Варианты

В школе их так и прозвали (сначала за глаза) – олимпиадники.
Муж и жена Солодниковы пришли сюда работать по распределению. Антон Сергеевич – физик, Инна Евгеньевна – математичка. Ей, конечно, сначала дали параллель средних классов, почти малышей, но Антон сразу подготовил к выступлению на соревнованиях двоих ребят – те взяли серебро на области. Через год один из этих новичков отправился на республику – и выиграл уже там.
Инна Евгеньевна, помимо уроков, тоже почти сразу занялась кружком, а дальше и факультативом для старшеклассников.
У обоих супругов, видно, оставались хорошие связи со своими университетскими преподавателями, они постоянно приносили, привозили какие-то новые учебники и методразработки, справедливости ради, делились ими с коллегами, но почему-то настолько высокий результат показывали только сами. Может, им помогала страстная увлеченность делом или помощь друг друга, но как бы там ни было, вот уже больше десятка лет супруги Солодниковы и их подопечные были гордостью школы, и за средний экзаменационный балл по выпускным и вступительным испытаниям точных дисциплин директрисе краснеть на общегородских совещаниях тоже не приходилось.
Для школы Антон и Инна были явной удачей.
Сами они тоже любили и работу, и коллектив, и учеников. Своих детей по иронии судьбы у них не было, но они либо не слишком переживали, либо откладывали на потом – в конце концов, сегодня и в сорок рожают, а им еще даже не тридцать пять.
Все это, не спрашивая, так ли нужны Марине Федоровне эти сведения, ей рассказали – вроде и без особого злорадства – новоиспеченные коллеги в течение первой августовской послеотпускной недели. Новая химичка пришла в сто восемнадцатую школу накануне начала учебного года и пока еще не имела возможности лицезреть весь педагогический коллектив.
Марине исполнилось тридцать. Пять лет после окончания университета она проработала провизором в отличной сети частных аптек, но с тех пор как средний и вообще любой бизнес стал ужиматься, точно шагреневая кожа, и пришлось искать альтернативу – она, рассудив если и не слишком здравомысляще, но, как ей казалось, довольно дальновидно, не стала искать замену в государственной компании на полный рабочий день, а решила разделить обязанности: полставки в аптеке и уроки в школе. Учителей не хватало, к собственному легкому удивлению, проблем с трудоустройством в сфере образования у нее почти не возникло – спасибо квалификации в дипломе после университетского химфака. Из плюсов, предполагала Марина, будет более свободный график и стабильный летний отпуск. А попробовать что-то новое, тем более с детьми, – почему и нет?
Своих детей у нее тоже не было. Впрочем, на данный момент у нее и семьи собственной не имелось: с мужем они разошлись три года назад. Однако словоохотливых коллег в подробности она посвящать не собиралась.
Классного руководства в первый год она попросила ей не давать – мало ли, вдруг со школой вообще не сложится, и что, дети будут заново привыкать к другому учителю? Да и самой для начала неплохо вникнуть в специфику организации учебного процесса.
Но на первосентябрьскую линейку Марина пришла: любопытно было вспомнить собственное школьное прошлое, заново погрузиться в атмосферу и – пока полуинкогнито – присмотреться к нынешним подросткам, от чьей жизни и интересов до этого момента она была весьма далека.
Важные, шумные, полуиспуганные, полувозбужденные малыши-первоклашки суетливо пытались построиться, путаясь в буквах, мелом расписанных на асфальте. Выпускники, наоборот, стояли неожиданно спокойно, кто-то не спеша и не особенно стесняясь прикуривал, девочки, смеясь, делали селфи, из колонок доносилась подзабытая и вечная мелодия о том, чему же учат в школе.
Марина встала чуть поодаль, за родителями девятиклассников, почти на повороте от центральной школьной площадки. Оглядываясь по сторонам, неожиданно за спиной услышала диалог:
– Нет уж, Ивановского в этом году я тебе не отдам! Физику ему сдавать ли еще, а математика в любом случае пригодится. – Женщина говорила спокойно, но убежденно. Мужской голос отреагировал, показалось Марине, со сдержанной иронией:
– Это для начала у самого Ивановского еще надо спросить.
Догадавшись, что это беседуют те самые педагоги-олимпиадники, Марина из легкого любопытства полускосила глаза в их сторону. На общем учительском собрании накануне их почему-то не было, но при первом же взгляде причина становилась очевидной: муж и жена сияли свежим, явно не дачным загаром, казалось, будто только что сошли с трапа самолета, доставившего их прямо на линейку откуда-нибудь не хуже чем как минимум средиземноморское побережье.
Он был выше среднего роста и довольно плотный, так что она казалась рядом с ним немножко миниатюрнее, чем, наверное, была в действительности. Впрочем, пара приятная и гармоничная, машинально отметила про себя Марина.
Женщина, словно почувствовав на себе посторонний взгляд, медленно повернула голову в ее сторону, и на мгновение карие глаза Марины и зеленые – незнакомки – в упор пересеклись извечным любопытством – и невольной оценкой – дам в отношении друг друга.

Школа Марину не напрягала. Может, потому что нагрузка была не слишком большой: десять уроков в неделю, четыре-четыре-два. После спокойствия аптеки подростковый шум и гам она воспринимала со смешанными чувствами любопытства и удивления: это была совершенно другая, далекая и забытая среда, с которой давным-давно не приходилось сталкиваться. Но тем интереснее было наблюдать – и за собой в том числе.
Она – вполне ожидаемо для себя – не слишком стремилась к сближению с коллегами. Вежливые, но формальные отношения, никаких попыток к задушевности Марина не предпринимала сама и не слишком ждала от других. Благодаря толковому расписанию не приходилось часто коротать время в учительской, перебрасываясь пустыми фразами. На переменах она предпочитала уходить в лаборантскую, благо, кабинет химии, один из немногих в школе, такую возможность доставлял.
Коллектив был не слишком огромный, хотя, конечно, больше по сравнению с тем, где Марина работала раньше – да и теперь, параллельно, – в общем, пятьдесят с лишним человек запомнить с ходу было не то чтобы легко. Впрочем, насчет этого новая учительница особо не заморачивалась: здоровалась при встрече со всеми старше двадцати пяти, на всякий случай – а ученики здоровались сами.
Туалет для учителей специально никак не был обозначен, но негласно об этом знали все: в правом крыле второго этажа уборная предназначалась именно для педагогов. Марина толкнула дверь и... услышала в крайней, у окна кабинке тихий, приглушенный плач.
Необычно, конечно, но мало ли... Звук напоминал скорее всхлипывания, чем истерику, так что помощь вряд ли требовалась. Да и не станешь же стучаться в дверцу с вопросом, все ли в порядке. Скорее уж неловко застать кого-то в ситуации, где человеку, наоборот, явно требуется одиночество. На секунду мелькнула мысль, не развернуться ли и уйти, не смущая своим присутствием кого-то из коллег, но Марина тут же вслед подумала, что и так обозначила – если не себя конкретно, то наличие постороннего в замкнутом небольшом пространстве. За дверцей это, видимо, также поняли: всхлипывания стали утихать.
Марина зашла в кабинку, давая возможность той, кто плакал, выйти не будучи узнанной. Дождалась, пока стихнет шум воды из-под крана, и только тогда вышла из туалета сама. Впрочем, в дали пролета она все равно узнала хрупкую фигурку Инны Евгеньевны Солодниковой.

Антон, в общем-то, знал, что лучше не трогать жену в такие дни. Первое время она плакала, винила себя, предлагала разойтись, несмотря на все его уверения в том, что она нужна ему больше, чем кто бы то ни было и тем более гипотетический ребенок, из которого еще попробуй человека вырасти – перед глазами столько примеров непростых подростков.
Потом стала замыкаться в себе. Отвечала односложно, только по делу, старалась ложиться позже него, засиживаясь за стареньким, еще со студенчества любимым учебником Сканави, словно решаемые по третьему, а то и пятому разу задачи повышенной сложности способны были утешить ее больше, чем любящий и любимый муж.
О том, чтобы усыновить ребенка, они никогда не говорили. Антон действительно не кривил душой: ему вполне хватало общения с учениками, дом же, наоборот, был средоточием порядка и отдыха. Нет, конечно, если бы все сложилось, он был бы только счастлив – и за Инну, которой, несомненно, это было во сто крат важнее, но и сам вовсе не был против детей как таковых, иначе разве остался бы преподавать? Уже столько было возможностей сменить работу, на более денежную и уж точно не менее выгодную. Иногда сам он не понимал, что так сильно держит его, заставило прикипеть к школьной суматохе и в то же время последовательной методичности повторяющегося из года в год учебного процесса.
Сначала они вообще не думали о возможной беременности. Конечно, когда-нибудь наверняка это случится, возможно, и не однажды – потом. Пока же начиналась работа, это было интересно, азартно, к сожалению, не очень хорошо оплачиваемо, но как-то выкручивались. Потом квартира, кредит, ремонт, учеба обоих на права, машина – все это тоже требовало энергии, не только финансовой, но и чисто временнОй.
После семи лет вместе, из них пять – в статусе супругов, они легко и, главное, как-то одновременно задумались и так же синхронно решили: пора.
Но теперь, словно в насмешку, не получалось. Может быть, не получалось и раньше, и думать об этом тоже стоило гораздо раньше, но пока Антон и Инна не ставили себе цели родить ребенка, это не было помехой ни их семейной жизни, ни удачно, если быть объективными, складывавшемуся профессиональному росту.
Цели ставить они оба умели. Антон дважды ездил с командой старшеклассников на международные олимпиады, Инна уже который год готовила медалистов со стобалльными ЦТ по математике. В работе оба были востребованы и успешны. И между собой не соперничали, даже если коллегам иногда и хотелось позлословить на этот счет.
Антона все устраивало, по большому счету. Если бы не эти несколько дней каждого месяца...

Расписание у Марины было без форточек, но заболел кто-то из учителей по другим предметам, из-за замен уроки сдвинулись, и сорок минут пришлось сегодня подождать. Обычно такие непредвиденные перерывы она проводила в лаборантской или выходила на короткую прогулку, но в такой дождливый ноябрьский день хотелось только одного – согреться и уснуть.
Чтобы взбодриться, Марина решила попить в учительской чаю. Ей повезло: в кабинете никого не оказалось.
Не то чтобы она избегала общения, отношения с большинством складывались ровные, формально-деловые, как и положено между коллегами. Кто-то, узнав про ее параллельную работу фармацевтом, иногда спрашивал совета насчет выбора препаратов (с началом санкций ассортимент иностранных лекарств резко сократился) или просил помочь «достать» (забытое слово времен советского дефицита!) отдельные таблетки или мазь. Все это Марину не напрягало, вполне вписываясь в стандартные и предсказуемые схемы поведения.
Сегодня ни с кем не хотелось разговаривать по другой причине.
Снова активизировался Костя.
После развода, случившегося три года назад, первое время она вообще не хотела думать ни о каких новых отношениях, не говоря уже о том, чтобы их искать. Развод случился после шести лет довольно (во всяком случае, ей казалось) благополучного брака, где были одинаковые цели, ценности и эмоциональный фон.
Познакомились в студенческое время, вполне банально, – столкнулись в университетской столовке раз, потом другой, потом так же случайно пересеклись у павильона распечатки, каждый со своим курсовым проектом. Марина училась на химфаке, Сергей готовился стать юристом, но занятия их проходили в соседних корпусах, так что видеться можно было легко и часто. К концу третьего курса они начали жить вместе, а поженились после выпуска. В общем, все было достаточно спокойно, благополучно и перспективно.
Как оказалось, даже чересчур перспективно.
Через пару лет Сергею предложили первую зарубежную командировку на пару месяцев, спустя полгода еще одну, а потом, когда компания, в которой он работал, расширила представительство в Казахстане, и вовсе предложили контракт  с неплохой надбавкой за руководство создаваемым с нуля юридическим отделом.
Марина, может быть, в итоге и согласилась бы на переезд: аптек, в конце концов, везде хватает, а она в отличие от мужа не считала карьерный рост своей главной жизненной целью. Да и Казахстан не Северная Корея, много русских, отношение к ним спокойное. Но ей категорически не подошел климат: после двухнедельного отпуска, проведенного вместе, она вернулась на родину, в Беларусь с жуткими перепадами давления, периодически перемежающимися и другими малоприятными симптомами. Может, конечно, во всем была виновата психосоматика, ей действительно было сложно решиться сменить привычный образ жизни, круг общения, климат и кухню, в конце концов, но так или иначе, Казахстан для Марины остался терра инкогнита.
Ничего слишком удивительного в том, что брак на расстоянии продержался недолго, она тоже не находила. Несправедливо? Скорее грустно, хотя, возможно, ситуация скорее соответствовала знаменитому «была без радостей любовь, разлука будет без печали». Или это было не любовью, а желанием соответствовать привычным общественным рамкам и ожиданиям: диплом, замужество, квартира? Квартиру, кстати, Сергей великодушно оставил ей, за что Марина была искренне по-человечески благодарна, не пришлось втягиваться в мутные процедуры размена, выплаты, взаимных претензий и обид.
Они и сейчас поздравляли друг друга с праздниками, но оба понимали, что эта страница перевернута в судьбах обоих.
Марина после развода, несмотря на внешнюю сдержанность, все-таки была фрустрирована и новых отношений не искала, хотя подруги и родственники периодически сетовали на ее пока не сложившуюся, в восприятии сердобольных окружающих, женскую долю и пытались знакомить с кем-то.
Костя познакомился с ней сам, ситуация оказалась настолько классической, что скорее ее можно было определить как банальную.
Марину пригласила на дачу подруга: Катя отмечала день рождения. Апрель, наконец-то тепло, цветущие яблони, запах свежеподжаренного шашлыка и вкус ранней, но уже своей редиски – жизнь казалась замечательной по крайней мере в этот конкретный вечер. Компания была не очень большой, кого-то Марина знала с давних времён и предыдущих праздников, они с Катей знали друг друга по учёбе в автошколе, куда обе ходили будучи студенками, то есть уже лет почти десять.
Костя оказался соседом: Марининым за столом, а Катиным, точнее Катиного мужа Андрея, по даче – дом и участок принадлежали раньше его родителям. Андрей был ровесником Кати и Марины, а Костя чуть постарше, бывал он здесь не так уж часто, общались не слишком близко, но в этот раз сосед приехал, поэтому на вечернее застолье пригласили и его.
Костя был неглуп, очевидно хорошо воспитан, в меру дружелюбен, но никакого особенного интереса в течение вечера конкретно к Марине, казалось, не проявлял. Не то чтобы она была этим сильно расстроена, атмосфера была расслабленной, просто хорошие посиделки, где говорили обо всем и ни о чем, радуясь наконец-то свежему воздуху, предстоящему лету и собственной молодости. Все это было ещё до ковида и последующих событий, так что теперь, спустя несколько лет, вспоминалось с двойным чувством умиления и грусти о потерянном рае.
Поэтому Марина искренне удивилась, когда в конце вечера, перед самым уходом новый знакомый спросил:
– Не хотите завтра со мной вернуться в город? Я на машине.
В общем-то, можно было и согласиться, Катя вряд ли обиделась или недопоняла бы ситуацию, но Марина не любила менять планы на ходу и, сдержанно поблагодарив, отказалась. Не девочка пятнадцатилетняя, чтобы радоваться каждому мимолетному знаку – да и внимания ли, направленного персонально на неё, или обычной мужской скуки, которую можно попытаться развеять новым знакомством.
Он не настаивал, но назавтра, когда поутру Марина решила в одиночку прогуляться к озеру, пока хозяева отсыпались после поздних посиделок, Константин самым неожиданным образом материализовался из-за калитки и предложил составить ей компанию, попутно пообещав показать волшебный камень.
– И в чем волшебство? – скорее из вежливости, чем искреннего любопытства, поинтересовалась Марина.
– Местные считали, что он когда-то спас деревню от пожара при фашистах.
Это по крайней мере было не настолько романтично, как какая-нибудь легенда о несчастных влюблённых, и Марина уже с большей охотой продолжила разговор.

Это не было любовью с первого взгляда. Зато в ходе общения, тоже набиравшего обороты постепенно, Марина с любопытством открывала для себя, как многое могут при желании дать друг другу партнёры, желая и стремясь взаимообогощать друг друга. Причем касалось это как интеллектуальной, так и эротической составляющей.
С Костей было легко и спокойно. По крайней мере, до тех пор пока в их мир для двоих не вступала его мать. Зависимость взрослого адекватного мужчины от капризов престарелой барышни, привыкшей к пиетету мужа и теперь, после его смерти стремящейся компенсировать потерянное преклонением сына, Марининому уму оставалась непостижима.
В этот раз он звонил с очередной просьбой насчёт лекарств. За полтора года, казалось бы, пора было принять как данность, что Татьяне Андреевне каждый месяц срочно требовалось очередное новое средство, которое, как оказывалось ещё пару месяцев спустя, оказывалось столь же бесполезным, как и предыдущие. И к этому Марина вроде уже приспособилась. Для неё оставался открытым вопрос, способна ли она выдерживать подобное в будущем, где, как известно, тенденция (по крайней мере, конкретно эта) будет не затухать, а наоборот усиливаться. С течением времени Костиной матери (как и любому, впрочем, пожилому человеку) понадобится больше внимания и заботы. Готова ли Марина на такие же жертвы, как ее нынешний мужчина, ради, на минуточку, его, а не собственных родителей? Выяснять это по телефону, конечно, было верхом глупости. Но, уже закончив разговор, она смотрела на ноябрьский холодный и неуютный дождь, барабанивший за окном учительской, и думала, не окажется ли ее жизнь в итоге такой же неуютной.
Дверь у Марины за спиной открылась в тот самый момент, когда она наконец решила отбросить мутные мысли и вместо этого попить чаю, согреться и взбодриться.
В учительскую вошла Инна Евгеньевна.
– Будете чай? – почти обрадованно спросила Марина.

Через пару месяцев эти чаепития незаметно вошли у них в привычку. Для них не подбирали специально день или время, иногда одна из учительниц оставалась после своих уроков, иногда перерыв выпадал на «форточку» – очевидно было, что обеим эти неспешные, без особой, казалось, откровенности беседы служат способом отдохнуть и расслабиться.
Никаких глубоко личных вопросов, впрочем, Инна и Марина (женщины к тому времени перешли на «ты») поначалу не обсуждали. Инна Евгеньевна вскользь упомянула об отсутствии детей, Марина коротко рассказала о разводе и его причинах, но в остальном у них и так находились темы. И далеко не все из них были связаны со школой. Конечно, учеников тоже комментировали, тем более что в некоторых классах вели обе, но и без этого им находилось о чем поговорить. Обе, выяснилось, любят театр, несмотря на далёкие от литературы специальности. Инна в отличие от Марины, правда, страстно увлекалась цветами, зато та не раз угощала приятельницу сладостями собственной выпечки.
Так и закончился учебный год, первый в Марининой преподавательской карьере. Директриса вроде осталась довольна и предложила увеличить нагрузку. Согласовав в аптеке расписание, Марина согласилась. В общем, эта сфера жизни ее на данном этапе вполне устраивала.
Личная жизнь... казалось бы, чего хотеть тридцатилетней женщине в разводе, кроме надежд на новую крепкую семью, детей, общее будущее с хорошим человеком?
Костя, без сомнения, был хорошим. Добрым, порядочным, умным, хорошо воспитанным – тут стоило отдать должное его матери, в одиночку поднявшей двоих сыновей после ранней смерти мужа. Старший Костин брат, военный, служил в Витебске, в столицу наведывался несколько раз в год, его жизнь протекала скорее параллельно материнской, тем более что и жена, и родственники жены тоже были родом с севера Беларуси, так что он скорее ушел в ту семью.
Татьяна Андреевна была Костиной заботой и ответственностью, это было понятно, довольно логично, и иногда, тем не менее, слегка утомительно, даже для самого Кости, как порой подмечала Марина, но конечно, вслух эта тема благоразумно не обсуждалась.
Их отношения развивались спокойно и хорошо. Летом съездили вместе в Грузию, и, проведя вместе отпуск, оба закрепились в мысли, что готовы попробовать жить вместе постоянно, тем более жилищные условия к тому располагали, у Марины была квартира, однокомнатная, но собственная, где на первое время можно было и вдвоём уместиться. А там видно будет.
И все-таки что-то неуловимо не давало ей расслабиться окончательно.
– А ваше лето как прошло? – искренне поинтересовалась она у Инны Евгеньевны.
Та вздохнула, полусчастливо, полуозадаченно.
– У нас две новости, – глаза ее засияли. – Хорошая и...
– И ещё лучше? – засмеялась Марина.
– Смотря как рассуждать, – Инна Евгеньевна посерьезнела и погрустнела.
– Мы сделали ЭКО, и наконец успешно.
Марина ни разу, при всех школьных сплетнях и искренности самой Инны, не слышала, что супруги Солодниковы вообще когда-либо делали ЭКО, и уж тем более не знала о предыдущих неудачных результатах. Но самой естественной реакцией было, конечно:
– Поздравляю!
– Спасибо, – Инна ответила с такой нескрываемой страстью, что даже не верилось, неужели эта женщина умела быть сдержанной много лет, обходя тему бесплодия в ежедневном, ежемесячном общении с коллегами. – Для меня – для нас с Антоном – это очень много значит...
– А вторая новость? Уже знаете, кого ждёте?
– Вторая новость как раз касается Антона, – вздохнула Инна Евгеньевна. – Ему предложили уйти из школы и возглавить областное методобъединение учителей.
– Ты не рада? – Марина почти не сомневалась в ответе: интонация, с которой на контрасте с первым инфоповодом Инна озвучила второй, явно выдавала ее смятение и неуверенность.
– Не знаю, – пожала та плечами. – Конечно, это признание, может, даже шаг вперёд, шанс на продвижение, карьеру... но мы всегда были вместе, и работали тоже рядом, все заботы общие, постоянно дома разговоры об учениках, а теперь...
– А теперь будут разговоры о детях, – улыбнулась Марина. – И разговоры, и заботы, о собственных детях. Это же замечательно, Инна! И ученики от вас никуда не денутся.
Инна Евгеньевна машинально улыбнулась в ответ.

«В одну реку дважды не войти» – весь учебный год Марина периодически возвращалась к этой мысли. Казалось, она касалась всего. Прелесть новизны первого учебного года стерлась и притускнела, и потихоньку стали выпячиваться и не самые приятные стороны учительства: бесконечные бумаги, расхлябанность, а иногда и прямое непослушание, а то и хамство подростков, необходимость результата преподавания – Марине доверили выпускной класс, и хотя химию сдавали всего несколько человек, весь год она провела в напряжении, несравненно большем в сравнении с предыдущим. И это у неё еще классного руководства не было...
Этими, да и многими другими мыслями она периодически делилась с Инной – правда, традиция их чаепитий тоже видоизменилась, и в связи с несовпадающим расписанием, и потому что Инна уходила несколько раз уходила на довольно длительные больничные, а перед декретным отпуском и вовсе взяла полагавшийся по закону обычный, так что фактически половину беременности провела дома.
Коллеги к этому, краем уха могла слышать Марина обрывки комментариев в учительской, относились неоднозначно. Кто-то довольно искренне радовался и поддерживал желание насладиться долгожданным состоянием, сочувственно-понимающе готов был сходить лишний раз на замену уроков. Но были и те, кто неприкрыто шипел, злословя: вот, мол, куда вся любовь к чужим детям подевалась, как только свой на горизонте заямачил, ни олимпиадники не нужны, ни оценками выпускников не интересуется. Кто-то обсуждал, осуждал и Антона, одновременно с женой выбравшего свои, а не школьные интересы.
Школу лихорадило: чего стоила одна только история с романом учительницы русского Анны Андреевны и свежеиспеченного выпускника Вадима Климова. Администрация боялась, что отголоски разойдутся и в вышестоящие инстанции. Но формально придраться было не к чему, и преподавать Анна Андреевна осталась, разве что от старшеклассников ее перевели на младшие параллели.
– Боятся, что еще кого-то соблазнит, – улыбнулась Марина.
Но Инна не поддержала сарказм.
– Анна хороший педагог, я ее много лет знаю. И то, что так получилось, не ее вина. Или точнее, не вина. В жизни всякое бывает. А говорить люди всегда не устанут. Знаешь, сколько про нас с Антоном сплетничали? Мы ведь в эту школу сразу после распределения пришли, совсем молодыми, только-только поженились, летом после защиты дипломов. И когда с детьми у нас не получалось, я ведь знаю, ему многие прямо советовали развестись, другую найти. А теперь фальшиво меня поздравляют.
– Любая школа, – продолжила Инна, – казалось бы, несмотря на умное, доброе, вечное, которое мы призваны нести, по сути клубок целующихся змей. Интриги за часы, расписание, лучший класс, обеспеченных родителей, зависть незамужних и разведенных к успешным бракам, постоянно вздёргивание учительских детей, чтобы были примером, и в то же время подсуживание с оценками, чтобы в итоге медали получились... Ой, – спохватилась она, – и зачем я тебе все это рассказываю. Может быть, у тебя не получится такого горчащего вкуса. Да ты и оставаться здесь не обязана, всегда есть альтернатива.
– А ты сама почему не ушла, ничего не пробовала менять? – из искреннего любопытства спросила Марина.
– Я... боялась, наверное. Думала, везде одинаково. И отчасти боялась, что перейду в новую школу, начнём работать не вместе, и Антон действительно променяет меня на кого-то другого. Мужчины-учителя всегда нарасхват, – грустно усмехнулась Инна.
– Но ведь теперь... – недоумевающе пожала плечами Марина, не договорив.
– А теперь я не боюсь, – спокойно ответила подруга. – Во-первых, потому что он тоже хочет детей, и тоже счастлив, как и я, пусть у него в сознании это сложится вместе, ожидание и рождение ребёнка и начало новой работы. А во-вторых, даже если когда-то так и случится, я сумею пережить. Не бесплодной стареющей стервозной училкой, которую бросил муж, а уверенной молодой матерью.
– Ох, Инна! – воскликнула отчасти изумленная Марина, – ну и мысли у тебя! Что за мрачные прогнозы! Ведь все хорошо, вы друг друга любите, вы самое сложное пережили, теперь только гордиться да радоваться вместе.
– Жизнь всякие коленца любит выкидывать, – покачала головой Инна. – Лучше быть готовой ко всему.
– Тебе совсем о другом стоит сейчас думать.
– Да, пожалуй, – согласилась будущая уверенная молодая мать и перевела разговор на саму Марину. – А у тебя-то самой как дела?

Как дела у Марины, она и сама не очень понимала. Или правильнее было говорить – у Марины и Кости?
Костя все чаще и серьёзнее стал разговаривать о переезде.
В течение нескольких лет, которые они уже, и довольно неплохо, провели вместе, эта тема, естественно, периодически возникала как часть более широкого контекста. Невозможно было не обсуждать отношение к происходящему, хотя бы для того чтобы сверить системы ценностей. Можно обходить молчанием политику в беседах с приятельницами или даже родителями: после нескольких ссор с мамой, а особенно отцом, ностальгирующим по приятности и предсказуемости советского мира, Марина успокоилась и приняла как данность тот факт, что межпоколенческая разница в восприятии неизбежна.
Но если уж планируешь с человеком строить отношения, а при хорошем развитии событий и больше, хотелось бы смотреть более-менее в одном направлении.
Оба воспринимали надежду на перемены без особого романтического флера, и все-таки надежда была. К тому, как она рухнула, а точнее, оказалась грубо растоптана, ни Марина, ни Костя, ни общество в целом оказались не готовы. Их, взрослых людей, это, конечно, не сломало, но в очередной раз заставило задуматься о собственном будущем, лично-семейном и в этой стране в том числе.
Многие Костины коллеги релоцировались почти сразу, как только программистам стали предлагать уезжать. Кто-то воспользовался возможностью даже не из-за событий в Беларуси, а ради детей и их перспектив в едином европейском пространстве. Некоторые были вынуждены, и можно было только искренне порадоваться, что удалось. Были и такие, как сам Костя, внутренне готовые, но сдерживаемые обстоятельствами.
Одним, точнее главным из них была для него мать.
Естественно, речь не шла о том, что Татьяна Андреевна тоже будет переезжать. Но как оставлять пожилого, не очень, объективно признавая, здорового человека без поддержки и внимания? Какие бы деньги ни присылал (пока их еще можно как-то переводить оттуда), ей как раз нужно не это...
– А сама ты как настроена? – мягко спросила Инна. – Готова уезжать?
– Готова ли? – пожала плечами Марина. – Не знаю. Даже не уверена, что по-настоящему хочу. Помнишь старую фразу из детства: заграницу нужно строить у себя дома? Только со строительством пока не очень получается...
Я не хочу уезжать в другую страну. Я хочу свободно ездить в другие страны, понимаешь разницу?
– Да, – коротко ответила подруга.
– Я отдаю себе отчёт в том, что там, как бы ни держались мигранты и своего круга, и своих традиций, мы всегда останемся чужими. Да, можно выучить язык, привыкнуть к новому быту (это как раз самое простое, по-моему). Но внутреннюю рефлексию не поставишь на паузу...
– Возможно, – продолжила Марина, – это будет стартом для детей. Но детей пока нет, – у меня, я имею в виду, – она мельком глянула на Иннин уже внушительный живот, – а родители-то есть. И ответственность за них никто не отменял.
Даже я, при всей неоднозначности  общения с Татьяной Андреевной, не готова бросить ее совсем одну. И своих тем более, хотя, конечно, я не одна, сестра с братом будут помогать в любом случае.
– А с Костей вы это обсуждали?
– Да сколько раз. Потому-то до сих пор и не можем принять окончательное решение. Все мои сомнения он тоже разделяет, хоть и в меньшей степени. Но естественно, и эмоции он включает не настолько, как я. Пока думаем.
– Надеюсь, все в итоге как-то образуется, – вздохнула Инна. – У нас  всех.
– Да уж, – рассеянно откликнулась Марина и, усилием воли пытаясь переключить тему, добавила: – Тебе сейчас вообще не об этом нужно волноваться. Точнее, волноваться не нужно вообще в таком положении! А имя вы уже выбрали?
– Планируем варианты, – улыбнулась Инна.

Варианты есть всегда.

21 июня 2023 г.

Эпилог
– Конечно, по-человечески, по-женски, можно сказать, я за вас рада, Марина Федоровна, но для школы... – директриса вздохнула, – очень уж вы все дружно в декрет собрались, хоть филиал роддома открывай. Почти эпидемия, ей-богу.
– Я понимаю, Лариса Геннадьевна, – Марина надеялась, что голос ее звучит все же не слишком виновато и извиняющеся. – Так получилось.
Конечно, директрису действительно можно понять: практически в течение года коллектив не то чтобы рассыпается, но очевидно прореживается. Сначала Инна с мужем: хотя Антон согласился оставить на полставки выпускную параллель, безусловно, это невозможно было сравнить с его предыдущей вовлеченностью и отдачей. Как-то учебный год довели, конечно, но о былых показателях, в том числе олимпиадных, мечтать было пока нечего, нужно искать, или правильнее будет сказать, воспитывать достойную замену. Это ведь касается не только учеников, но и коллег.
В мае руководительницу предупредила о том, что осенью уходит в декрет, Анна Андреевна, та самая учительница русского, о чьем романе с собственным выпускником школа судачила всю первую половину учебного года. Так мало того, что осмелились встречаться, с такой-то разницей в возрасте, она ещё и рожать вздумала! Закабалить парня хочет, куда в двадцать лет отцовство, ему учиться надо! Мало ей одного ребенка, что ли! Вот отчаянная, и не боится, рискует же! С двумя в итоге останется, как потянет одна воспитывать-то...
Как только не склоняли бедную русалку. Хоть Марина никогда и не вникала в шушуканья и сплетни, да и уже на примере Инны видела, насколько по-разному коллеги воспринимают чужие радости, но отголоски бушующих неоднозначных эмоций, безусловно, доносились и до нее. Благо, начиналось лето, и все переключились на собственные отпускные планы.
Директриса, конечно, до сплетен не опускалась. Женщина строгой воли и, как написали бы в пресловутой школьной характеристике, примерного поведения, она успешно руководила своим непростым коллективом вот уже третий десяток. Дочери ее, с разницей в лет пять, окончили соседнюю гимназию: во избежание опять же любых потенциальных упрёков в том, что благодаря матери получили оценки (старшая выпустилась с медалью), Лариса Геннадьевна с самого начала была настроена разделить собственную работу и учебу девочек. Муж у директрисы тоже имелся, внешне всё было прилично, а что творится в каждой семье за закрытыми дверями, – чужая душа, как говорится, потёмки, а уж семья тем более. «Есть такое слово "надо", и это слово есть» – эту истину Лариса Геннадьевна твердо усвоила, сама будучи школьницей, от любимой учительницы по истории и руководствовалась ею практически всю сознательную жизнь. Эмоции, в том числе непрожитые или не разрешенные себе самой, касались вот именно только ее самой. Зависти к молодым коллегам она сейчас не испытывала, а на смутное чувство сожаления или обиды от того, что в свое время оказалась не настолько смелой в своих отдельных поступках, можно было успешно не обращать особенного внимания.
Вот где теперь ещё и химичке искать замену – это, пожалуй, волновало ее больше, чем самокопания в собственном прошлом.

Марина вышла из кабинета начальницы слегка усталой, но в общем спокойно, с чувством выполненного долга.
Конечно, и сама она не ожидала, что получится именно так.
То ли пример Инны оказался заразителен, то ли сам ее организм, несмотря на достаточно последовательную и системную контрацепцию, интуитивно подсказал решение как минимум правильное для нее самой, но, узнав летом о том, что беременна, она безусловно обрадовалась. И в любом случае, как бы ни развивались события дальше, намерена была рожать, и рожать тоже с радостью. Применительно к родам, конечно, странно звучит, и обычные женские страхи никто не отменял, но вот опять же, у Инны даже двойня, пусть и с кесаревом, но все сложилось. И у нее все получится.
Костя воспринял новость, с одной стороны, с той же безусловной радостью, в конце концов, тоже не мальчик, и это его первый ребенок, и Марине в тот же вечер он пообещал, что, как ни будут развиваться события, он в любом случае будет участвовать, помогать и быть отцом.
Ждала ли она большего проявления чувств по отношению к себе лично?
Обиды точно не было. В сложившихся обстоятельствах, безусловно, и сама Марина, и Костя были немножко ошеломлены: в конце концов, ее собственное возможное планирование переезда новость о беременности отменяла напрочь. Если она колебалась будучи абсолютно свободной, то сейчас сомнения рассеялись напрочь: рожать ребенка в другой стране, вдали от родных, в иноязычном окружении Марина точно не собиралась.
Думать о том, что это может быть воспринято как невольная попытка давления на партнёра, было неприятно, и Марина старалась так и не думать. Тем более что сам Костя прекрасно понимал, что это не так. Упрёков по этому поводу – как и по любому другому, впрочем, за уже несколько лет их отношений – она не слышала ни разу.
Ну, а вся декоративная мишура в виде свадьбы у нее уже была, спасибо. Если Костя захочет жениться, дать ребенку фамилию (в последнем Марина как раз фактически не сомневалась) – прекрасно. Если жениться не захочет, тоже можно пережить. Главное сейчас – поменьше волноваться в любом случае. С этой мыслью после уроков она и отправилась в музей – созерцать прекрасное. Будущим мамам наверняка полезно.

Самым удивительным для Кости в сложившихся обстоятельствах стала реакция матери. Не на его рефлексию о возможной эмиграции – здесь Татьяна Андреевна как раз, несмотря на постоянную суету вокруг собственного здоровья, была готова принять любое решение сына. Но, узнав о Марининой беременности, она словно переключилась, забыв, по крайней мере конкретно сейчас, о всех собственных болячках. И сам он, и Марина такого ну вот совершенно не ожидали. Мать звонила раз в несколько дней, постоянно беспокоясь о том, как Марина себя чувствует, не хочется ли ей чего-то особенного из еды, достаточно ли та отдыхает. Вперемешку с этим шли воспоминания о том, как сама Татьяна Андреевна носила обоих мальчишек. Она готова была уже сейчас поднимать все старые связи и искать лучшего в городе гинеколога, договариваясь о родах.
Это было даже слегка чересчур, особенно на фоне того, что у Костиного брата Андрея вообще-то уже было двое детей, и хотя брат жил в Витебске и его семья была скорее прочно инкорпорирована в род жены, списать все на волнительное ожидание нового, младшего поколения тоже вроде нельзя.
Отчасти, порой смутно задумывался Костя, для матери это тоже, может быть, стало неосознанной попыткой удержать его здесь. Когда он попытался деликатно задать такой вопрос, Татьяна Андреевна не то чтобы смутилась, скорее сама озадачилась.
– Да нет, – в итоге пожала она плечами, – не думаю. – И ты достаточно взрослый и самостоятельный, чтобы принимать собственное решение, и Марина здравомыслящая девушка, она наверняка переживет, даже если вы расстанетесь. Но я, учти, в любом случае хочу присутствовать в ее жизни, точнее в жизни внука.
– Или внучки.
– Или внучки, – улыбнулась Татьяна Андреевна. – Это даже интереснее, с мальчишками я в свое время навозилась. А девочка – совсем другое дело, не в обиду будь сказано вам, моим детям.

Возможно, именно разговор с матерью в итоге и повлиял неосознанно на его решение. Складывалось впечатление, что он будто и не больно нужен в новой системе координат, женщины как будто все продумали и решили в расчете исключительно на самих себя.
Но так не договаривались, хмыкнул про себя Костя. Он не собирался наблюдать за жизнью своего первенца исключительно в соцсетях.

8 июля 2023 г.