая мышца.

Мне вспомнилось, что искусством полета я владею так же уверенно, как и быстрой ходьбой, и тут опыт горных склонов, осыпей, подхватил меня вверх и с трёх шагов я полетел.

Так я продолжил путь по ночному воздуху над деревьями, над фонарями, сжимая в кулаке монетку на проезд достоинством в 10 к. И сожалел в этот момент только об одном, что меня не видит девочка, в которую я был тогда безнадёжно влюблён.

Монетку я носил в кармане пока не потерял. Потом, правда, она нашлась.
Одно из двух: либо это была другая, похожая монетка, или она подзабыла, что она летучая.

КАК ТО  РАЗ - 2

Как то раз Эдик подарил мне на день рождения маленькую белую коробочку, размером  с половинку спичечной, согнутой и склеенной из белого полистирола.

Это был детекторный радиоприёмник, который Эдик собственноручно спаял для меня из серебряных полупроводников, крылышек стрекозы и усиков Королевы Мап.
В коробочке шипел диктор центрального радио, скрёбся ансамбль песни и пляски - всё было доступно круглосуточно и без подключения к каким-либо внешним источникам. Только тянулся хвостик антенны. Ещё эбонитовый наушник.

Антенну следовало накинуть на батарею отопления. Они есть везде. И детекторный приемник включался сам, без кнопки. Он принимал только одну волну, но главную, и с ним ты никогда не будешь одинок.

Я долго жил с подарком Эдика душа в душу, с белой коробочкой. Но впоследствии выменял приемник на более пацанское, скорее всего на копию парабеллума без курка.

Когда мои родители спрашивали меня, кого бы мне хотелось пригласить на свой день рождения, а день рождения, как правило, выпадал на самый маловыразительный день в начале весны, ничтоже сумняшеся восклицал: Эдика!

Готовились яства, с тем расчётом, чтобы стол, по обычаю южного гостеприимства, ломился от блюд, вин и салатов. Но в столе, перпендикулярно идеи гостеприимства, образовалась дыра. Не фатальная, не насквозь. От радости, что будут званые гости от веры в то, что явление гостей должен сопровождать пышный фейерверк, именинник воспользовался каплей глицерина, чтобы запустить химическую реакцию от горки алюминиевого порошка и марганцовокислого калия.
! НЕ ПОВТОРЯТЬ ! Температура горения 2000 C !
Чей  рецепт? Вестимо!

После бывали и танцы. Взрослые танцы, взрослые разговоры, страстно-терпкий дым сушеного листа древа познания добра и немножко зла. Тайная, в союзе с меньшим братом, дегустация горьких и сладких настоек в рюмках цветного чешского, как готические витражи, стекла. Именинник нытьём и хитростью манкировал уговоры родителей и настенных часов, полагаясь на заверения Эдика о том, что в эту ночь никакой из даров феи обратного хода в тыкву и крыс не имеет.

Я бы и теперь позвал Эдика!
Я бы и теперь его позвал.
Солнце золотит алюминий пилона, на котором висит бочонок двигателя эрбаса, и этот бочонок тянет нас вперёд со скоростью пули - меня, и всех сидящих в салоне.
Над облаками в высокогорных потоках, надо всем, что скрыто от глаз, что невидимо, что является нам лишь как предмет веры, но не знания. А верить следует тому, что внизу земля, жизнь, люди, хоть они и не видны - иначе наш полет будет бесконечным и немного печальным.

Где-то витает его дух, где-то в синеве горных склонов.
Может быть, помогает найти верную тропу заблудившемуся туристу,
или будит его подругу, щекоча травинкой ноздрю,
чтобы оба они не проспали своё утреннее счастье.
 
На горных лыжах, окантованных дюралевой полосой, скользит вверх по снежному склону горы, как положено горным духам, к вершине ледника.
И останавливается на седловине Двойного перевала и оглядывает безукоризненную геометрию горних высей.

Или мерцает радугой в прохладе водопада на 21 километре,
радугой, рожденной мириадами капель и хрусталиком смотрящего.


© Copyright: Андрей Севбо, 2022