Забытые тайны старого дома

   Фары красного спортивного автомобиля прорезали своим ярким светом  ночную  тьму,  освещая  мокрое  от проливного дождя шоссе, а вспышка молнии, и последовавший тотчас  же  страшный  удар  грома,  заставили сидевшего за рулём, вздрогнуть. Поёжившись, словно от пронзившего его тело холода, он крепче  сжал  руль, пристально вглядываясь в лобовое стекло, заливаемое потоком дождя, над которым усердно работали  «дворники».
   Пропустив дорожный знак, и тем самым, сбившись с пути, он около часа кружил по этой одинокой, залитой дождём дороге, не замечая ни встречного транспорта, ни  знаков,  указывающих  направление.  Ему  казалось,  он попал в какой-то незнакомый, далёкий от цивилизации мир, куда не ступала нога  современного  человека. Природа, создав себя, не позволила человеку вторгнуться в её владения – вырубать  леса,  застраивая  открывшиеся пространства жильём, прокладывать дороги, вносить свои идеи, правила, законы и всё, к чему прибегает цивилизация, ставшая её злейшим врагом. Дикие племена аборигенов, некогда заселявшие эти места,  и  их добрые соседи-животные, вынужденные покинуть свой дом, с приходом самого опасного существа на  планете – современного человека!
   Вот и эта, одиноко лежавшая местность, куда попал сидевший за рулём, казалось,  не  была  тронута  беспощадной рукой цивилизации. О ней говорило, только выложенное асфальтом шоссе,  тянувшееся  в никуда,  по обочине которого, с обеих сторон пролегал густой, дремучий лес. Вековые деревья,  сплошь  покрытые  лист-вой, скрипели и стонали от налетавшего на них  ветра, словно соревнующегося с проливным дождём, вспышкой молнии и раскатом грома, ставшими хозяевами всего существующего вокруг.
   Человек за рулём, крепко сжимая руль, бросал взгляд на обочины, в надежде заметить  хоть  один  знак  или название местности, где находился. Но ничего похожего не было видно. Только ветер и гром, каждую минуту давали о себе знать, не считая дождя, лившего уже несколько часов. Да ещё, появившиеся на дороге  ямки  да ухабы, при наезде на которые он подпрыгивал на  сидении.  Хотелось  курить,  но  пачка  лежала  в  бардачке, соседствуя с карманным фонариком, тонкими резиновыми перчатками и целой коллекцией  штрафов  за  неправильную парковку, выписанных дорожной полицией. Надо было вытянуть  руку  и  залезть  в  бардачок,  но отвлекать внимание от дороги, он не решался – и без того видимость была неважная. Хотя сбить он никого не мог на этом пустом шоссе, и врезаться было не во что. Но тем не менее, он решил оставить  на  более  благоприятное время эту свою привычку. Вообще, курил он не много, только когда нервничал. Вот, как сейчас.
   Когда молния, вновь окрасив небеса, на мгновение ослепила его, а раскат грома, опять заставил вздрогнуть, он ослабил сжимавшие руль руки, и увидел с правой стороны обочины… женский силуэт.
   Подъехав ближе, он разглядел тонкий стан  незнакомки – её  чёрные,  развивающиеся  на  ветру  волосы,  и длинную белоснежную сорочку, одетую на обнажённое тело. Ветер хлестал и мял девушку, а дождь безжалостно поливал её продрогшее тело. Но она стояла, будто прикованная к месту – не шевелилась  и  не  пыталась укрыться от разбушевавшейся стихии.
   Машину он остановил не сразу. А когда, съехав на обочину, не заглушая двигатель, повернулся на сидении, всматриваясь в залитое дождём окно, девушки уже не было.
   «Что за чертовщина? – подумал мужчина,  оглядывая  освещённое  фарами  шоссе. Не в лесу  же  она  скрылась? Да туда и не войдёшь. Кругом заросли».
   Продолжая всматриваться на  раскинувшееся  перед  ним  мокрое  шоссе,  сквозь  запотевшие  стёкла  очков съехавших на переносицу, он методично раскладывал копошившиеся в голове мысли, которые  всё  прибывали и прибывали, как ливень, посылаемый на землю разгневанными небесами.
   «А может она пациентка психиатрической клиники, находящейся здесь  неподалёку? – продолжал размышлять водитель, выпрямляясь на сидении и обращая взгляд на лобовое стекло, омываемое дождём и прислушиваясь к мерному урчанию двигателя. Только сумасшедшая может разгуливать ночью в таком виде. Да  и  оде-та соответственно. Только сумасшедшей мне тут и не хватает».
   Решая не терять напрасно времени, он повернул ключ в замке зажигания, но машина не тронулась. Он  продолжал это снова и снова – поворачивая ключ то вправо то  влево,  но  стрекочущий  как  гигантская  стрекоза двигатель, не набирал обороты.
    Около минуты, как одержимый, он  давил  на  сцепление,  не выпуская  из  уже  онемевших  пальцев  ключ, когда, наконец, бросил это бесполезное занятие и, стукнув ладонями по рулю, откинулся на спинку сидения.
   «Белый шум» мотора, сменили бившиеся в окна и гуляющие по крыше тяжёлые капли, чередуясь  с  потрескиванием остывающего двигателя.
   «Теперь, вряд ли я её заведу», – подумал он опуская крышку бардачка, откуда как по  команде,  выпала  стянутая резинкой пачка дорожных  штрафов.  Нащупав  сигареты,  он  вытащил  одну,  и  продолжая  упираться затылком о сидение прикурил от найденной в кармане пиджака зажигалки. Салон наполнился  едким  дымом, от которого защипало глаза и запершило в горле. Сделав несколько затяжек, он  занял  сидячее  положение, и
нажав кнопку стеклоподъёмника выбросил  в  опустившееся  окно  недокуренную  сигарету.  В  салон  тут  же ворвался порыв ветра. Воспользовавшись тем же механизмом, водитель поднял окно и обтёр омытую дождём руку о лацкан плаща.
   – Попал же ты, Энтони Майлз! – сказал он самому себе, и снова откинул голову на сидение.  «Пройдёт  чёрт знает сколько времени, пока по этой дороге проедет хоть  одна   хренова  машина, – размышлял он. Знать  бы, где я нахожусь. И что это за баба в дурацком балахоне? А может и не было никакой бабы? Показалось».
   Он уже хотел проверить свою догадку и выйти из машины, чтобы обследовать шоссе, но дождь и гроза, заставили отказаться от этой затеи. Он решил переждать. Хотя бы, пока не кончится дождь. Телефон не работал, да и не хотелось будить Рэйчел, нежившуюся сейчас в тёплой кровати их загородной квартиры в Майами.
   Малышка Рэйчел! Он вдруг представил эту нежную  белокурую  кошечку,  в  короткой  сорочке,  лежавшей поверх одеяла с тонкой сигареткой, зажатой между длинных пальчиков.
   «Что она сейчас делает? Спит? Или ждёт меня? Хотя, я  сообщил  днём,  что  приеду  только  завтра.  Утром надо сдать машину и успеть на самолёт. Успею ли? Неизвестно, когда выберусь из этой дыры».
   Так думал Энтони Майлз – мужчина тридцати восьми лет, владелец строительной фирмы в Майами, где  он жил, и приехавший в Испанию для  заключения  контракта  о  поставке  стройматериалов,  для  строительства гостиницы в Велес-Бланко, являющегося туристическим центром страны фламенко и  корриды.  Встреча  состоялась – вопросы решены, цены установлены, договор подписан. И теперь,  он  возвращался  назад.  К  своей нежной малышке Рэйчел – как он её называл. Он снова представил её прелестное личико, как  у  игривого  котёнка, перед которым помахивают бумажкой, привязанной к нитке. Он представил её  прямые  светлые  волосы, едва закрывающие тонкие плечики. Ласковый взгляд выразительных карих глаз и чуть вздёрнутый носик. Алеющие ярким пламенем губки, как смешно она их надувает, когда сердится, и так маняще  притягивающие поцелуй. Он представил её всю – от белоснежной макушки, до кончиков пальцев на  ногах – хрупкую,  с  тон-кой осиной талией, ласковыми ручками, маленькими, как у девочки-подростка грудями, плоским  животиком, гладкой ложбинкой между стройных ножек, прямой спиной и кругленькой попкой. О, как  счастлив он, когда сжимает в своих крепких мужских объятиях это нежнейшее создание, в  которое  природа  вложила  всю  прелесть и красоту.
   Они познакомились три года назад – она пришла в его контору, закупить кое-какие материалы – хотела сделать небольшой ремонт в своей квартире. Покорённый её красотой, чувством  юмора  и  общительностью,  он влюбился в неё. Выбрав для неё недорогие и  качественные  материалы,  он  предложил  помочь  с  ремонтом. Белокурая очаровашка согласилась, и они оба посвятили пару выходных оборудованием её  уютной  квартирки. А после, стали встречаться. И вот, их отношения длятся уже три года. Понимание,  взаимопомощь  и  поддержка друг-друга в трудную минуту, помогают им преодолеть все жизненные невзгоды. И разница в  возрасте (девушка младше его на тринадцать лет), не встаёт преградой в их взаимоотношениях. Ей  даже  нравилось чувствовать себя такой молоденькой рядом  с  ним – взрослым,  наделённым  кое-каким  жизненным  опытом, мужчиной.
   «О дорогая Рэйчел, я преодолею все преграды  и  вернусь  к  тебе!», – «по-шекспировски» продекламировал
он, и  вышел из машины, тут же попав под обстрел холодных капель дождя, которые  пронзали  его  как  стрелы, а порывы ветра, чуть не сбивали с ног.
   Прикрывая шею воротом плаща и отворачивая лицо от хлеставшей в него влаги, он приблизился к тому  месту на обочине, где стояла недавно виденная им девушка.
   Ничего не говорило о недавнем присутствии здесь человека. Ни следов, на покрытой мокрой землёй обочине, ни возможности скрыться за дремучей стеной деревьев – там и не пройдёшь. Да  и  зачем  девушка  станет бродить одна в тёмном лесу? Если только она и правда, сумасшедшая!
   «А может там какое жилище?», – подумал Энтони Майлз и  решил проверить,  так  неожиданно  возникшую мысль: прикрывая шею воротником плаща, он боком протиснулся между раскачивающихся на  ветру  ветвей, и ступил на мягкую почву открывшейся перед ним лесной чащи. Поливаемый дождём и обдуваемый  ветром, он отодвигая в стороны мокрые ветви, протискивался всё  дальше  и  глубже.  «Стоило  захватить  фонарик!», думал он, продолжая свой путь – давя лежавшие на земле сухие ветки, жалобно потрескивающие под ногами.
   Прошло около десяти минут, когда его взору предстала поляна, в  глубине  которой,  он  заметил  огромный дом, по фасаду и строениям, похожий на старинный замок. Одиноко стоявший, он показался  ему  единственным спасением, открывшимся в этой безлюдной местности. Прибавив шаг, он приблизился к нему.  И  только подойдя ближе, заметил посыпанную гравием тропинку и тянувшиеся по обе  стороны  каменные  поребрики. Сам дом был окружён густой чащей леса, двор же, обнесён дикими кустарниками и  небольшими  деревцами, которых уже давно не касалась заботливая рука садовника.
   Этот старинный замок, представлял собой большое двухэтажное здание, с высокой башней, возвышавшейся с задней стороны справа. От пропитанных сыростью каменных стен веяло холодом. Ведущая  в  дом  тяжёлая железная дверь располагалась на площадке под аркой, украшенной различными готическими узорами. К ней вели восемь каменных ступенек. Слева огромное окно  гостиной,  справа  окно  поменьше.  На  втором  этаже посередине располагался балкон и два обнесённые решёткой окна – видимо это  была  комната  хозяев.  С правой стороны пониже балкона ещё два окна. Руст на углах потемнел и потрескался. Впрочем, как и всё здание, являвшее собой мрачную картину времён инквизиции, а блестевшие во мраке купола, дополнили то  неприятное впечатление, произведённое на Энтони Майлза, который, чтобы укрыться от дождя, поднялся по ступенькам и вошёл под освящённую тусклым светом фонаря арку, где  располагалась  дверь,  ведущая  внутрь  этого мрачного строения.
   «Явно психиатрическая лечебница», – подумал он, и постучал по двери, воспользовавшись железным  кольцом, вдетом в ноздри каменного хищника, служившего также и ручкой.
   На его стук никто не отозвался. Он собрался повторить попытку, но  очередной  раскат  грома  заставил  его вновь вздрогнуть. Обернувшись, он увидел стену дождя, который, пронзая землю, затоплял всё вокруг. Стуча зубами от холода и сырости, Энтони повторил попытку. И на этот раз, было то же  самое – дом  хранил  мрачную тишину и пустоту, как исчерпавший  себя  сосуд.  Он  уже  собирался  отойти  от  двери,  когда,  какая-то неведомая сила заставила его снова сжать дрожащими пальцами холодный металл кольца  и  потянуть  его  на себя. Словно оставленная специально для него открытой, дверь подалась. И в тот же миг, ему в  лицо  дыхнуло теплом и чем-то приторно кислым, что таит в себе заваленное старыми вещами помещение.
   Когда он вошёл в дом, плотно закрыв за собой дверь, первое, что бросилось ему в глаза,  раскинувшийся  за широкой прихожей большой зал, в виде гостиной, стены которого обитые белым атласом  с  золотым  узором, некогда являвшие собой величие и роскошь, сейчас потускнели от времени, и постоянно  наседавшей  на  них пыли. В центре располагался длинный стол застеленный белой скатертью с подносом посередине, на котором стояли фарфоровые фигурки. Соседствовавшие рядом мягкие чёрные стулья, ожидали гостей. Слева  высился огромный камин, выложенный в старом европейском стиле, в котором  уютно  потрескивали  горевшие  поленья.
   «Значит, в доме кто-то есть, раз камин растоплен», – решил Энтони Майлз обратив взгляд на картины,  висевшие на стенах. Здесь были – «Венера Урбинская» – Тициана, «Голубая танцовщица» – Эдгара Дега,  «Ноч-ной дозор» – Рембрандта, «Герника» – Пабло Пикассо, «Менины» – Диего Веласкеса. «Мона Лиза» – Леонардо да Винчи. Рассматривая это великолепие, Энтони поразился разнообразием вкуса хозяев, и тем, что последние, должно быть несравненно богаты. Впрочем, возможно это всё далеко не подлинники, сделал  он  вывод, и ступая по расстеленному на полу ковру, прошёл дальше. Справа от камина была лестница, ведущая  на  второй этаж, где длинный пустынный коридор ведёт мимо бесчисленного множества комнат.  В  одной  из  которых расположились хозяева, снова подумал Энтони, но подниматься не стал.
   Оглядываясь вокруг, не забывая обвести глазами высокий  потолок,  выложенный  современной  керамической плиткой с орнаментом замысловатых узоров, останавливая взгляд на хрустальной люстре, с десятком разноцветных лампочек, он подошёл к двери, скрывшейся в конце зала – по-видимому, ведущей в кабинет.
   Постучав, и не получив приглашения войти, он тем не менее, приоткрыл дверь, робко заглядывая  вовнутрь. Да, он не ошибся, это действительно был кабинет. Как и зал, освещённый ярким светом, лившимся с потолка, где висела сделанная из декоративного стекла люстра. Но поменьше,  нежели  в  зале.  Потолок,  так  же  был выложен плиткой, когда-то имевшей более яркий цвет, а сейчас – потускневший, как,  впрочем,  и  вся  обстановка в доме. Пол покрывал мягкий ковёр с азиатским рисунком. В центре – большой, орехового дерева стол. У стены за столом – огромный книжный шкаф, доверху забитый книгами. Остальную обстановку составляли: ещё один камин, так же потрескивавший свежей древесиной, большое низкое кресло  возле  стола  и  высокое вращающееся на месте, где сидел хозяин, и ещё два – возле стен. Слева от камина выполненный  в  современном стиле мини-бар со множеством разнообразных  напитков.  Но  больше,  Энтони  привлекли  висевшие  на стенах картины, как и в зале расточавшие хороший вкус и роскошь: огромная репродукция «Сотворение Адама» – Микеланджело висела на стене слева, а справа прямо на против неё  «Рождение  Венеры» – Боттичелли, а «Девушка с жемчужной серёжкой» – Яна Вермеера расположилась над входной дверью. Была ещё одна, висевшая над камином. На ней были изображены стоявшие рядом  мужчина,  с  немного  грубоватыми  чертами лица, в чёрном костюме; и женщина с чуть испуганным робким  видом;  рядом, в ногах  сидели  две  молодые девушки; у одной было румяное полноватое лицо и короткие русые волосы. Белое платье с голубым  воротом сидело как-то мешковато, видимо, девушка была  полненькой. Вторая  выглядела  иначе: её  длинные  чёрные волосы, стянутые сзади резинкой придавали лицу с прямыми чертами – нежный и сексуальный вид – как сказали бы сейчас. А её молодость и миловидность покоряли. Возможно это младшая сестра полненькой девушки, а стоявшие мужчина и женщина – их родители. Семейный портрет тех, кто живёт или жил  в  этом  доме – так думал Энтони Майлз переводя взгляд на стол, а вернее на  то  изобилие,  что  его  заполняло.  Первое,  что бросалось в глаза был телефон, стоявший на стопке книг; рядом, старого образца  покрытый  пылью  компьютер, далее – круглый поднос с початой бутылкой и двумя недопитыми бокалами, заляпанные  жирными  отпечатками, один с губной помадой на краю; чашка с остатками кофе на дне, стоявшая на блюдце; две  пенковые трубки, одна с надломленным концом; с краю полная окурков пепельница. Так  же  здесь  лежали:  зажигалка, чеки из супермаркетов исписанные мелким убористым почерком на белой стороне, часы с трещиной на циферблате, стакан с канцелярскими принадлежностями, губка для чистки обуви давно пришедшая  в  негодность, несколько пуговиц различной формы и величины, пачка сигарет Marlboro, несколько чёрно-белых фотографий, брелок для ключей, блокнот с грязной обложкой, надкусанное яблоко и сложенная в кучку кожура,  мягкая игрушка в виде попугая…
   Глядя на все эти ни к месту лежавшие предметы, он прислушивался к голосам ветра и дождя  ворчавших  за окном. И шелесту листвы, которую раскачивал ветер.
   Оторвав взгляд от стола, Энтони подошёл к шкафу и ради  любопытства  стал  прочитывать  названия  книг, обозначенные на корешках. Большинство книг было в дорогом кожаном переплёте, что ещё  раз  подтверждало состоятельность хозяина дома. Здесь были собраны энциклопедии и словари, включающие в себя сведения по всем отраслям знания и практической деятельности – философии, искусству, живописи, религии,  истории. От одних только названий можно было сломать язык и потерять рассудок. Он и представить себе не  мог,  что бывают такие книги. Лично он предпочитал развлекательную  литературу:  «детективную  эротику»  Картера Брауна, сатиру Мартти Ларни, психологию Сименона и Сэлинжджера. А здесь, в одном месте как  в  сокровищнице Али-Бабы, собралась вся классика мировой литературы:  «Божественная  комедия» – Данте  Алигьери, «Одиссея» – Гомера, «Многообразие религиозного опыта» – Уильяма Джеймса, «Улисс» – Джеймса  Джойса, «Финансист» – Теодора  Драйзера,  «Госпожа  Бовари» – Гюстава  Флобера,  «Гордость  и   предубеждение» – Джейн Остен, «Грозовой Перевал» – Эмили Бронте, «К востоку от рая» – Джона Стейнбека, «Убить  пересме-шника» – Харпер Ли, сонаты Шекспира…
   «Достаточно! Иначе, я за этот вечер либо поумнею, либо сойду с ума», – подумал Энтони Майлз и опять пе-
ревёл взгляд за окно, где всё ещё властвовали дождь и ветер. Он так привык к теплу и уюту кабинета,  что  не хотелось уходить. Завороженный обстановкой – чувствуя себя «Алисой в Зазеркалье», он не заметил  как  его вымокшая одежда стала просыхать, и он уже не чувствовал ни прилипающей к телу влаги, ни холода.  Но  всё же, подошёл к камину и встал над пышущей жаром пасти, источавшей из себя тепло и лёгкое  похрустывание прогоравших поленьев. Было так приятно и спокойно от  накрываемого  его,  словно  лёгким  одеялом,  тепла, что он снова подумал о Рэйчел. Как хотелось бы ему, чтобы она оказалась сейчас здесь, рядом  с  ним.  Среди тепла и покрытой  пылью  лет  роскоши.  Они  сели  бы возле  камина,  что-нибудь  выпили,  позаимствовав  у богатого дорогими напитками мини-бара, наслаждаясь обществом друг друга. А потом, занялись бы любовью
   «Я так люблю тебя, котёнок!», – сказал бы он ей после, поглаживая ладонью по щеке.
   «Мур-мур», – откликнулась бы она, нежась в его ласковых объятиях.
   Представив это, он улыбнулся. И его снова охватила тоска по ней. Он не мог долго  находиться  без  неё.  За эти три года, они ни разу не расставались надолго. Только, когда работал. Но и в этот промежуток  времени,  он мог услышать её голос – позвонив ей. Или приехать на обед. А вечера они всегда проводили  вместе.  Он  и  в командировки не ездил, до вчерашнего дня, всегда посылая представителя. Но в этот раз серьёзность замысла потребовала его личного присутствия. И теперь, он не видел её целые сутки. И очень скучал.
   «Зря я не поступил как эгоист и не взял её с собой, – подумал он. Деловая поездка  утомила  бы  мою  крошку, но зато сейчас она была бы рядом».
   Какой-то шум (он не разобрал, что это было) отвлёк его. Прислушиваясь, он  продолжал  держать  руки  над камином.
   Воцарилась обманчивая тишина. Во время которой, он весь был обращён в слух. Но  ничего  больше  не  услышал. Осторожно ступая по мягким ворсинкам ковра, он приоткрыл дверь кабинета и выглянул в зал.
   В центре стола спиной к нему, кто-то сидел. Это была женщина. Выйдя из  кабинета  и  подходя  к  хозяйке, Энтони произнёс:
   – Сеньора, прошу прощения за моё неожиданное вторжение! Я не вор, моя ма…
   – Доброй ночи, сеньор! – поприветствовала его сидевшая за столом, нисколько не  удивляясь  его  присутствию в доме. Как если бы она уже знала, что он здесь, и по какой-то своей причине, решила не показывать своего присутствия.
   – Моя машина сломалась и я никак не могу добраться до города, – продолжал объяснять Энтони Майлз. – А ваш дом, так кстати оказался в этих зарослях…
   Она слушала его не перебивая, делая маленькие глотки из бокала с высокой ножкой, и глядя на него  сквозь прозрачное стекло. Это была даже не  женщина,  а  девушка – молодая  и  довольно  хорошенькая.  Её  свежее чуть бледноватое личико, было как у ребёнка – наивным и чистым; чёрные волосы, разбросанные на  хрупких плечах отдавали чем-то неестественным, словно это был парик; большие  глаза  смотрели  с  детским  востор-
гом; курносый носик то и дело ловил невидимые запахи, а влажные губы ласкала всё  та  же  детская  улыбка. На ней было белое платье с короткими рукавами, опоясанное в талии тонким ремешком,  а  на  ногах  розовые босоножки. Руки, с длинными пальчиками и тонкими  запястьями  были  как  и  лицо – бледными  и  казались «сделанными» из нежнейшего атласа, не знавшие, что такое физический труд. По виду  ей  можно  было  дать не больше пятнадцати лет.
   Он вспомнил картину, висевшую в кабинете над камином и изображённую на  ней  хорошенькую  девушку. Она, и сидевшая за столом – были немного похожи.
   – Я полагаю, ваши родители уже спят? – спросил Энтони у юной прелестницы.
   – Мои родители? – переспросила та, словно впервые услышала это слово.
   – Ваши – отец, или мать… – пояснил Энтони. – С кем вы живёте…
   – Я живу с… дядей, – сделав паузу ответила девушка.
   – Он дома?
   – Да. Он наверху, в своей комнате.
   – Наверно, не стоит его беспокоить, – сказал гость и добавил: – Вы бы позволили мне  занять  одну  из  комнат, до утра? Как я сказал – моя машина сломалась…
   – Как ваше имя, сеньор? – спросила девушка, похоже, не слушая его. Или не  понимала  его  английский,  на котором он с ней разговаривал.
   – Энтони Майлз, – ответил он, находясь под её пристальным взглядом по детски восторженных глаз.
   – Вы иностранец?
   – Я из Майами.
   – Никогда не слышала о такой стране. Где это?
   – Это город на побережье. Очень красивый и богатый туристами, – пояснил Энтони.
   – Хотелось бы мне там побывать. А вообще, я никуда не выезжаю – живу здесь с… дядей.
   – Вы ещё молоды, у вас всё впереди – и по миру  поездить,  и  с  людьми  познакомиться, – говорил Энтони, просто, чтобы что-то сказать.
   – Вы так думаете? Кстати, меня зовут… Берта, – представилась она, сделав небольшую  паузу,  прежде  чем назвала своё имя.
   Она как будто его забыла. И ей потребовалась эта пауза, чтобы вспомнить. Вообще, во всём её облике,  чувствовалась какая-то фальшь и неестественность.  Словно,  она  играла  чужую  роль.  Это  было  в  её – глазах, голосе, манерах: как она задавала вопросы (кем-то «намеченные»), и отвечала (пытаясь «вспомнить» ответ).
   «А может, она и не живёт здесь, – подумал Энтони. Может это  она – та  сумасшедшая,  что  стояла  на  обо-чине?»
   – Не вы ли были на шоссе, час назад? Когда я проезжал, мне показалось, я видел девушку  в  белом  платье, – вдруг вырвался у него этот дурацкий вопрос.
   – Вы шутите? – произнесла девушка, и ему показалось, что это был единственный  «её»  ответ,  а  не  кем-то придуманный.
   – Значит, мне показалось, – сказал он и отвёл глаза, скользнув ими по стенам.
   – Вы наверное устали и хотите отдохнуть? – спросила она задорно улыбаясь. – Садитесь – выпейте вина!
   Он и не заметил, что всё это время, когда вышел в зал из кабинета, стоял,  напротив  стола,  даже  не  присев ни на один из стульев, что в изобилии стояли вокруг.
   – Спасибо. Вы очень любезны! – поблагодарил он и обойдя стол, сел неподалёку от хозяйки. Как раз напротив лестницы ведущей на второй этаж.
   Она налила вина в ещё один бокал, который, словно заранее  был  приготовлен  для  гостя.  Вытянув  руку – подавая ему бокал, она вновь улыбнулась.
   – За что пьём, таинственный незнакомец? – спросила девушка, когда он принял напиток из её нежных рук.
   – За вас! За вашу молодость и красоту! – предложил Энтони этот короткий тост.
   – За женскую красоту – пьют стоя! – заметила она, приподняв подбородок, как бы  взмахом  головы – подытожив свои слова.
   Он не замедлил исполнить это правило: встав и подняв бокал, он «торжественно» осушил его до самого дна. А когда оторвал от губ, почувствовав лёгкое опьянение, пошатываясь сел на место.
   – Вы такой смешной, – произнесла прелестница, хихикая.
   Он вдруг ощутил какую-то внезапно появившуюся во всём теле лёгкость. То ли выпитое было  тому  причиной, то ли общение с девушкой так на него подействовало. Усталость, и тоска, которую чувствуешь  в  незнакомом месте, неожиданно прошли, заменив собой желание встать из-за стола и… танцевать. Кружить в вихре танца с очаровательной хозяйкой этого старого дома, ещё час назад о существовании которого он даже не догадывался. Возможно, он и  предложил  бы  ей  покружиться  с  ним  по  простору  полупустой  гостиной,  как вдруг, увиденная им картина, висевшая на стене сбоку от лестницы, прервала  его  мысли  и  обратила  взгляд туда – в глубь коридора.
   Выйдя из-за стола, провожаемый насмешливым взглядом девушки, он подошёл к  лестнице,  поставил  ногу на нижнюю ступеньку, и стал всматриваться в затронувшее его внимание полотно.
   Это был портрет молодой женщины вальяжно восседавшей в кресле нога на ногу, а руки пристроив на  мягких подлокотниках. Прямая осанка и вздёрнутый подбородок говорили о её – величии и  уверенности  в  себе. Именно такой видел её художник, берущий эти черты и выкладывая их на холст. Возможно,  что-то  добавляя и от себя. То, что способен был увидеть в ней только он; её бархатистые, чуть  вьющиеся  волосы  спадали  на плечи и были чёрными, как крыло ворона; высокий лоб и тонкие полоски  бровей  подчёркивали  выразительность глаз, блестевшие на портрете голубовато-зелёным оттенком; прямой тонкий нос, как и подбородок был вздёрнут, а губы, навечно застывшие в полуухмылке – притягивали и манили. Шею обвивало золотое  ожерелье, на ушах красовались длинные серьги в виде алмазов, соединённые рядом  бусинок.  Белоснежное  парчовое платье без ворота с длинными рукавами закрывало колени, а полусапожки на  коротком  каблуке  подчёркивали стройность ног.
   Он долго всматривался в портрет – в бледные, немного холодные  черты  лица,  запечатлённой  на  нём.  Он даже забыл о своей юной собеседнице, стоя к ней спиной. Забыл об усталости.  Прошла  и  та  лёгкость,  которую он чувствовал до того, как его взгляд лёг на портрет и словно приковал к себе.
   Вскоре, он услышал как в коридоре на втором этаже хлопнула дверь, и последовавшие  за  этим  неторопливые шаги. На верхней площадке мелькнуло лицо старичка в ореоле седых волос. И вот, он  уже  спускался  по широкой, устланной ковровой дорожке лестнице.
   Это был пожилой господин невысокого роста с живыми блестящими глазами  на  длинном  узком  лице.  На нём был серого цвета халат и шлёпанцы.
   – Буэнас ночес, сеньор! – произнёс старичок с заразительной улыбкой сиявшей на его морщинистом лице.
   – Здравствуйте! – приветствовал хозяина Энтони и быстро добавил: – Простите,  за  столь  поздний  визит  в ваш дом. Моя ма…
   – О, да вы – американец! – с восторгом в голосе произнёс старичок, переходя на английский.
   – Да, я из Майами, – ответил Энтони.
   – О, Майами! Тёплый курортный городок! – говорил хозяин дома протягивая гостю свою маленькую  жилистую ладонь.
   После торжественной церемонии крепкого рукопожатия, хозяин продолжал:
   – Очень рад встречи с вами, мистер…
   – Майлз. Энтони Майлз, – представился гость.
   – Очень приятно! Хасинто  Веласкес! – назвал  своё  имя  пожилой  сеньор,  улыбаясь  Энтони  как  старому другу. Со стороны, можно было подумать, что они  давние  друзья.  Во  всяком  случае,  так  вёл  себя  хозяин
дома:  словно встретившись с Энтони после его долгого отсутствия. Так встречаются  бывшие  одноклассники,  не  видевшие друг друга много лет.
   – Не согласитесь ли пропустить со мной  пару  стаканчиков,  мистер  Майлз? – предложил  добрый  испанец проходя в зал, обдавая Энтони лёгким ветерком.
   – С удовольствием! – произнёс гость, следуя за хозяином дома. – Признаться, ваша  миленькая  племянница уже угостила меня бокальчиком.
   Он заметил, что девушки за столом уже не было.
   – Моя племянница? – переспросил Хасинто Веласкес поворачиваясь к своему новому знакомому.
   – Девушка, что живёт с вами. Она сказала, что вы её – дядя.
   – А-а-а, это, должно быть, вы говорите  о  Берте, – рассмеялся старичок, и подойдя  к  столу,  добавил: –  Не хотите ли закурить?
   – О, спасибо – с удовольствием!
   Вытащив из кармана халата пачку Marlboro Веласкес положил её  на  стол.  После  этого  взял  бутылку  и разлил её содержимое в два бокала; для себя налив в тот, из которого недавно пила его «племянница». Не  дожидаясь пока Энтони возьмёт свой, и не произнося тоста, он одним глотком осушил бокал, по-прежнему стоя у стола. Сделав губы трубочкой, он медленно выдохнул, почмокал губами, и произнёс:
   – Хорошее винцо, скажу я вам, мистер Майлз!
   Так, постояв в задумчивости ещё минуту, под пристальным взглядом Энтони, он, наконец,  сел  на  стул,  на котором до этого сидела Берта, и кивая гостю – предлагая последовать его примеру, снова заговорил:
   – Так что же привело вас в наши края, мистер Майлз?
   – Я приехал сюда по делам своей фирмы, – ответил Энтони садясь за стол, на то же место,  где  сидел  когда разговаривал с девушкой.
   – Вы бизнесмен? – задал Веласкес очередной вопрос, поворачиваясь к гостю, севшему справа от него.
   – Я владелец строительной…
   – О, вы строите дома? – перебив гостя с восхищением произнёс Веласкес.
   – Я продаю стройматериалы, – пояснил Энтони.
   Заметив, что его молодой гость так и не закурил,  гостеприимный  хозяин  взял  пачку  и  положил  её  перед
Ним.
   – Курите и отдыхайте, молодой человек! А я, с вашего позволения, немного пообщаюсь с вами. Я живу здесь совсем один, и как вы могли уже догадаться – рад любому, кто бы ни заглянул в нашу глушь. Я не быстро  говорю? Вы понимаете моё произношение?
   – О, вы прекрасно говорите по-английски! – заверил Энтони.
   – Я учился в Соединённых Штатах. Давно, когда был молодым.
   Слушая, Энтони вытащил сигарету, прикурил от лежавшей в пачке зажигалки и,  под  обращённым  на  него взглядом сидевшего напротив, сделал несколько глубоких затяжек, в тот же миг почувствовав лёгкое  голово-
кружение. В глазах Хасинто Веласкеса мерцал загадочный взгляд: он словно хотел о чём-то поведать, и искал слова, чтобы начать. Энтони Майлз ждал, затягиваясь сигаретой и время от времени делая  маленькие  глотки из бокала, смакуя вино, которое, как он мог догадаться, было из собственного погребка гостеприимного хозяина.
   – Вам нравится этот дом? – спросил Веласкес обведя ладонью зал.
   – Да. Чудесный старинный замок! – ответил Энтони, скользнув глазами по стенам и потолку.
   – Вы правы! Когда-то это действительно был замок. А какое количество людей прошло через  него.  Кстати, многие вещи остались от прежних хозяев! Я заметил, с каким интересом вы разглядывали картины и книги.
   Увидев недоуменный взгляд гостя, Веласкес пояснил:
   – Дом оснащён современной видеоаппаратурой. Так сказать, на случай вторжения посторонних  с  недобры-ми намерениями.
   – Почему же вы сразу не появились? – для Энтони, задавшего этот вопрос, это было действительно  непонятно: посторонний в доме, а хозяин бездействует.
   – Мне интересно было сначала понаблюдать за вами!  Узнать,  что  вы  за  человек – с какими  намерениями посетили мой дом; случайно попавший под дождь и решивший укрыться в оказавшемся поблизости  жилище, или негодяй, задумавший воспользоваться отсутствием хозяев и ограбить их. Вы оказались – первым!  И  мне было приятно встретить, оказавшегося в этом дремучем месте порядочного человека! Чаще  тут  оказывались недостойные люди. Пейте, пейте не стесняйтесь. Ночь длинная. Впрочем, если вы устали и желаете  отдохнуть, в таком случае – комнаты в вашем распоряжении – выбирайте любую.
   – Да, признаюсь, я бы не отказался отдохнуть. Но если прежде, вы хотите поговорить,  то  я  с  удовольствием послушаю вас.
   – Вы очень добры и любезны! – с улыбкой произнёс пожилой сеньор.
   Налив себе ещё порцию и так же мгновенно выпив её, Хасинто Веласкес вновь заговорил:
   – Хотите узнать историю этого дома, мистер Майлз? И давно похороненные за далью лет  тайны  этого,  как вы выразились – старинного замка? Я могу рассказать вам.
   – Я весь внимание! – ответил Энтони, чтобы хоть как-то вознаградить хозяина за его гостеприимство.
   Но прежде чем начать повествование, он взял стоявшую на подносе вторую бутылку вина, вынул  пробку  и налил себе ещё бокальчик. Опорожнив его в два глотка, вытянул из пачки сигарету, прикурил, раскуривая как сигару, и, находясь в облаке табачного дыма, начал свой рассказ:
   – Летопись умалчивает о том, когда был построен этот… замок. Во всяком случае, до меня эти  сведения  не дошли. Вначале, это был монастырь. И, соответственно, первые, кто его населяли были – монахи. Замечу вам, однако, что те монахи старательно уклонялись от предназначенной им  миссии: вместо  того,  чтобы  служить Господу, и нести его слово в народ, они поклонялись… дьяволу! Да-да, вы не ослышались.  Их  было  тринадцать братьев-монахов, и все они были объединены в одну секту. Вот, вероятно, поэтому, в этом замке и  происходили в дальнейшем те страшные события, о которых я и собираюсь  поведать  вам.  Я  не  слишком  пугаю вас, мистер Майлс?
   – Да нет, нисколько, – признался Энтони. – Вы меня так заинтриговали, что я сгораю от любопытства…
   Хозяин дома сделал такое выражение лица, словно собирался предсказать будущее своему молодому гостю. Сигарета, зажатая у него между пальцев, одиноко тлела, источая из себя струйку сизоватого  дыма,  поднимающегося к потолку и растворяющегося в воздухе.
   – После того, как монахи-секстанты, покинули этот мир, отправившись в ад на встречу со своим кумиром, о чём они так грезили при жизни, а надо сказать, что все они умерли не  естественной  смертью. Так,  один  был отравлен, другой – покончил с собой, кого-то постигла  смерть  в  результате  несчастного  случая,  несколько были  казнены  церковным  судом,  (так называемая – святая  инквизиция)  двое  исчезли  при   невыясненных обстоятельствах. Короче говоря, после ряда этих странных смертей, было решено – закрыть церковь,  в  которую по единогласному мнению кардиналов и епископов – вселился дьявол. 
   Веласкес сделал паузу, как-бы давая собеседнику возможность «переварить» услышанное. А сам в  это  время промочил горло ещё одним бокальчиком, и сделав глубокую затяжку от почти  истлевшей  сигареты,  продолжил:
   – Дом стоял  пустой  долгие  годы,  пока  в  нём  не  поселился  некий  барон  Гонсало  Армендарис  с  моло-
дой женой по фамилии де Сантис – дамой с чёрствой душой и ужасным характером. Бедняга, бывший старше её на тридцать лет, не подозревал, какую фурию он ввёл в свой дом и своё  сердце,  пленившись  её  молодостью и красотой. А как известно – красивая женщина – рай для глаз и ад – для души!
   – Не её ли это портрет в коридоре? – спросил Энтони прервав рассказ.
   Вздрогнув, Веласкес застыл в нерешительности, словно задумавшись над заданным ему вопросом: ответить или, сославшись на неосведомлённость, оставить вопрос без ответа.
   – Нет, это другая женщина, – не вдаваясь в подробности, всё-таки, ответил хозяин. – Изображения  баронессы де Сентис хранятся у меня в кабинете вместе с её дневником, в котором она описывала пикантные подробности своей жизни. Так же, в нём можно найти сведения и о  тех,  кто  населял  этот  дом  до  её  появления,  я имею в виду монахов-сектантов. Это заслуга её мужа-барона,  интересовавшегося  всем,  что  было  связано  с этим домом. Как я уже сказал – баронесса была черства душой и  имела  тяжёлый  вздорный  характер.  Более того, она была страшно неверна своему старому супругу, и меняла любовников, как свои шёлковые перчатки, которые не снимала даже когда спала. Она и не пыталась скрывать свои измены – муж знал о них, как о родинках на её молодом теле. Он был до такой степени труслив и нерешителен, что решил смириться  с  неверностью баронессы, коря… себя. За то, что будучи стариком,  не  способен  удовлетворить  молодой  темперамент жены. А жена, чувствуя его покорность старалась досадить ему с ещё большим  рвением  и  упрямством.  Так, как может это злая и избалованная натура. Более того, всё это она описывала в своём  дневнике,  не  гнушаясь никамими подробностями, как маркиз де Сад, излагавший свою «извращённую философию»,  или  Захер-Ма-
зох, наслаждавшийся той болью, что дарила ему красотка в мехах. Вот этот самый дневник, однажды и попал в руки барона Армендариса. Никогда не читайте чужих дневников, ибо они открывают наше  истинное  лицо, которое мы усердно прячем на их страницах. Узнав, на какой женщине он женился, барон  впал  в  ещё  боль-шее уныние и его страданиям уже не было конца. В итоге жена, чтобы положить конец его  страданиям,  дала ему яда. А сама сбежала за границу с юным любовником.
   Веласкес снова сделал паузу, заполнив её очередным бокалом хмельного напитка. Выпив,  он  погрузился  в раздумья, не замечая собеседника, как если бы находился здесь один, время от  времени  кивая,  словно  одобряя какие-то свои мысли.
   – Баронесса здесь больше не появлялась? – спросил Энтони, закурив ещё одну сигарету.
   – Нет. Её следы затерялись в тёмных недрах  порока, – ответил  Хасинто  Веласкес. – Вскоре,  тут  открылся публичный дом. Да-да, здесь распустила свои  ароматные  бутоны  настоящая  райская  жизнь.  Хозяйку звали мадам Элоиза. Ей было за пятьдесят. В прошлом сама куртизанка, она была ещё  способна  привлечь  клиента не только своими девочками, но и… своим телом. Утончённый вкус в  выборе  девочек,  приносил  мадам  неплохие доходы. Хороши собой, искусно обученные, ведущие себя почти как «леди» – девочки мадам  Элоизы вносили свой непревзойдённый «вклад» в удовлетворение мужской похоти. Да, молодой человек, не смущайтесь, и не пытайтесь уверить меня в обратном. Такими нас, мужчин создала Природа: мы используем  красоту женщины для удовлетворения своих низменных желаний. Я не спорю – есть и такие,  кто – способен  любить. Но их чувство так-же быстро сгорает, как поднесённое к огню пёрышко. Ну, да я снова  отвлёкся.  Итак,  продолжаю. Однажды в салоне мадам Элоизы  появилась  девушка.  «Милое,  нежное  создание», – как  отметила мадам в своём дневнике. Да-да, она так же как и баронесса  вела  дневник,  описывая  свою  жизнь  и  всё,  что происходило в салоне. А иначе, откуда бы я узнал всё то, что вам  рассказываю?  Итак,  вернёмся  к  девушке. Это нежное шестнадцатилетнее создание, открывшее в себе раннюю половую страсть, решило  посвятить  себя удовлетворению «мужской силы». Для того и пришла в салон, в качестве… ученицы. Своеобразная  О,  которая, ради любопытства и по настоянию любовника прибыла  в  Руасси  «испытать  наслаждение».  Девушка поведала, что её родители недавно умерли, и оставшись сиротой, она  вынуждена сама  зарабатывать  себе  на жизнь. Мадам, бывшая в восторге от молодости и красоты юной «сиротки», поверила ей, и  с  большим  усердием и воодушевлением взялась обучить её всем премудростям профессии. Всё, что знала  сама.  Ведь  когда-то и она была такой же молодой и привлекательной, пока не  попала  в  руки  «мудрого  учителя» – мужчины. Девушка брала уроки с интересом, и с жадностью поглощала всё, чему учила её мадам и девочки. Так,  спустя месяц, салон мадам Элоизы пополнился ещё одной «жрицей любви». Девушка имела  большой  спрос:  благо-даря своей молодости и свежести. Как-то в салон заглянул один видный политический  деятель,  в  сопровождении двух коллег. Дабы угодить влиятельному клиенту, мадам предложила ему свою новую девочку, в которой он узнал… свою дочь; три месяца назад, плутовка сбежала с  любовником,  основательно  почистив  сейф своего родителя. Видимо, промотав деньги и расставшись с благоверным, не зная куда  податься,  она  и  при-шла в бордель. Как вы должно быть догадались: клиент, оказавшийся из  правительства – потребовал  возмездия. Мадам и её наперсницы, тут-же были арестованы и преданы суду – за разврат и… «растление  невинной дочери» истца. Салон закрыли. Я вас не очень утомил, мистер Майлз?
   – Нет-нет, нисколько, – поспешил заверить молодой гость, который слушал собеседника с большим вниманием и интересом.
   – Значит, вы позволите мне продолжать? – с хитрой, но доброй улыбкой произнёс старичок.
   – Прошу вас!
   – Итак, с салоном мадам и её девочками было покончено. Все они понесли суровое  наказание.  Сказались – влияние отца, и ведущего это дело  «трудолюбивого»  судьи.  Для  торжества  «справедливости»,  отец  купил правосудие, и его деньги ещё сильнее ослепили закон. Точнее сказать – ослепили судью, который  сделал  не-возможное, чтобы восстановить «поруганную честь отца», а «растлённую» дочь вернуть в лоно семьи.  Но  на этом история не закончилась. Судья – а это был продажный и хитрый человек,  после  процесса,  был  вхож  в дом своего бывшего клиента, который всегда встречал его с распростёртыми объятиями (ещё бы, ведь их связывала такая страшная тайна), что и требовалось коварному служителю слепого закона. В  качестве  гонорара за удачный исход дела, он попросил у отца девушки «подарить» ему бывший  салон  мадам  Элоизы.  Ну,  для того, кто стоит у власти, это – пара пустяков.  Так,  замок  перешёл  к  судье!  Огромное  помещение,  которое благодаря деньгам и дружбе с влиятельным клиентом, он переделал в жилой особняк, где и поселился с юной любовницей.
   На этих словах, Хасинто Веласкес остановил повествование. То ли, чтобы ещё больше  заинтриговать  собеседника, то ли давая себе время передохнуть. Но, наливать себе очередную порцию не  стал.  Не  притронулся и к сигарете. Он просто сидел, постукивая кончиками пальцев по гладкой поверхности стола и смотрел в пол, как будто тасуя всплывающие в памяти события, которыми так щедро делился.
   – А кто была юная любовница судьи? – спросил Энтони – ему не терпелось дослушать рассказ до конца.
   Усмехнувшись, и подняв глаза на молодого человека, Веласкес ответил:
   – Это была «растлённая» дочь государственного мужа!
   – Как? А как же отец? Как он допустил это? – не понимал Энтони.
   – А он и не допускал, – ответил Веласкес, снова делая паузу.
   – Что вы имеете в виду?
   – Только то, что они… убили его!
   – Убили? Дочь убила своего отца?
   – Молодой человек, всё, что с нами происходит в нашей дальнейшей жизни, мы берём,  выходя  из  семьи  в которой выросли, и создаём свою на примере своих родителей. Так, данное ребёнку  воспитание,  он  вкладывает и в своих детей. Не понятно? Девушка, с раннего детства впитывала в себя пороки своего  отца,  который был жестоким и коварным человеком. А характер формируется с детства. Будь она воспитана  в  любви  и  за-боте, соответственно она впитала бы в себя именно эти качества.  Но  если  ты  с  детства  чувствуешь  чужой запах крови, то естественно это входит в твоё сознание. Ведь все неврозы  и  психические  отклонения  закладываются  в ребёнка с детства. Отсюда и вырастают – убийцы, маньяки, сексуально  необузданные  и  воинственно настроенные. Я нарочно опустил подробности наказания тех несчастных, якобы  растливших  невинное дитя. Если желаете, я могу поведать вам, как стоящие у власти и закона расправляются со своими жертвами.
   – Я вас слушаю!
   – Не знаю, какой приговор вынес суд. Известно только, как с  ними  расправился  отец  девушки.  Все  они – восемь девушек, мадам, в том числе и дочь – были брошены в темницу, сохранившуюся ещё со времён  монастыря, где и была совершена казнь. Её свершил отец девушки: самолично обезглавив каждую виновницу.  Но перед этим распутник неплохо поразвлёкся с ними. Догадываетесь, каким образом? В этом ему  «помогали» – судья и двое друзей, те, с которыми он заглянул в салон, когда застал свою дочь в  компании  «жриц  любви». Позже, эти двое так же, были уничтожены, как ненужные свидетели. Когда  отец  рубил  головы  «компаньонкам» дочери, он уверял, что та же участь ждёт и её. Коварный злодей только пугал дочь; на самом деле  он  не собирался убивать её. Но наглядно дал ей понять, как он расправляется с теми,  кто  идёт  против  него.  Итак, жертв этой трагедии было – тринадцать человек.
   – Как и монахов? – вздрогнув, произнёс Энтони.
   – Как и монахов! – подтвердил Веласкес. – Восемь девушек, мадам, двое «помощников»  отца,  а  вскоре,  за ними последовали и палачи. Не поверите – но это всё кровавый судья описал  в  дневнике  мадам,  найденном им в салоне. Он решил закончить описание жизни мадам и её салона – вписав в него и свои деяния.
   – А как он убил отца девушки?
   – Придя в себя после всего пережитого, девушка однажды поделилась с судьёй (который  стал  частым  гос-тем в их доме) тем, как невыносимо ей жить  под  одной  крышей  с  отцом – жестоким  и  властным  тираном. Соблазнившись её прелестью, судья сочувствовал «бедняжке».  А  чтобы  подогреть  его  действия,  истинная дочь своего отца призналась ему, будто бы подслушала разговор отца: дескать он собирается устранить и его, так как опасается его как опасного свидетеля тех страшных убийств, что он недавно совершил в замке.  Судья поверил и решил опередить друга. Однажды придя к ним на обед, с заранее заготовленным и обговорённым с девушкой планом, он привёл его в исполнение: во время десерта (да-да, не смейтесь), они вытащили пистоле-ты и оба, одновременно, положили конец распутной жизни – она – своего отца, он – недавнего компаньона.
   – Невероятно! – поразился Энтони
   – Яблоко, как известно, не далеко падает от яблони. Но оно, во всяком случае способствует  почве.  Человек же, воспитанный во зло, способствует злу! – резюмировал Хасинто Веласкес свой рассказ.
   – Это, как я понимаю, ещё не конец истории. Расскажите, что же было дальше?
   – Отмщённый судья поделился дневником мадам Элоизы со своей  любовницей,  куда  позже  и  она  внесёт свою лепту. В частности, описав убийство отца. Но это она сделает уже после того, как убьёт судью.
   – Как, она и его убила? – поразился молодой гость.
   – Однажды в постели, после того как в шутейном разговоре, он напомнил ей о расправе отца  с  её  подруга-ми, девушка, рассудок которой покрыл  мрак  безумия – выхватила  из-под  подушки  кинжал  и  приговорила узника закона к смертной казни – перерезав ему горло. Так закончил своё  мирское  существование  кровавый судья, из стен замка отправившись в ад тринадцатым.
   – А девушка?
   – Покончила с собой в сумасшедшем доме.
   Неожиданно вспышка молнии осветила полумрак зала (Берта погасила часть ламп, зная, что хозяин  не  любит яркий свет), и сопутствующий ей грозный раскат грома, внёс своё слово в  повествование  Хасинто  Веласкеса.
   – Как будто, сама Природа отвечает нам! – произнёс он.
   Он решил больше не мучить молодого  гостя  своими  рассказами,  погребёнными  далью  лет,  а  хотел,  как истинно гостеприимный хозяин, предложить ему занять одну из  комнат, и отдохнуть после длинного,  напря-жённого дня. Будто почувствовав это, но, желая продолжить разговор, Энтони спросил:
   – А кто изображён на портрете? Кто эта женщина?
   Хасинто Веласкес снова вздрогнул, выражая лицом страдание и боль. Прошлое опять дало о себе  знать.  То прошлое, которое он стремился забыть: гася его, как тлеющий уголь – стремящимися вдаль годами.  В  то  же время, словно противореча себе, он то и дело перебирал в  памяти  обрывки  этого  прошлого;  снова  и  снова мучая себя воспоминаниями. Портрет – был тому доказательством.
   – Я вижу – вы тоже устали, сеньор Веласкес, – сказал  Энтони,  заметив  внешнее  состояние  хозяина  дома. 
– В таком случае, я не стану больше мучить вас своими вопросами. Если вас не затруднит, покажите мне комнату, которую я могу занять.
   – Займите мою, – отозвался тот. – Берта застелила чистое бельё, так что, не беспокойтесь  по  поводу  гигиены.
   – А как же вы?
   – Я привык отдыхать в кабинете. Люблю почитать, знаете ли. Библиотека большая, а времени у меня уже не много. Комната – крайняя, слева. Спокойной ночи!
   – Спокойной ночи, сеньор Веласкес. И, спасибо за гостеприимство!
   – Это не гостеприимство, как вы  изволили  выразится,  молодой  человек.  Это  элементарное  человеческое внимание! Будьте внимательны и добры к человеку, если хотите получить от него такой же щедрый  подарок.
Помните – зло, совершённое однажды – влечёт за собой ещё большее зло! Считайте, это  моё  вам  старческое напутствие.
   – Спасибо! Я всегда буду это помнить! – искренне пообещал Энтони, и выйдя из-за стола пошёл к  лестнице ведущей на второй этаж.
   – Мистер Майлз, – окликнул его Хасинто Веласкес, когда он уже ступил  на  ковровую  дорожку  покрывавшую лестничные ступеньки.
   – Да? – обернувшись, произнёс гость.
   – После моих историй, вы вряд ли уснёте! А если вам и удастся прикорнуть, то, кроме кошмаров, вы ничего другого не увидите. А потому – возвращайтесь на своё место, и я удовлетворю  ваше  любопытство – продолжив свой рассказ.
   Энтони последовал предложению хозяина и снова занял место за столом, где для него уже  готовилась  порция вина.
   – Итак, прежде чем перейти к портрету, я изложу вам предысторию его появления здесь – так  будет  понят-нее. Вы готовы слушать дальше?
   – Если эта история будет такой же волнующей и захватывающей, как предыдущие…
   – Жестокость и насилие – я вам гарантирую. Волнение и интриги, так же присутствуют в моём  дальнейшем рассказе. Я бы даже сказал приправленные – любовью! – произнёс хозяин, словно давая рекламу своей  невыдуманной истории.
   Энтони приготовился слушать. Но великодушный хозяин не спешил. Сначала, он  медленно  поднял  бокал, так же, не торопясь, поднёс его к губам,  и сделав на этот раз только один глоток, вернул  его  на  стол.  Затем, вытянул из пачки сигарету, прикурил, всё время пребывая в  задумчивости – вероятно,  решая  с  чего  начать. Выпустив вверх облако дыма и положив сигарету в пепельницу, он вновь поднял бокал,  теперь  уже  полностью осушив его. И только после этого заговорил:
   – Итак, мы остановились на… На чём же мы остановились?
   – Девушка покончила с собой в сумасшедшем доме, – напомнил Энтони.
   – Ах, да… Да-да, девушка, – вспомнил рассказчик. – В первой половине уже двадцатого  века,  здесь  расположилась гостиница. Она просуществовала недолго – всего три года. Закрылась, после  того,  как  одна  молодая постоялица убила здесь своего любовника – из-за неразделённой любви, и покончила с собой. И дом  опять вернул себе своё зловещее одиночество. А потом, в сороковые годы, во времена диктатуры генерала Франко тут раскинул свои сети тоталитарный режим – своего рода – тюрьма, где генерал избавлялся от своих жертв; тех, кто шёл против него лично, и против навязанной им системы. Но это всё история. Подробности  которой сейчас можно найти и в книгах и в интернете. А закончить свой рассказ, хочу теми, кто поселился в  этом доме перед тем, как его занял я. В 1956 году, его купил богатый промышленник Лоренцо  Сориано – большой поклонник живописи и литературы. Это он собрал ту коллекцию картин и книг,  населяющих  дом – большую из них. Он переехал сюда с женой – доброй и кроткой девушкой по имени Клаудия. Сам он  был  властным  и эгоистичным человеком… Ну, да ладно, я опущу описание его характера, и перейду к самой  сути:  через  два года у них родился ребёнок – прелестная девочка, которую назвали Беатриче,  в  честь  матери  Клаудии – она была итальянкой и в девичестве носила фамилию Меркульо. А спустя пять лет, в  семействе  Сориано  появился ещё ребёнок. Тоже, кстати, девочка. Её назвали Берта.
   – Берта? – переспросил Энтони, решив, что ослышался.
   – Да. Девочка имела чудесный характер – унаследованный от матери, и необыкновенную  красоту.  Подрастая, она не утратила ни чистоты души, ни доброты, ни любви к тому,  что  её  окружало – не  в  пример  своей старшей сестре, которая была – ленива, вздорна и избалована. Вы меня слушаете, мистер Майлз?
   – Да-да, конечно!
   – Мне показалось, вы о чём-то задумались.
   – Нет-нет, продолжайте.
   – Как я уже упомянул – Лоренцо Сориано был страстным поклонником живописи. Когда девочки подросли: Беатриче исполнилось – двадцать два, а Берта  подходила  к  семнадцатилетнему  рубежу  своей  жизни,  отец решил увековечить своё семейство на портрете, как то делали его предшественники не  имевшие  фотографической техники. Один его знакомый  дал  ему  координаты  художника,  чьи  работы  пользовались  неплохим успехом и даже выставлялись.  Сориано  не замедлил  воспользоваться  предложением  друга,  и  встретился  с ним. Этим художником был я. Тогда мне было тридцать два года. Семьи у меня не было, я жил  в  доме  дяди. Мой отец погиб при диктатуре Франко, как и мать – ставшая жертвой того  же  режима.  Меня  воспитал  брат отца – добрейшей души человек, свято веривший в добро и справедливость.  Добродетель  имеет  много  поклонников, но мало последователей! Дядя был одним из тех немногих её последователей. Да вот, я  снова  ухожу от темы. Скоро рассвет, а я до сих пор, не закончил свою повесть, которую вы любезно пообещали  дослушать до конца, молодой человек.
   – Я буду слушать сколько потребуется, сеньор Веласкес! – заверил хозяина Энтони. – Так что же  с  портретом? Вы нарисовали его?
   – Да, я нарисовал его. После знакомства со мной, Лоренцо Сориано  пригласил  меня  на  время  работы  над портретом, поселиться в его доме. Вот в этом самом. Он пообещал хорошее вознаграждение, если моя  работа его полностью удовлетворит. Так, из дома дяди, я перебрался в этот  роскошный  замок – переоборудованный в жилой дом: с дорогой мебелью, произведениями искусства, антиквариатом и всем, что вы здесь видите. Позже, я внёс что-то и от себя. Но это потом. А пока, я был полностью поглощён  работой,  отнимавшей  у  меня много сил, терпения и энергии. Никогда прежде, работа не давалась мне с таким трудом, как в тот раз,  с  этой картиной. Сориано оказался слишком капризным и требовательным заказчиком. Но, было и приятное  в  моей напряжённой работе. Этим приятным оказалась старшая дочь Сориано – Беатриче. С которой  у  меня  сложились  дружеские  и  взаимные  отношения.  Девушка  словно  стала  моей  музой  вдохновительницей: я  вдруг ощутил лёгкость и свободу в работе, которая отняла почти два месяца. Два месяца – напряжённой работы. Но я сделал её! На моё удивление, Сориано оказался доволен. То ли дочь повлияла на него (а она умела «руководить» своим строгим и недоверчивым папашей), то ли моя  работа  действительно  была  удачной,  благодаря, опять же, моей юной музе. Одним словом – семейный портрет семьи Сориано был закончен.
   – Это наверное тот портрет, который висит в кабинете, над камином?
   – Да, это он и есть. После завершения работы, мои отношения с Беатриче продолжились: из дружеских, они переросли в любовные, и вскоре, мы поженились. Возможно, я совершил ошибку, женившись на ней. Да, скорее всего. В семейной жизни, она оказалась не так мила, какой представлялась до вступления в брак.  Переедь мы в другой дом – живя отдельно от её родителей – всё могло бы сложиться по-другому. Но мы, жили в  этом доме: под пристальным наблюдением её родителей. Точнее – отца. Мать, в отличии от мужа, не лезла  в  жизнь дочери. Беатриче была скупа на ласки, но щедра на упрёки и капризы, без которых не  проходил  у  неё  ни один день. Ей не нравилось то, что я следую воле её отца, и не имею собственного мнения в семье,  где  «дол-жен быть хозяином, а не жалким холопом», – как она однажды выразилась. Как бы не обидно  было  слышать это, но я терпел, надеясь, что с годами она повзрослеет, и станет иначе смотреть на жизнь. Мои  ожидания  не оправдались: нашей совместной жизни не суждено было продлиться долго. Трагедии этого дома,  впитавшего в себя зло, с самого его основания, давали о себе знать всем, кто его населял. Прожив в браке год, я всё  больше и больше отдалялся от жены. Она это понимала, но делала вид, что сие ей безразлично.  Она  не  старалась наладить наши отношения, для этого она была слишком тщеславна. И вот так, вскоре, я увлёкся младшей сестрой Беатриче – Бертой. В ней я черпал утешение от моего неудавшегося брака. Мне даже нравилась эта  тайная связь: полная романтики и надежд. Я бы даже  сказал – грёз,  которым  никогда  не  суждено  исполнится. Они живут только в наших мечтах, и разбиваются, о тяжёлую стену реальности, куда мы возвращаемся, когда перестаём мечтать. Берта и я – мы познали мечту, ту лёгкость, что сопутствует  двоим,  на  мгновение  решившим оторваться от суеты, злобы, мнимых переживаний и ненужных хлопот, которыми наполняем  свою  жизнь. И обретя свободу мы наслаждались обществом друг друга; бросая за столом мимолётные взгляды;  робкие прикосновения, когда никто не видит; короткие встречи за городом, якобы проведённые за покупками;  романтические записки с признаниями в любви; мгновенные, словно украденные, поцелуи и  клятвы  вечной  любви, которая не сопутствует нам на земле. Вот так, мистер Майлз, я «изменял» своей жене с  её  младшей  сестрой. Я – уже далеко не молодой человек, к тому же, женатый, увлёкся романтическими отношениями  с  девушкой, младше меня почти на пятнадцать лет. И впервые познавший, что такое  настоящая  любовь.  Со  всеми её вековыми «традициями». Да, мистер Майлз, я желаю каждому, испытать это чувство!
   «Я его испытал!», – подумал Энтони, представив свою нежную крошку, сейчас в  одиночестве  дожидавшуюся его возвращения.
   – Ваша жена узнала о вашем увлечении? – с языка Энтони вдруг сорвался этот неожиданный  вопрос,  оглушивший всё помещение и слившийся с ворчанием ветра и шумом дождя, всё ещё властвовавшими за окном.
   – О нашей связи узнал отец девушки, – сказал Веласкес протягивая руку к бутылке, на  мгновение  задерживая её в воздухе. – Он перехватил её письмо, адресованное мне. Мы были так увлечены друг другом, что  уже перестали таится. В отличие от Сориано, который был по-прежнему  бдителен  в  возложенной  на  себя  миссии - контролировать жизнь своих дочерей.
   Хасинто Валаскес вновь сделал паузу, заполнив её уже знакомыми действиями.
   – И как он поступил? – спросил Энтони, после того, как рассказчик промочил горло очередной порцией домашнего вина.
   – Чтобы разлучить нас, Сориано отправил Берту в закрытый женский колледж, находившийся где-то за пределами Валенсии – место, строго контролируемое деспотичными преподавателями, и куда не ступала нога ни одного мужчины. Можете себе представить чувства девушки попавшей в  такое  место?  А  если  учесть,  что она была натурой утончённой, незаурядной, пребывавшая в вечном споре с самой собою,  в  постоянной  неудовлетворённости, что всегда было источником её тайных мук, то, последовавшее за этим легко можно  было себе представить.
   – Что-же произошло? – не в силах сдержать своего любопытства спросил молодой человек.
   – Спустя три месяца Берта покончила с собой, приняв большую дозу снотворного, – ответил Веласкес.
   – Как… и она… – Энтони не договорил – услышанное, словно сковало его язык,  а  мысли – обратило  в  пепел, который развеялся в полутьме зала.
   – Да, мистер Майлз – дом, проклятый дом. Если бы я тогда знал  то,  что  знаю  сейчас,  я  бы  сбежал  с  ней куда-нибудь подальше из этого места. А самое главное – из этого проклятого дома. Вот  только  моя  слабость и нерешительность, всё равно не позволили бы мне это сделать. И вот результат – я погубил ту, которую  любил больше жизни, и люблю до сих пор. Вот потому, в наказание,  я  и  похоронил  себя  в  этом  доме.  Чтобы стать его следующей жертвой. Как бы смешно это не  прозвучало – доме,  доставшемся  мне  в  наследство  от жены.
   – Беатриче умерла?
   – Спустя два года после смерти Берты, в этот дом, стоявший в зарослях леса  забрались  грабители.  Расправившись с хозяевами, они вынесли несколько дорогих картин  и  хранившиеся  в  доме  драгоценности.  Меня тогда не было. В очередной раз поссорившись с женой, я провёл ночь в компании с бутылкой вина  и  свежим воздухом – гуляя по ночному городу. А когда вернулся, обнаружил Беатриче, её отца и мать зверски убитыми в их спальнях. Почему грабители убили их? Они могли бы спокойно вынести из дома то, что взяли в нём;  хозяева всё равно ничего не услышали бы, находясь наверху за наглухо закрытыми дверями. Но дом не оставляет свои жертвы живыми!.. Я был единственным наследником семьи Сориано, и всё,  включая  этот  дом  стало моим. И вот, я жду, когда он возьмёт и мою жизнь, как брал жизни тех, кто его населял. Но пока, он заставляет меня мучится памятью о той, которую я потерял. Вот и всё мистер Майлз. На этом я заканчиваю  свой  рас-сказ, ибо уже утро – как говорила арабская красавица пленённая султаном.
   – А портрет… Кто же изображён на портрете?
   – Это Берта.
   – Но вы же говорили, ей было семнадцать. А на портрете, как мне кажется, взрослая женщина.
   – Вы не ошиблись – это действительно взрослая женщина.
   – Объясните же.
   – Его нарисовал я, изобразив Берту такой, какой она могла бы быть сейчас, будь она жива.  Эгоизм  и  злоба
присущие многим из нас – отобрали её у меня. Но я любил её и хотел видеть всегда, рядом с собой.  Её  молодую сохранила для меня моя память. Этот портрет я нарисовал, создавая  её  такой,  какой  никогда  не  смогу увидеть. Лишь в своём воображении представляя какой она могла бы  быть – сейчас.  Её  зрелый  образ – хранит для меня этот портрет.
   Когда, после этих слов Хасинто Веласкес вдруг замолчал, Энтони догадался, что это были  заключительные слова его долгого и захватывающего повествования. В неожиданно  наступившей  тишине,  молодой  человек почувствовал себя так, как если бы только что оторвал глаза от телеэкрана, на  котором  разворачивались  мелодраматические события, из жизни героев фильма. Услышанное  им  и  мысленно  представленное,  всё  ещё кружилось в голове, вперемежку с теми «страшными эпизодами», которые  произвели  сильнейшее  впечатле-
ние. Хотя для него, весь рассказ оставил неизгладимое впечатление. А если учесть,  что  всё  это  не  выдумка хозяина, а об этом говорило многое: те люди на  портретах,  чувства,  отражавшиеся  на  лице,  интонации  голоса – всё было истинным. Он хотел задать ещё один вопрос, касающийся той  молоденькой  девушки,  встретившей его ночью, как, словно угадав эти мысли, она сама появилась в гостиной: выйдя  из  незамеченной  им ранее двери, расположенной в глубине прихожей, справа.
   Сейчас на ней было голубое трико, короткая белая футболка и  розовые  сапожки.  Русые  волосы,  доходившие ей до плеч стягивала мягкая резинка. Энтони отметил, что ночью на ней был парик. Детские ручки с тонкими запястьями держали круглый поднос, на котором стоял кофейник, две чашечки на блюдцах и  тарелка  с булочками-круассанами – любимое лакомство французов по утрам.
   – Доброе утро, мистер Майлз! – приветствовала Энтони юная прелестница, подходя к столу, и одаривая  его нежной улыбкой, так восхитительно смотревшейся на её свежем личике, окрашенном мягкостью черт  и  нисколько его не портившей бледностью.
   – Доброе утро! – ответил модой гость, и тоже улыбнулся.
   То же приветствие, повторил и хозяин дома, принимая поднос, и выставляя его содержимое на стол.
   – Мы тебе не помешали своей болтовнёй? – спросил Веласкес.
   – Нисколько, – ответило это милейшее создание.
   Веласкес разлил по чашечкам кофе, дымящийся свежим ароматом, и одну поставил перед  гостем,  который по-прежнему не спускал глаз со всё ещё стоявшей возле стола девочки.
   И вдруг, его взору предстало то, что привело его в крайнее замешательство: ниже живота прелестной  милашки, сквозь тонкую ткань узких  трико,  проглядывал… тонкий  бугорок,  как  у  мальчиков  в  обтягивающих плавках. Он решил, что ему это показалось – результат усталости и  бессонной  ночи,  явил  это  неожиданное видение. Но, последовавшие за этим слова Веласкеса, рассеяли его сомнения:
   – Спасибо, Гастон. Мистер Майлз сегодня уезжает – я провожу его.
   Улыбнувшись Энтони, Гастон плавно развернулся на своих тонких ножках, и пошёл к лестнице, унося с собой прелесть и красоту, которую так щедро расточала его невинная молодость.
   – Мне показалось, что это Берта – та девушка, что  встретила  меня  ночью, – произнёс  Энтони,  поняв,  что ошибся, и это был другой ребёнок, живший в этом доме.
   – Пейте кофе, мистер Майлз, – предложил хозяин, одарив гостя усталой улыбкой. – Он вкуснее,  когда  пить горячим – так лучше чувствуется аромат. Вы не ошиблись – это действительно Берта. Та, кого вы  видели  сегодня ночью – превосходная игра, этого прелестного мальчика!
   – Не понимаю… Объясните же, – попросил сбитый с толку гость.
   – Этот мальчик – актёр из бродячей труппы, дававшей однодневные представления в нашем городе. Однажды я посетил одно такое представление, и был восхищён его игрой. Он исполнял роль девочки, и был так убедителен, что я сначала, как и вы, решил, что это на самом деле, девочка. А познакомившись с ним, я с  неименьшим недоумением, чем вы сейчас, был поражён его непревзойдённым талантом. Между прочим, во  времена Шекспира, да и позднее, в театре все женские роли играли  мужчины.  И  юную  Джульетту,  играл  одетый девочкой, мальчик. Вы, я вижу, всё ещё не можете прийти в себя? Не подумайте только, что  Гастон  гомосексуалист, а я злостный растлитель. Вы бы сильно оскорбили и меня и его, если бы подумали так!
   – Да нет, что вы. У меня такого даже и в мыслях не было! – заверил Энтони,  смутившись  от  слов  хозяина. – Просто это так неожиданно. А мальчишка действительно – замечательный актёр!
   – Я рад, что вы так считаете! – снова улыбнулся Хасинто Веласкес. – Я пригласил его в свой дом в  качестве актёра. И дал ему роль… Берты. Время от времени он заимствует её образ и возвращает меня в прошлое.
   Неожиданно раздавшийся откуда-то глухой стук, ворвался в его сознание и…

   … разбудил его. Он открыл глаза, ощутив режущую боль, от сочившихся сквозь лобовое стекло  его  машины ярких лучей солнца. Всё ещё пребывая во власти сновидения, он не мог понять, что происходит  вокруг,  и где он находится. Он увидел человека, склонившегося над лобовым стеклом и что-то  говорившего,  время  от времени барабанившего пальцами по стеклу, отчего вновь слышались те глухие удары, разбудившие его.
   – Сеньор, у вас что-то случилось? Авария? – спросил человек по-испански, когда Энтони распахнул  дверцу и спустил ноги на влажный асфальт.
   – Нет-нет, ничего серьёзного, просто машина не заводится, – так же,  по-испански,  ответил  он. – Наверное, из-за дождя.
   – Я бы мог взять вас на буксир, и  отвезти  в  ближайшую  автомастерскую, – любезно  предложил  владелец «Ситроена» стоявшего по другую сторону обочины.
   – Большое спасибо. Надеюсь, я не отниму у вас много времени, – ответил Энтони
   – Долг водителя – помогать тому, кто попал в беду на дороге! – ответил мужчина.
   Не говоря больше ни слова, он подогнал свою  машину  встав  впереди  той,  которой  требовалась  помощь, после чего – вытащил буксирный трос, и прикрепив его пониже бампера  автомобиля  Энтони,  взмахом  руки предложил тому занять место в своей машине, что тот и сделал. Когда водитель «Ситроена» сел за руль и  машина тронулась, везя за собой автомобиль Энтони, молодой человек  снова  откинулся  на  спинку  сидения  и закурил сигарету. Он вспомнил ночное шоссе, проливной дождь, грозу; казалось с тех пор прошла целая  вечность, а на самом деле – всего несколько часов.
   Сидя в уютном салоне, наполненном сигаретным дымом, выходившим через приоткрытое окно (дождь про-шёл и можно было не опасаться влаги), Энтони вспоминал свой сон. Он так ярко  вошёл  в  его  сознание,  что представлялся реальностью: будто наяву сидел он в полумраке просторного зала в старом замке и слушал  захватывающий рассказ пожилого хозяина. Но на самом деле это был сон – всего лишь сон.  Который  к  вечеру он может быть и не вспомнит.
   Водитель «Ситроена» привёз его в автомастерскую, где  Энтони  оплатил  предстоящий  ремонт  машины  и сообщил в бюро проката о случившемся. А после, отправился на такси в аэропорт.
   Днём он уже летел в салоне первого класса к своей нежной малышке Рэйчел.

                5 марта, 2023 г.