Борода

Меня неумолимо старит седая борода. Когда я чисто выбрит, то становлюсь похож на Аполлона Бельведерского в лучшие его годы. Но стоит щекам и подбородку обрасти седым мочалом — и я превращаюсь в неуютного пенсионера с цепким взглядом и смутной претензией на околачивание порогов в районо или собес.

И при всём при этом мне в страшном сне не приснится покрасить бороду в чёрный цвет.

В этой смене декораций — вся драма возраста. Две ипостаси, между которыми нет середины. С одной стороны — античный профиль, чистота линий, иллюзия вневременной молодости. С другой — персонаж, которого сам же и опасаешься встретить в очереди за справкой. И дело не столько в самой седине, сколько в той унизительной небрежности, которую она так охотно подхватывает, стоит только ослабить контроль.

Чёрный цвет был бы простым решением. Но простые решения в таком деле подобны фальшивой ноте: они выдают отчаяние там, где хочется сохранить достоинство. Красить седину в чёрное — значит не столько красить, сколько маскироваться, а маскировка эта всегда заметна, и заметна прежде всего самому себе. Вот почему этот путь для меня закрыт навсегда.

Остаётся, значит, искать третье. Не иллюзию молодости, но форму, в которой возраст перестаёт быть изъяном и становится фактурой. Короткая, графичная борода, ухоженная, с чёткой линией скулы, — она уже не мочало, она архитектура. Серебро вместо чёрного. Не попытка спрятать годы, а умение носить их так, чтобы они не давили, а работали на образ.

Аполлон Бельведерский, как известно, не носил бороды вовсе. Но если уж суждено мне выбирать между двумя своими отражениями, я, пожалуй, предпочту быть тем, кто сам решает, когда бриться, а когда — оставаться при своём, но с достоинством. Без фальши, без чёрной краски, без попыток стать моложе, чем ты есть. Зато с правом на ту самую цепкость взгляда, которая в одном образе пугает, а в другом — украшает.