Глава 19. Не попробуешь - не научишься

Глава 19. Не попробуешь – не научишься. Не ошибешься – не поймешь.

Ночью была гроза с ливнем. До самого рассвета. Ответственный Кривонос на зарядке традиционно погнал нас по периметру аэродрома, мы же, на бегу растянувшись за ним в длинную колбасу, сбивая влагу с травы, с трудом стряхивали остатки сна.
После завтрака мы сгрудились около штаба, ожидая построение. Подъехавший на своей «шестерке» Владыкин махнул рукой - сразу дуйте в классы. В это время по летному полю на санитарке с Самойловым мотался инженер аэроклуба, в разных точках плотномером замеряя твердость грунта. Да, одним из главных недостатков грунтового аэродрома является его возможная непригодность к полетам после осадков. Аэродром должен банально высохнуть. Бывали лужи, которые не исчезали неделями. Их даже пытались сушить ведрами, разгоняли лопатами, пробивали лунки, чтобы вода только куда-нибудь ушла. Иногда получалось. Вот и после сегодняшней ночи в срочном порядке анализировалось состояние аэродрома и его пригодность к завтрашним полетам.
С полчаса мы прождали Лядова, который был у Тютюнника на постановке задачи, но, несомненно, он уже успел плотно пообщаться со своими вчерашними «заменителями» - с Самойловым и Владыкиным.
- Здорово, орлы мои! – зычным голосом прервал нашу дрему Сергеныч. – Не спать, мальчики! Как обещал, небольшой зачет по инструкции, а там посмотрим, кто завтра попадет в плановую.
Лядов, как всегда с утра, был в отличном настроении. Судя по всему, с медкомиссией у него проблем не возникло.
- Итак, Шлыков, ограничения по двигателю, Чистик – по самолету,  - Сергеныч шел между столами и раздавал тетрадные листочки. – Прокопчук, летно-технические характеристики самолета, Грудинин, техника выполнения посадки с высоты выравнивания и, кто у нас остался? - Лядов с прищуром посмотрел на меня,  - ну, а тебе, пусть будут ошибки на посадке и их исправление. Пишем кратко, своими словами, но чтобы было понятно. Три минуты времени.
 - Сергей Геннадьевич, - возмутился Ромка, - этого мало!
- Ромалэ, ну ты же ле-е-е-е-тчи-и-ик!  - издевательски растянул слово Лядов. – Все! Молчим, и поехали!
Через три минуты Сергеныч собрал листочки, быстро пробежался по ним глазами и удовлетворенно хмыкнул.
 - Пожитков, правильно не «козел», а «повторное отделение». Козел – это скотина волосатая. Ладно, будем считать, что справились. Итак, начинаем предварительную подготовку к полетам на 25, 26 июля в первую смену. Летаем с восьми до четырнадцати. Погоду вроде обещают, хотя это сомнительно. Аэродром по плотности грунта к завтрашним полетам должен быть пригоден. 413-ый, записывай свой план…
Мы быстро и привычно расписали в тетрадях текстуальную часть предварительной подготовки, дабы уже приобрели определенный опыт в организации подобной деятельности. Про вчерашние полеты наши полеты с начальством Лядов упорно молчал, что было довольно-таки странно. Ничего не говорил, ничего не спрашивал. Как будто мы и не летали вчера с аэроклубовскими «шишками».
Назавтра нам всем нарезали по три зоны по упражнению 4. И в субботу тоже. В конце следующей недели у нас уже начнутся круги. И мотаться по ним мы будем до самого выпуска в самостоятельный полет. Первые десять кругов будут выполняться с обруливанием, а потом, по усмотрению инструктора, если курсант показывает качество, полеты по кругу могут выполняться с конвейера - это когда после посадки на устойчивом пробеге убираются посадочные щитки, выводится максимальный режим, и посадка переходит во взлет. Смысл взлета с конвейера - колоссально сокращается время между посадкой и взлетом, что позволяет за один присест выполнить сразу пять кругов вместо двух с обруливанием.
 - Наша задача, - расхаживал по классу Лядов, - максимально быстро прогнать вывозную, чтобы вы успели вылететь самостоятельно хотя бы в первой половине сентября. Увы, мальчики, в рамках летних каникул вас выпустить уже не получается, при всем нашем желании и вашем старании. Как будем выкручиваться и совмещать сентябрьские полеты с началом учебного года в школе – сейчас решение принимается. Скорее всего, вам выбьют освобождение от учебы на месяц.
Вот это поворот! В сентябре в школу не пойдем!
  - От вас, мужики, сейчас требуется только качество, - жестом прервал наш возбужденно-радостный гомон Лядов. – Взлеты с конвейера существенно ускорят прохождение вывозной программы, так как мы сможем сразу красить пять клеток. Но к конвейеру допущу только тех, кто без замечаний освоит взлет с места. Рома, три умножить на пять, сколько будет?
- Пятнадцать, - недоуменно пожал плечами Грудинин.
- Правильно, пятнадцать полетов за смену, в неделю может быть до пяти летных смен, в итоге, в неделю, Сереня, сколько получается, а то у меня плохо с арифметикой?
- Семьдесят пять, - мгновенно произвел нехитрый расчет я.
- Семьдесят пять… А за две недели, сколько? Правильно сто пятьдесят. Почти три четверти вывозной программы. Но это, конечно, в идеале. Не успеете очухаться, как к вам в заднюю кабину усядется Тютюнник. Или Владыкин. Кому как повезет.
До обеда, как обычно, время летело незаметно, и мы привычно общались с Лядовым в классе, который после отчисления Жаркова заметно успокоился. И больше рассказывал, чем спрашивал, делая особый упор на построение захода на посадку и, собственно, саму посадку. Перейдя на круги, мы только и будем заниматься отработкой этих элементов, для освоения чего полеты по кругу и предназначены.
После обеда нас ждал традиционный тренаж на технике, который Лядов теперь стал совмещать с контролем готовности. В сочетании, по его словам, «с плотным общением с матчастью». На тренаж мы в обязательном порядке брали свои шлемофоны и тетради, которые в конце Сергеныч на крыле самолета подписывал под заветными строками «к полетам готов». Даже просто посидеть в кабине Лядов без шлемофона не разрешал. Его концепция была четко обозначена: любой контакт с техникой должен быть максимально приближен к реалиям – с надетым шлемофоном и привязанным к кабине. Хочешь заполнить своей тушкой кабину – будь добр влезть в говорящую шапку и парашют. Кстати, Лядов часто практиковал такое: что-то говорит-рассказывает, а тут неожиданно - «самолет самопроизвольно перешел на пикирование. На рули не реагирует. Действия!», и включал секундомер. Быть в группе Сергеныча было очень нелегко, но, зато, спокойно – мы знали все. И все умели. Поначалу, не скрою, мы даже завидовали костомановцами, кривоносовцам и прочим тертычниковцам, которые на тренажах обычно сидели в теньке под крылом, и вели неспешные умиротворенные беседы. Однако быстро смирились со своей участью, и никогда не роптали.
Виктор с утра уже успел проверить свечи, заменив пробитую в восьмом цилиндре.
- Геннадич, надо движок погонять, - попросил Сергеныча Виктор.
- Сделаем. Сереня, в кабину! Давай, газуй сам, я в самолет садиться не буду.
О, Лядов все ближе и ближе стал подпускать к самостоятельной работе!
Я деловито и привычно запустился, и выполнил газовку, в процессе скрупулезно наблюдая за оборотами, и температурными параметрами двигателя. Стрелки на режимах стояли как вкопанные, тряски двигателя не ощущал, приемистость и дросселирование тоже были в норме – обороты резво ходили за РУДом.  Похоже, Витя причину вчерашней тряски двигателя все же устранил.
- Все нормально! – после выключения двигателя торжественно объявил я.
- Магнето при опробовании переключал?
- Конечно!
- Обороты менялись?
- Менялись. Как обычно на три-четыре процента.
- Геннадич, я еще контакты в правом магнето заменил, немного просели, так что, все должно быть нормально.
- Хорошо, Витя, в полете еще разок посмотрим.
Сергеныч на тренаже для успешной подготовки к освоению нами посадки стал использовать совершенно другие упражнения. Мы, расчехлив давно не летавший «131-ый», и, оккупировав два наших борта, сидели в кабинах, подогу пялясь в точку, в которую предписано инструкцией смотреть на посадке: тридцать-сорок метров вперед и тридцать-сорок градусов влево. Поначалу, пока мы ее не запомнили, эту точку обозначал собой Лядов, отходив от самолета на заданный угол и расстояние, садился на траву, что-то писал в своем блокноте. А потом мы до умопомрачения приседали на крыле, пытаясь визуально запомнить то, как на посадке на этапе парашютирования, или, как его еще по-другому называют -  «выдерживание», будет приближаться земля. Затем на крыло укладывалась фанерка с нарисованным стартом, и мы вереницей, дурачась при этом, расставив руки аки крылья (за что получали от улыбающегося Сергеныча отеческие подзатыльники), имитируя заход, приближались к ней, соразмерно приседая и запоминая, как на предпосадочном снижении по мере приближения проецируется старт. Лядов эту процедуру называл «ходить по углам». Очень полезная тренировка.
С завтрашнего дня на старт будет вытаскиваться так называемый «тренажный» самолет, под носовую стойку которого будет подложена тормозная колодка. Мы же, в свободное от полетов время, должны будем сидеть в кабине этого самолета, и визуально запоминать посадочный угол. «И ни дай бог, хоть на секунду, в кабине тренажного самолета будет пусто!». Со следующей недели начинаем обучаться самому сложному элементу полета. И помоги нам боги…
До ужина мы успели по нескольку раз отсидеть в кабине, отрабатывая правильный взгляд на посадке, и, забив мышцы ног, приседали на крыле, пытаясь наработать главное качество летчика – видеть землю на посадке. Зачехлив самолеты и прихватив с собой снятые аккумуляторы, которые попутно занесли на станцию зарядки, двинули в столовую на ужин.
Сегодня весь летный и технический состав ночует на аэродроме – завтра первая смена. После ужина, немного поболтавшись на спортгородке, без напоминаний в девять вечера пошли в общагу отбиваться. Мы уже на своей шкуре прочувствовали, как полеты выматывают, поэтому укладывались в койки без понуканий и принуждений. Вечерней поверки, как таковой, никогда не было, инструктора просто заходили «пожелать спокойной ночи», заодно и пересчитать нас по головам.
Еще два дня и выходные. Я уже мысленно составил подробный отчет для Валерки, о том, как мы начали круто летать, как у меня все зашибись получается, и весь прочий набор мальчишеских бахвальств. Так с этими с приятными мыслями и провалился в объятия Морфея.
С утра было пасмурно – атмосферу заполнили плотная дымка и свинцовая облачность. Трубы Старобешевской ГЭС не просматривались совсем. И Лядов, в очередной раз проверил мои знания.
- Ну-ка, Сереня, доложи мне, чем туман отличается от дымки?
- При тумане видимость менее километра. Больше километра – дымка.
Сегодня обязательно будет разведка погоды. Летчики, окружив Самойлова и Тютюнника, о чем-то негромко разговаривали, периодически посматривая в небо. До нас доносились непонятные пока слова «окклюзия» и «ложбина».
Посерьезневший Лядов подошел к нам.
- Погодка сегодня непростая, орлы мои. В лучшие времена мы бы эту смену перенесли, но сейчас такую роскошь себе позволить не можем. Так что, Сереня, - Лядов посмотрел на меня, - твой крайний полет под вопросом, если вдруг погода окончательно посыплется. Посему, всем сопли не жевать, плановую надо кровь из носа выполнить, каждый полет на вес золота.
Запустился разведчик погоды – наш бывший «84-ый» с Владыкиным и Тертычным на борту. Мы наблюдали за его взлетом и полетом по кругу. Периодически и продолжительно самолет пропадал из поля видимости: кое-где до высоты круга наблюдались провисания облаков.
- Какая-то странная и нетипичная для лета облачность, - с неизменной сигаретой в зубах, пробормотал Костоманов. – Низкая, как в октябре…
На третьем развороте самолет надолго пропал из виду и появился только на снижении после четвертого.
Судя по тем фрагментарным знаниям, которые я получил при изучении документов, регламентирующих летную работу, сейчас было самое настоящее жесточайшие СМУ – авиационная аббревиатура «сложных метеорологических условий». Беда в том, что Як-52 не предназначен к полетам как в СМУ, так и ночью.
Сегодня с разлета летит Валерка Прокопчук. Я третьим после Чистика, и свой третий полет исполняю самым крайним в плановой. Если, конечно, мне повезет сегодня слетать свой третий полет.
Разведчик выполнил проход над стартом с убранными шасси и пошел по зонам. Сегодня мы отрабатываем все, что предусмотрено четвертым упражнением. Никаких больше куцых разворотов, мелких наборов и снижений, и скольжений. Теперь в наших тетрадях был четко расписан перечень фигур пилотажа, которые необходимо выполнить в строгой последовательности: два виража с креном тридцать, два – крен сорок пять, два – крен шестьдесят, штопор влево – горка двадцать, штопор вправо – горка тридцать, пикирование тридцать – боевой разворот, спираль с креном сорок пять.
Помня свои полеты с Самойловым, я решил с Лядовым летать точно также - не ждать указаний, делать все самому, чтобы не получать от него лишний раз зуботычин из-за отсутствия инициативы, ну и слегка приподняться в его глазах, чего уж там. По крайней мере, стараться так делать, а уж там, как получится, у Сергеныча свои тараканы в голове. Не скрою, мне пришелся по душе вкус самостоятельной работы.
Мы построились возле ВСКП на предполетные указания и ждали Тютюнника, негромко беседовавшего с только что совершившими посадку разведчиками погоды. Юра Никаноров, наш нештатный аэроклубовский связист, уже подготовил микрофон, подключенный к магнитофону ВСКП, и ждал команды на его включение.
Подошедший Тютюнник кивнул ему. Юра щелкнул тумблером.
- 25 июля 1986 года, семь часов десять минут.  Предполетные указания на полеты в первую смену. Разведчик погоды, прошу.
- Разведчик погоды Владыкин. Над точкой и по району три слоя облачности. Нижний слой - пять баллов с нижним краем пятьсот метров и верхним семьсот-восемьсот. Выше - слой кучевки среднего яруса четыре-пять баллов с нижней границей тысяча, тысяча двести, верхней – тысяча восемьсот - тысяча девятьсот. Третий слой облачности – слоисто-кучевая верхнего яруса, визуально выше пяти тысяч. Видимость в пилотажных зонах десять километров, на круге и заходе на посадку не хуже восьми километров. Опасных явлений погоды не наблюдал. На посадке ощущается небольшой боковой ветер слева направо. На глиссаде установил скорость сто пятьдесят пять километров в час, убрал обороты в начале выравнивания, посадка у посадочного «Т». Доклад закончил.
Мы между собой в недоумении переглянулись – погода явно не соответствует докладу Владыкина!
- Хорошо. Синоптик.
- Исполняющий обязанности метеоспециалиста Самойлов. По докладу с «Электрички» метеообстановка обуславливается уходящим циклоном, однако к концу сроков возможно влияние его периферии, что может привести к выходу на точку восьми - десяти бальной кучево-дождевой облачности. В этот период будет высокой вероятность осадков. На данный момент над точкой многослойная облачность до четырех-пяти баллов в каждом слое, видимость на север, северо-запад, северо-восток восемь-десять километров, в южном секторе до восьми.  Ветер северо-восточный до десяти метров в секунду, до подхода мощной облачности усиление не прогнозируется. Слабая болтанка, но с выходом на точку мощной кучевки будет усиливаться.
- Когда ожидаем подход кучево-дождевой облачности?
- После тринадцати часов.
- Ясно. На основании результатов воздушной разведки и прогноза погоды принимаю решение на выполнение полетов. Начало полетов согласно плановой в восемь часов. Конец полетов в четырнадцать часов. Первым взлетает курсант Хорунжий с летчиком-инструктором Тертычным. Александр Иванович, прошу сразу доразведку погоды. Всем экипажам постоянно отслеживать погоду, при ее ухудшении - немедленный доклад руководителю полетов. Меры безопасности на полеты: на взлете и посадке учитывать боковой ветер. При выполнении фигур пилотажа в облака не входить, пилотировать в разрывах, но при этом исключить выход за границы зон. При непроизвольном попадании в облачность немедленно перейти на пилотирование по приборам, принять все меры по выходу из нее. Семь часов двадцать минут - конец предполетным указаниям к полетам на 25 июля 1986 года. По самолетам.
Тютюнник кивнул Никанорову, и тот мгновенно выключил магнитофон.
- Внимание, летный состав, - остановил нас Тютюнник. – Погода, действительно, хреновая. Михаил Аркадьевич, прошу…
- Товарищи летчики, реальная нижняя облачность – семь-восемь баллов. Кроме того, на круге она провисает до ста метров, и вход в нее гарантирован. Видимость на посадочном курсе из-за дымки три километра, старт просматривается только после вывода из четвертого разворота. Сегодня старт для упрощения построения полета по кругу разбит с учетом основных ориентиров, так что с боковиком на посадке придется смириться. В зонах кучевка также не менее семи баллов, просветы между облаками пока позволяют частично выполнять пилотаж без входа в них. На момент разведки турбулентность особо не ощущалась, но с прогревом и подходом мощной кучевки ее интенсивность обязательно будет увеличиваться. На посадочном курсе много птиц, молодняк становится на крыло. Грунт высох, торможение устойчивое. У меня все.
- Хорошо. Михаил Аркадьевич, во время руководства полетами старайтесь, по возможности,  не направлять одновременно экипажи в соседние зоны. И прошу по-максимуму задействовать зону над точкой.
- Есть.
- Павел Геннадьевич, периодически прогоняйте по аэродрому пожарный автомобиль с включенной сиреной и мигалкой, птиц нам еще не хватало. В процессе полетов эти выезды на летное поле согласовывайте с руководителем.
- Понял.
- Виктор Николаевич, у вас будет что?
- Хочу добавить,  - откликнулся Самойлов, - что в случае ухудшения метеоусловий все экипажи должны быть морально готовыми к уходу на «Электричку» или «Розовый». Они в качестве запасных подтвердились. Обязательно проверить настройку радиокомпасов и их работоспособность. И не забывать, что перед каждым взлетом необходимо согласовывать курсовую систему.
- Понятно. С группой Кривоноса сегодня будет летать штурман аэроклуба Виктор Николаевич Самойлов, плановую сейчас переделают. Саша, ну сам понимаешь… - Тютюнник развел руками.
Кривонос спокойно и понимающе кивнул. Он только две недели назад получил инструкторские допуски, и ему, как молодому летчику, в начале каждой смены до сих пор планировали полет «на себя» – для закрепления навыков. Да уж, в авиации форсирование чревато последствиями, и амбиции неуместны.
– Вот теперь по самолетам, - наконец-то закончил Тютюнник.
Мы пошли на стоянку.
- Орлы мои, всё  слышали? Не дрейфить, при попадании в облака сразу же переходить на пилотирование по авиагоризонту. Предупреждаю всех: человеческому организму присуще такое нехорошее явление, как «креновые иллюзии». Это когда влетаешь в облака с креном, и после вывода из него ощущения остаются такие же, как будто ты продолжаешь лететь с креном. И слабохарактерный летчик, а вы, надеюсь, не такие, забив на пилотажные приборы, по ощущениям стремится его убрать. В конечном итоге теряет пространственную ориентировку и набирает полный рот земли. И таких случаев – тысячи. Всем все понятно?! Если замечу, что кто-то в облаках бросит приборы, и из-за дурной башки начнет заваливать крен – все, это будет его последний полет! И я не шучу. Да, да, Грудинин, именно последний, а не крайний.
- Сергей Геннадьевич, а почему так происходит?
- Из-за мозжечка. Знаешь, что это такое? Отсек мозга, который как раз отвечает за пространственную  ориентировку и устойчивость к укачиванию. Там какая-то жидкость, она туда-сюда, перетекает... Чего прицепился, я что, по-твоему, доктор? Прокопчук, в кабину! Привязывайся, запрашивай.
Чистик пошел на ВСКП за «мартышкой», он летит следующим, а я с Ромкой Грудининым и Шлыковым направились на заправочную, где Виктор, подняв упавший возле огнетушителя белый флажок, расставлял тормозные колодки.
На наше счастье погода пока не ухудшалась, но, однако, и не улучшалась. Я видел, как промокшие после полета до последней нитки красные Прокопчук и Чистик покидали кабину, а Сергеныч, не стесняясь в выражениях, терзал их аки бобик тряпку. Мне стало совсем неуютно, так как следующим на жертвеннике буду я, поскольку уже усаживался в кабину, ожидая, то когда Лядов удовлетворит накопившийся за полет с предыдущими моими коллегами свой инструкторско-методический запал.
- Запускай! – резко просел от запрыгнувшего на крыло Лядова самолет. – Что вы сегодня вареные такие? Недоспали или недоели? Сереня, готовиться надо к полетам!
Мысленно вжав голову в плечи от того, что уже от Лядова получил, хотя еще ничего не сделал, я нажал на кнопку запуска. Вот сейчас и мне достанется…
Выруливая с заправочной, я украдкой посматривал в зеркало на Сергеныча. Тот, разложив руки вдоль борта, со свирепым взглядом и сдвинутым в излюбленной манере на затылок шлемофоном, смотрел куда-то в сторону, и что-то бормотал про себя.
На исполнительном старте почувствовал, как Лядов поставил ноги на педали. Да, действительно, видимость была чуть дальше лесополосы на противоположном краю летного поля. Взлетевший самолет Костоманова пропадал в облаках еще до первого разворота.
- Сереня, не спи, запрашивай! Да что это с вами сегодня такое?!
Вопреки всему, а может, благодаря консолидации внутренних процессов и сил, взлет у меня получился почти образцовый. На предыдущих полетах с Самойловым я полностью работал сам, поэтому и уровень взлетного навыка у меня ожидаемо повысился. 
Лядов молчал, даже когда на отвороте в первую зону мы вошли в облако. Я только почувствовал, как дрогнул РУС – это Лядов взялся за управление. Помня стращания Сергеныча, сразу же упер взгляд в авиагоризонт и… почувствовал эту самую дурацкую креновую иллюзию! Такое впечатление, что я летел с левым креном градусов в шестьдесят! А вот силуэтик самолета на АГИ показывал его отсутствие!
- Доверяй приборам, мля!!! Только приборам!!! Борись с ощущением крена, все сомнения отбрось!!! И не будь таким, как…, - Лядов неожиданно замолчал.
Видимо, потрепали его нервишки оба впереди меня летавшие Валерки.
Наверно я, все-таки, морально, но как-то к этому подготовился. Хотя, пока летели в облаках, было дикое желание исправить крен - внутренние ощущения  упорно противоречили показаниям приборов. Не думал я и не гадал, что они настолько будут реальными, эти креновые иллюзии. И только в наборе, вывалившись из облака, я увидел, что авиагоризонт не врет.
И тут же влетел в очередное по курсу облако.
- Вираж влево, крен сорок пять! Мы уже над центром зоны! Доклад руководителю! Крен-тангаж строго по авиагоризонту! Движения рулями очень короткие! Вот так, держи! ДЕРЖИ!!! Не опускай нос! Все. Выводи. Вправо! Плавнее! ПЛАВНО, Я СКАЗАЛ!!! – Сергеныч перехватил управление. – Что вы все ссыте?! Белые, пушистые и красивые облака, обледенения нет, не трясет! Идеальные условия!
Слушая сентенции Лядова, я уже не обращал внимания на пот, который, обильно поливая глаза, больно щипал их. Вот как раз для этих целей под шлемофон нужно надевать матерчатый подшлемник, который я до сего момента упорно игнорировал. Чтобы хоть что-то видеть, мне пришлось вытирать лицо грязным рукавом комбеза.
- Вираж вправо, крен сорок пять! Так, правильно, смотри только показания АГИ. Еще плавнее. Теперь держим режим. Держим… Держим… Держим… Курс ввода запомнил? Нет? Эх ты, шляпа… тридцать градусов. На этот курс будешь выводить.
Правый вираж сорок пять, вроде, у меня пошел нормально, так как Лядов в управление не вмешивался. Его я почувствовал на ручке только тогда, когда начал выполнять виражи с креном шестьдесят, однако, он держался деликатно, и управление не забирал. Короткие по времени глубокие виражи у меня получался заметно лучше, чем мелкие и продолжительные, и за это я был в очередной раз поощрен отсутствием в свой адрес эпитетов определенной категории.
- Сереня, протяни с курсом двадцать градусов на север, там есть просветы между облаками. Ничего, что выйдем из зоны, ишь ты, умник какой! Что у нас там сейчас – штопора?
И вправду, когда мы вышли из облака, в котором я только что открутил виражи, до соседнего было пару-тройку километров чистого неба - судя по виднеющимся окраинам Моспино.
- Самойлов сказал, что ты его наповал сразил своими штопорами. Я тоже хочу насладиться. Дерзайте, юноша!
Как скажете, Сергей Геннадьевич! И этот штопор будет таким, каким мне его показывал Самойлов! Специально, по заявкам зрителей, штопор будет со спортивным вводом! И пусть потом меня дерет, сколько влезет!
Честно говоря, я так и не понял, почему именно в тот момент моя наглость задавила во мне чувство благоразумия и встроенный в человека инстинкт самосохранения: с Лядовым шутки чреваты. Я резко задрал нос самолета до тангажа двадцать градусов и убрал обороты на малый газ. Лядов пока молчал. После прохода скорости сто двадцать энергично сунул левую ногу и по диагонали на себя и влево потянул ручку. Самолет мгновенно рухнул в левое вращение, а я, ориентируясь, по дороге на Моспино, за сорок пять градусов до направления поставил рули на вывод. И у меня очень даже ничего получилось, судя по тому, что в границах разумного выдержал направление вывода. Плюс к тому, мы не зависли на ремнях, как это было у меня на прошлой смене. На скорости сто восемьдесят сунул обороты вперед, при этом самолет ожидаемо потащило вправо (а как же, реакция от винта, мать его!), но я был к этому готов и придержал его левой ногой, компенсируя, в том числе, и возникающий на выводе гироскопический момент от винта. На выводе из пикирования при проходе горизонта не стал сбрасывать перегрузку (хоть и следовало бы, так как мы выполняем, пока что, еще фигуры по раздельности, а не в комплексе), с дури влупил на горке угол тангажа тридцать градусов вместо двадцати. Но исправлять не стал  – азарт хлестал адреналином.
Лядов по-прежнему молчал, наверно, онемел от моей дерзости.
Почувствовав безнаказанность, одним махом лихо развернувшись влево с креном шестьдесят, чтобы не выйти из зоны, тем более что мы почти дошли до соседнего облака, я точно таким же образом завалил самолет в правый штопор. Чего уж там, отгребать, так отгребать! Штопор, кстати, штука несложная, и, возможно, для кого-то страшная, но мне так не показалось. Так что, со штопорами я сразу сумел подружиться. Раз и навсегда. Кстати, только благодаря Самойлову.
После вывода из горки опять блинчиком развернулся на сто восемьдесят, заодно поднабирая высоту до полутора тысячи метров. Сдернул обороты до малого газа, ткнул ручку от себя, слегка зависнув на ремнях, провалился в пикирование с тангажом тридцать, которое завершил корявеньким боевым разворотом.
Лядов молчал. Я робко посмотрел в зеркало заднего вида и поежился от одного только взгляда Сергеныча, который не сулил ничего хорошего, и в нем читалось «Все аэродромные сортиры! ВСЕ!!!»
- Еще спираль с креном сорок пять и все, конец заданию, - робко напомнил я о себе.
- Ню, ню…, – зловеще и ехидно из заднего кабинета проскрежетал Сергеныч.
На нисходящей спирали опять влетели в облако. Не дожидаясь команды Лядова, я запросил выход из зоны к первому развороту, и, кстати, да, по науке предварительно прослушав эфир. На этот раз нам ничего не мешало.
На круге Сергеныч стал более разговорчивым, давал команды подвернуть на курсы и вводить в развороты - в редких разрывах была видна земля и какие-то невыразительные ориентиры в виде грунтовых дорог, краев лесопосадок и ставков. Так, что я просто летел, а Лядов говорил куда. На траверзе в разрыве облачности я на мгновение увидел желтый песок парашютного круга и поставил кран шасси на выпуск.
- Широко идем. Возьми вправо десять градусов.
А вот и характерный край поля на месте третьего разворота в разрыве облаков.
- Сергей Геннадьевич, третий?
- Да. Вводи.
После третьего разворота почувствовал Лядова в управлении.
- Установи вертикальную скорость пять метров в секунду и снижайся с этим курсом. Возьми еще чуть вправо, нас сносит.
Перед четвертым разворотом в облаках также был небольшой разрыв, и я распознал тот сад, к которому мы бегаем на зарядке за яблоками. Как можно плавнее ввел в разворот.
- Все, я взял управление, мягко держись.
Только на высоте сто пятьдесят метров на глиссаде вышли под нижнюю границу облачности, и я увидел посадочные знаки. Мы шли несколько левее, видимо, все-таки слегка размазали четвертый разворот.
- Не надо доворачиваться, боковик нас сейчас на посадочный курс поднесет.
Встречно-боковой ветер ощутимо потряхивал. Плюсом к этому от прогревающейся земли пошли восходящие потоки, что добавило турбулентности.
- Вот так снижаемся в точку начала выравнивания. Это заданный угол планирования, запоминай. Сейчас сам будешь выравнивать.
Я вперил взгляд в точку снижения, стараясь ее держать по центру лобового стекла. Сергеныч незначительно вмешивался в управление, двигая рулями и оборотами, помогал мне. А я ждал, когда начнет просматриваться трава. Наверно, вот эта высота… Плавно потащил ручку на себя и одновременно убрал РУД на малый газ. Лядов долбанул по ручке влево, так как при уборке оборотов у меня сразу появился правый крен. Да, что-то это я сейчас опять не учел… Ручка энергично пошла на себя одновременно с педалью вправо. Мы затряслись на грунте, немного не долетев до «Т».
- Поздно начал выравнивать. Точнее, не поздно - высоту нормально определил, а слишком плавно. И ты очень быстро убрал обороты. Из-за резкой уборки оборотов мы потеряли скорость, и мне пришлось почти до конца выбрать РУС на себя, чтобы не упасть задолго до «Т». И не забывай, что при уборке оборотов необходимо педали и ручку по крену возвращать обратно, так как исчезают все эти моменты от винта. Ты же все это прекрасно знаешь, вон, как на контроле готовности складно щебечешь!
На предварительном старте нас уже ожидал следующий летящий Грудинин с надетым шлемофоном и пристегнутыми ларингами.
Лядов вылез из задней кабины и знаком указал  мне следовать за ним. Отошли, подальше, как я полагаю, чтобы лишние уши не слышали.
- Ну, расскажи мне, летчик-двоечник, что ты мне сейчас такое устроил в пилотажной зоне? Это тебя так Виктор Николаевич расслабил и такую вольницу дал? Сереня, Самойлов, может быть, с тобой больше летать никогда и не будет, а вот от меня ты хрен избавишься. Ты должен делать только то и только так, как этому буду учить тебя я. Это что за своеволие такое, и что это за бл.., простите, что это за штопора такие были?! Это что за спортивные штопора на первой неделе летного обучения?! А?! В учебных целях штопор выполняется в строгом соответствии с инструкцией! Нарушение инструкции – есть должностное преступление, и карается по закону! Читал «Преступление и наказание»? Нет? Ну, ты и двоечник! Я тебя, что, разве так штопорам обучал?!
- Вы мне их ни разу не показывали, я их сам сразу стал делать, когда первый раз полетел с С-самойловым…. Он этого не знал… Он мне с-сказал, давай выполняй ш-штопор, а я не с-стал ему говорить, что ш-штопора еще не делал ни р-разу, - запинаясь, оправдывался я.
- Так, спокойно! Знаю, он мне об этом сказал. Ну, а сегодня что это за такой демарш был? Решил повы… еживаться?  Так, все, берешь сегодня Прокопчука и Чистика, возможно к концу смены еще добавлю вам помощников-двоечников, и убираете сортир возле душевой. А вечером ты мне его идеально вылизанным показываешь. Дальше. Очень грязное выдерживание режима, как на фигурах, так и по кругу. Ну и что, что сегодня облачность? Да этой облачности в твоей жизни будет столько, что мама не горюй! Приборы, Сережа, только приборы… Только им доверяй. Они надежные, не подведут. Сколько летаю, еще ни разу не слышал об отказе авиагоризонта и вариометра, по крайней мере, на Як-52. Кстати, у нас по программе будут полеты по приборам под шторкой, так что, приучай себя сразу к приборному полету. Приборные полеты – это полеты в сложных условиях и ночью, чтоб ты знал. А сложные условия и ночь – это классная квалификация летчика. Это уважение и зарплата. Если конечно, ты еще будешь дальше летать. Что можешь сказать на счет посадки? – Лядов, похоже, начал успокаиваться.
- Высоту начала выравнивания, мне кажется, я уже запомнил.
- Да, видел, ковырялся. С этого дня даю указание всегда на посадке держаться за ручку, с кем бы ты ни летал. И пока вы не научитесь ее соразмерно добирать по мере приближения земли, а вы вряд ли за это лето этому научитесь, поэтому, буду натаскивать вас сажать самолет «по-обезьяньи»: будете запоминать темп, и величину отклонения РУС. Где-то совпадет, где-то не совсем, но самолет крепкий, не сломаете, если хотя бы научитесь выравнивать на заданной высоте. Ферштейн?
- Угу…
- И еще. Со следующей смены штопора больше крутить не будешь. Вижу, что в штопорах ты, паршивец, вполне успешен. Потому, что дурак и ничего не боишься. Теперь мы будем постоянно отрабатывать только вывод из непреднамеренного штопора. То есть, при выполнении фигур я в любой момент, когда мне заблагорассудится, буду срывать самолет в штопор, а твоя задача – максимально быстро его выводить. Пилотажу вы еще научитесь в летных училищах, да и, если честно, он не нужен вам в дальнейшем, этот кривой пилотаж на поршневых самолетах, а вот такой штопорной подготовки у вас больше никогда не будет. Так что, настраивайся. Грудинин, запрашивай!
Сергеныч запрыгнул в кабину и закрыл фонарь.
Ну, а я пойду все это переваривать. Какой-то эволюционный полет у меня сегодня получился. Штопорами Лядов, похоже, остался доволен. В облаках, вроде, не терялся, как мне показалось. Конечно, было трудно бороться с креновой иллюзией и собирать стрелки в кучу при этом, но вроде справлялся. А то что, Лядов отодрал – так работа у него такая, чего обижаться, тем более, было за что – за своевольность. Ну, а то, что он, при этом, практически в управление не влезал, думаю, это хороший и правильный для меня знак. И черт с ним, этим сортиром, уберем. Чай, не впервой, и не в крайний …
Пользуясь паузой между вылетами, быстро сгонял на обед. И, после, как заведено, подался на заправку помогать Виктору. Погода все еще не ухудшалась, но ситуация в любой момент могла качнуться не в лучшую сторону. А мне страсть как сегодня не хотелось лишиться своего крайнего полета. Похоже, у меня появился тот самый эфемерный азарт, который присущ конченым игрокам. Поэтому, я носился вокруг самолета, исполняя нехитрые обязанности механика, и подгонял своих пацанов.
Во втором вылете я уже летал со знанием дела, понимая то, что, хоть Лядов и отодрал меня за дерзость, но, по всей видимости, был не против моей неожиданно проявившейся «псевдодозволенности». Ну, а я, в свою очередь, взятую планку не собирался понижать. Работал, по-максимуму, самостоятельно, не дожидаясь побудительного пинка. А на посадке, активно держась за управление, совместно с Сергенычем досаживал самолет, пытаясь запомнить все эти обезьяньи движения ручкой и педалями.
К двенадцати часам нижний слой облачности рассосался, круг стал чистым, однако, как и ожидалось, «белогривые лошадки» среднего слоя стремительно стали расти вверх и наливаться темной серостью. Засвежел ветер, и Лядов, пока мы заправляли самолет перед моим крайним полетом, все это время на ВСКП эмоционально общался с Владыкиным и Тютюнником. Похоже, они как раз решали судьбу моего крайнего полета, который, как шутят в авиации, «находится на юго-востоке плановой таблицы». Который, собственно говоря, был под сомнением с самого начала.
- Не расстраивайся, Сергей, - улыбался в усы Виктор, - все деньги не заработаешь, все полеты не отлетаешь!
В воздухе находилось всего два борта, но они вот-вот сядут и сразу порулят на якорную. И до полного завершения плановой таблицы остается только мой вылет. Что ж, авиация – это очень аморфная сфера деятельности. И надо с этим учиться мириться.
Однако спрыгнувший со ступенек ВСКП Лядов, быстро перемещаясь в нашем направлении, издали рукой указал мне на кабину.
- Что стоишь, давай бегом! – подстегнул меня Виктор.
 Я одним прыжком запрыгнул на крыло и за несколько секунд втиснул себя в подвесную систему парашюта и привязные ремни кабины.
- Запрашивай и запускай! – перекрикивая ветер Сергеныч, ставил роспись в журнале подготовки самолета.
Ветер уже ощутимо долбил по рулям. Я уже рулил, когда Лядов только закончил привязываться.
- Не останавливайся на предварительном! Сразу на исполнительный! На ходу запрашивай взлет! Шустрее!
Владыкин дал нам зону над точкой. На юго-западе облачность стала совсем темной, и мне казалось, что она доставала до самой земли.
- Не вырубай максимал, так и набирай высоту! Энергичнее! Тангаж двадцать! Смелее! Запрашивай первый разворот!
Хорошая все-таки машина Як-52. Дури в движке - с запасом. После разворота на сто восемьдесят, мы легко набрали полторы тысячи уже над центром аэродрома.
- Вираж влево сорок пять! Пилотируй строго по приборам!
Ожидаемо воткнулись в облако, и как только из него вывалились, неожиданно резко пошла вперед левая педаль и ручка управления на себя. Ё-моё, да это же обещанный срыв в штопор без предупреждения! А ведь обещал это делать только со следующей смены!
- Выводи!
Я мгновенно убрал обороты, ударил правой педалью до упора и ткнул ручку от себя. Самолет послушно остановился в крене сто двадцать градусов. Энергично двинув ручку вправо, убрав левый крен, сунул обороты, и вывел самолет из пикирования.
- Вираж вправо шестьдесят!
Я, обливаясь потом, лихорадочно бегая взглядом по приборам, собирая стрелки, ввел самолет вираж. Опять пошла вперед правая педаль и ручка на себя.
- Выводи!
Но я уже был к этому готов, и быстрым движением рулей остановил штопор в крене в районе девяносто-ста градусов, который также сразу же убрал.
- Набирай полторы тысячи! На максимале! Выполняй пикирование тридцать – горку тридцать! – командовал из задней кабины Сергеныч.
На выводе из горки опять, ставший уже привычным, последовал срыв в штопор.
И тут я с тоской понял, что теперь у меня не будет ни одной полноценно выполненной  фигуры. Поэтому, как бы мстя Сергенычу после очередного устроенного для меня срыва в штопор, продолжил заваливать крен в сторону увеличения, и завершил вывод полноценной бочкой. Лядов сразу же заорал на меня из задней кабины, мол, «выводить из крена в следует по кратчайшему пути!», но в управление так и не вмешался.
Да по фигу, мне терять уже нечего, все равно сегодня мыть сортир!
- Пикирование тридцать – боевой разворот! – продолжал командовать Лядов и опять сорвал меня в штопор на выводе из боевого разворота.
Лядов был повернут на штопорной подготовке. Просто маньяк какой-то. С этого дня валил меня в штопор везде, где только можно, даже на мелких виражах. А я, дурень, тогда обижался на него за это. Эх, Сергей Геннадьевич, если бы ты знал, сколько я тебя потом добрым словом вспоминал, и сколько за это благодарил!
- 413-ый, конец заданию, на курс триста, левым разворотом на посадочный! – неожиданно в эфире появился Владыкин.
- Понял, на курс триста, левым на посадочный! – ответил за меня Сергеныч. – Что молчишь, заклинило? Дай управление!
Лядов резко развернул самолет вправо на курс триста, заломил левый крен более  шестидесяти градусов и полностью сунул правую ногу.
- Теряем высоту скольжением! Нам надо как можно быстрее сесть! Видишь, ливень на точку выходит?
И вправду, с юго-востока на точку быстро подходила матовая стена дождя.
За несколько секунд мы потеряли огромную пропасть высоты, и в районе четвертого уже были на двухстах метрах. Эх, ухи мои, ухи… Лядов не отпускал управление, и приказал мне не вертеться, чтобы не мешать смотреть вперед. Я продолжал держаться за ручку, запоминая характер ее движения и ощущения, которые при этом возникают.
А ливень все-таки нас накрыл на выводе из четвертого разворота. По каким-то кустам и тропам Сергеныч щупал посадочный курс и уверенно снижался куда-то в пелену дождя. Вскоре я увидел ближний ограничительный знак, а за ним в пелене дождя постепенно проявилось приближающееся посадочное «Т». Небольшой доворот - и касание грунта с обильными брызгами воды от колес.
- Аккуратно тормози, земля мокрая!
Я частыми пульсациями осторожно давил на гашетку, самолет довольно интенсивно и неприятно юзило по мокрому грунту – нос бросало из стороны в стороны. На скорости около полтинника вода резко перестала обтекать фонарь и толстым слоем начала заливать лобовое стекло, через которое теперь стало крайне трудно смотреть.
- 26 июля 1986 года московское время двенадцать часов сорок пять минут конец полетов первой смены. Все самолеты на земле, – в эфире зазвучал голос Владыкина. - 410-ый, зайдите к руководителю полетов.
- Понял…, -  ответил Лядов. – Черт... Подрули поближе к ВСКП, не выключайся, я вылезу, а ты давай дальше, на якорь, - загремел расстегиваемыми ремнями в задней кабине Лядов. – Справишься? Там тебя Витя встретит.
Я остановился в метрах тридцати от ВСКП. Лядов спрыгнул с крыла, закрыв фонарь своей кабины, и хлопнув ладонью по моему, побежал к руководителю полетов.
Подруливая к «якорной» и, пытаясь рассмотреть что-нибудь через заливаемое стекло, я увидел мелькающие круглые красные пятна. Это были «мартышки», которыми, очень удивившийся отсутствием в задней кабине Сергеныча, Виктор обозначал направление заруливания. Ориентируясь на них, я почти умудрился зарулить на заранее расставленные колодки, и выключился. Виктор с парнями сразу юркнули под самолет – укрыться от ливня и заодно накинуть швартовочные цепи. Я пока не покидал кабины, боясь, что вода через открытый фонарь попадет на приборы и дно кабины, где проходят тяги управления. Ждать пришлось недолго, июльские ливни короткие. Пару раз сверкнуло, и несколько раз грохнуло. Хорошо, что вся стоянка и склад ГСМ утыканы громоотводами.
Дождавшись конца ливня, мы отмыли от масла и травы самолет, и зачехлили его, накинув на рули струбцины. Погода, как по закону подлости, стала резко улучшаться. Через быстро расползающуюся облачность долгожданное солнце залило летное поле, обозначая позитивную перспективу завтрашней погоды.
- Вечером заправим. Несите аккумулятор на зарядку и идите в класс.
Сегодняшняя смена стала одной из самых запомнившихся в моей жизни. Потом, конечно, подобных эпизодов было достаточно много, но на всю жизнь запоминают именно первые. Впервые я столкнулся со случаем фальсификации метеоусловий ради выполнения плановой до самого крайнего полета, что, конечно, не всегда разумно. Ну, и, заодно, с полетами в условиях, не соответствующим техническим возможностям летательного аппарата. Впервые я столкнулся с заходом на посадку по кустам, деревьям и тропам при полетной видимости в несколько сотен метров. Ну, и впервые, конечно, я увидел, как мастерством можно решить любую задачу.
Наверно, Лядов отгреб сегодня за это полет. Но, тем не менее, клетку в графике летной подготовки по четвертому упражнению мы сегодня с ним с чистой совестью закрасили. Он у себя в тетради летчика-инструктора, а я у себя в тетради курсанта-летчика. Не спорю, один полет ничего глобально не изменил бы, и, возможно был прав Виктор, что все полеты не отлетаешь, но, правильно это, или нет? Вполне возможно, лучше было бы этот полет пересидеть на квадрате. А, вот, когда тогда, и как тогда учиться настоящему летному делу, если все время летать в тепличных условиях? Вот именно. Сложно ответить.
Дали мне что-нибудь эти сегодняшние на грани фола полеты? Несомненно! Благодаря Сергенычу я на самом старте своей летной карьеры понял то, что в авиационном обществе называют «летать по-настоящему». И на всю жизнь запомнил его слова, тогда им сказанные: «Не попробуешь – не научишься. Не ошибешься – не поймешь».
До ужина у нас была допподготовка к завтрашним летаниям, которая также традиционно прошла на стоянке. Лядов на счет своего вызова «на ковер» молчал как партизан, хотя, может быть, ничего и не было. А после ужина мы с парнями драили вонючий сортир, не обращая внимания на насмешки и подколки, потоком лившиеся от остряков  из соседних групп. Лядов щедрой рукой в бригаду «Ух!» добавил ранее неохваченных Грудинина и Шлыкова, видимо, тоже каким-то образом сегодня попавших в категорию двоечников. Сергеныч всегда говорил, что в авиации существует всего две категории специалистов: «отличники» и «двоечники». И без всяких промежуточных разрядов.
Ожидая Лядова, чтобы сдать ему отодраенный объект, я отпустил пацанов мыться. Не знаю, как они, ну, а я ради таких полетов готов был перемыть сотни туалетов. Тем более что подошедший с неизменной сигаретой в зубах Костоманов, которого «ну очень занятый» Сергеныч попросил оценить результаты нашей работы, хлопнув меня по плечу, сказал, чтобы я не расстраивался, что в ивойных инструкторских кулуарах Лядов обо мне хорошо отзывается, но только он мне об этом ничего не говорил.
Лядов?!  Хорошо отзывается и хвалит!? Вот это новость!
Суббота порадовала нас отличной погодой, тем самым, добавив здорового позитива в предвкушении отъезда на выходные. Я на фоне вчерашней истерии в сегодняшних полетах откровенно балдел. После такой встряски простые метеоусловия казались праздником. Пусть даже в каждом полете Сергеныч засовывал меня в более-менее крупное облако и минут десять гонял по нему, заставляя отрабатывать приборный полет. Зато потом с молчаливого его разрешения, я крутил виражи вокруг шапок мелкой кучевки. Это было до дрожи красиво и здорово!
Сегодня Лядов для исправления ошибок в управление не вмешивался совсем, только взбадривал по СПУ, однако постоянно, где только можно, сваливал в штопор. И я как-то не поленился подсчитать, сколько их, этих самых штопоров за полет случалось - два с половиной десятка раз. Бывало, что Сергеныч загонял меня в штопор по три-четыре раза только за один вираж. Я настолько набил руку на штопорах, что успевал поставить рули на вывод, прежде чем Лядов успевал сказать «выводи!». В конце концов, он перестал меня предупреждать.
На мои «инновационные» выводы из штопоров полноценной бочкой Сергеныч особо не претензировал, но каждый раз упрямо по СПУ делал втыки, и обещал сделать ответственным за все туалеты не только на аэродроме, но во всем районе полетов. Что ж, эту цену я тогда был готов заплатить!
Пребывающий сегодня в прекрасном настроении Лядов в своей любимой первой зоне (наверно, у него договорняк на счет нее с Владыкиным?) вдоволь накрутил для меня управляемых и штопорных бочек, причем последних крутанул подряд три штуки. Особо меня впечатлили управляемые бочки – когда ручка и педали по максимальной амплитуде ходуном ходят по кабине, а самолет вращается ровно, как будто надетый на спицу. На то она и есть, управляемая бочка.
Забегаю вперед. К концу обучения Сергеныч мне покажет все существующие в мире самолетного спорта фигуры высшего и обратного пилотажа. И не будет ни одного комплекса, с которым бы меня он не познакомил.
Как правило, к управлению Сергеныч плотно подключался только после четвертого разворота, всегда комментируя свои действия, и подробно обращая мое внимание на различные посадочные нюансы. А на крайней сегодняшней посадке, глядя на мелькающую траву и держась за ручку управления, я к великой своей радости, как мне показалось, увидел приближение земли.
Отличная была неделя, хоть и задолбались мы не по-детски! Да еще и новость о том, что нас освободят на месяц от школы! Правда, непонятно как на это отреагируют родители.
В будущий понедельник будет предварительная на три дня полетов – вторник, среда, четверг. В пятницу предварительная на субботу и очередной понедельник. На следующей неделе все первые смены наши. А сейчас…
- До понедельника, орлы мои! Всем хорошо отдохнуть, но не расслабляться!



Продолжение http://proza.ru/2023/08/25/904