Мачеха. Продолжение Таньки

Долго стоял над свежим могильным холмом, слегка присыпанным редкими снежинками, надломленный смертью матери Колька. Думал ли он, спеша совсем недавно из школы, что вовсе не её тёплый взгляд и привычный горячий ужин ждут дома, а настежь распахнутая дверь, пустой и уже совсем неуютный дом!
Впрочем, скоро дом этот стал и совсем чужим: отец уже через месяц привёл какую-то женщину, кивнул в её сторону Кольке и как-то странно, совсем не своим голосом произнёс, что мать не вернуть, а женская рука в доме – кстати.
– В общем, сын, принимай нового жильца и новую мать. Некогда мне с тобой и двойками твоими, которыми ты засыпался, говорят – Маша займётся. Да за одним и приберётся вовремя, еду сготовит, одёжу нашу стиранёт-подошьёт. Так?
Колька, стоявший у подоконника, где лежали спасённые им редкие словари, вздрогнул, глянул исподлобья куда-то в угол и пробурчал:
– Мачеху привёл? А ты спросил, нужна она мне?
– Да… Я ещё у всякой козявки спрашивать буду?? Кого вести – кого нет?! Да я…
Отец с какой-то дьявольской ловкостью снял широкий армейский ремень, схватил Кольку и, зажав меж своих коленей, долго и яростно выплёскивал на него всё то дурное, что только вылилось на самого в последние дни, в предшествующие годы, за всю жизнь.
Никогда раньше пальцем не трогал он никого. Никогда и ни по какому поводу. Оно и ясно: чуть что – и в дело вступала мать: «Не надо с детьми так грубо! Тем более, это всё-таки наш единственный! Мы всё исправим. Да, Колька?» Колька всегда кивал, и скоро действительно плохое всё как-то само собой исправлялось, превращалось в хорошее. Ничего иного раньше никогда не было. Никогда раньше. Никогда. Раньше.
Теперь же, несмотря на все усилия растерявшегося и ошалевшего от Колькиного ответа отца, несмотря на стоявшую неподвижно рядом и молчавшую «Машу», Колька до само-го последнего взлёта солдатской пряжки, не издал даже стона. И чем дольше он молчал, тем усердней старался отец, всё больше осознававший, что прав-то вообще-то Колька. Во всём. Но Маша… Она стояла, молчала и, получается, вовсе не была против такого метода утверждения власти в доме. Получается, так.
– Хорош на первый раз, – процедил сквозь зубы отец, устав и даже вспотев от первой в Колькиной жизни порки. Он резко отпихнул его от себя, Колька, запнувшись, пал на коле-ни, но медленно, пересилив боль, встал и подтянул свои спущенные отцом штаны. Затем, после секундной паузы, резко бросился к двери на улицу – в том, в чём был, без шапки и паль-то, – прямо в мороз и тьму, уже упавшие с неба. Он сразу и твёрдо решил, что уже никогда не ступит на порог того, что… да, когда-то действительно звалось домом, но теперь, после смерти матери, и дом умер. Стены и окна с дверями – это ж не дом, а просто здание. А их и других на свете много.
Ночевать Колька попросился к школьному другу Стёпке. Стёпкина мать и Колькина были подругами (ещё с того дня, как эвакуированных доставили сюда в своё время). Это было не сложно: тут давно многое знали (Колька и не подозревал, что знали больше, чем он) о том, что у него, Кольки, в доме. Просто впустили, пригласили за стол и расстелили на полу два больших полушубка поближе к печке: Кольке и Стёпке. Так он и проспал до утра в чу-жом, а в то же время и не чужом, вроде, месте, с тем чтобы утром в школе, повесив в гарде-роб чужое же пальтецо (со Стёпкиного плеча), увидеть у входа в класс директора школы рядом с хмурым отцом.
Колька, заметив их, хотел было развернуться и выскочить вновь на улицу. Но директор тоже была в хороших отношениях с его матерью, и он замер на месте, не зная, что пред-принять. Воспользовавшись его не понятным им замешательством, одноклассники, услышав звонок, окружили его и всей толпой понесли к классу, так что пару секунд спустя он против воли уже был прямо перед отцом и директором. Не ожидая от этой встречи ничего доброго, Колька, опустив голову, решил не входить пока вместе со всеми в кабинет, оставшись у двери в ожидании того, что случится. Случилось же не так много: все трое двинулись к кабине-ту директора, где после короткого, но строгого разговора Кольке дали понять, что прав всегда тот, кто старше, и что он, Колька, с сегодняшнего дня стоит на внутришкольном учёте, что для него – очень и очень плохо. Затем, получив от Кольки честное слово «ночевать толь-ко у себя и нигде больше», директор отвела Кольку за руку на урок, добрая половина которого уже была позади. Тем тогда всё и кончилось. И, может, больше об этом не пришлось бы говорить вновь, если бы…
(продолжение следует)