Азбука жизни Глава 8 Часть 201 Только риторические

Глава 8.201. Только риторические вопросы!

— Пьер, и чему ты сейчас так удивился?
—Твоей реакции, Вика! Создаётся впечатление, пока я читал, что перед тобой мгновенно открылась вся жизнь. А ведь у тебя с детства были только риторические вопросы!
—Точное замечание, Петенька. Мама подсказала или сам догадался? Надежда часто мне это говорила.
—С сожалением?
—А почему ты, Педро, так ставишь вопрос?
—Виктория, я серьёзно пытаюсь поговорить с тобой.
—Если честно, то лет через двадцать, когда наберёшься опыта!
—Но ты, судя по твоей «Исповеди», уже в семнадцать лет всё понимала.
—Всё видела. Правильно оценивала. Но не могла объяснить причину жестокости того или иного поступка. Только регистрировала её — как факт, как погодную аномалию.
—Хотя точно определяла любую дикость мгновенно.
—Но только, Пьер, благодаря тому, что я сама никогда не могла причинить боль другим. Или посеять в них сомнение, которое нарушило бы их внутреннюю гармонию. Я с рождения… боялась причинить другим дискомфорт. Это был мой главный страх — сильнее темноты, высоты, одиночества.
—Поэтому уже с шести лет, потеряв в один год любящих деда и папу, ты стала защитницей Марины Александровны и Ксении Евгеньевны. Которых, кстати, ты чаще называешь по имени, чем «мама» и «бабушка».
—На то была причина моей этой… исключительности, как вы все считаете. После потери папы и дедули я не отлучалась от Ксюши. Мама тогда всё делала, чтобы я была рядом с ней — наверное, думая, что так мы обе сможем хоть как-то держаться.

Я замолчала, вернувшись в ту самую память, которая до сих пор отдавалась холодом в висках.

— Как-то мы с ней оказались в загородном доме Беловых одни. Ксения Евгеньевна, как педагог и наставница своей внучки, пыталась со мной заниматься. Потом вдруг остановилась — на середине фразы. Задумалась. Я затаила дыхание и смотрела на неё, понимая, что с бабулей происходит что-то страшное. Её лицо стало пустым, чужим. И она вдруг заговорила какой-то бред — бессвязный, тихий, леденящий. Я закричала: «Бабуля, что с тобой?!»
—Она от твоего крика пришла в себя?
—Да. Резко вздрогнула, посмотрела на меня как будто впервые увидела и спросила: «Что, внученька?» Я ответила: «Ничего». И никогда никому — даже маме — об этом не сказала. Этот страх, детский, абсолютный страх за того, кто должен быть сильным, засел глубоко в подсознании. Возможно, именно по этой причине у меня и остались только риторические вопросы относительно негативных поступков людей. Я научилась видеть зло, но не научилась удивляться ему. Для меня оно стало… данностью. Как дождь или ветер.

Пьер слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным, почти взрослым.

— И то, что мы сейчас услышали в «Новостях», — продолжала я тише, — что два ублюдка сняли кожу со своей жертвы только потому, что им не понравился цвет его волос… Это легко объяснить. Так же, как легко объяснить ублюдков «золотого миллиарда», которые в своих бесконечных поисках острых ощущений пытаются поубавить население планеты. Зло не нуждается в сложных мотивах. Ему достаточно скуки, зависти или просто возможности проявить власть. А мы всё ищем причины, оправдания, социальные предпосылки… Хотя ответ всегда прост: потому что могут. И потому что внутри — пустота, которую нечем заполнить, кроме чужих страданий.

Я вздохнула и откинулась на спинку кресла.

— Вот и все мои риторические вопросы, Пьер. Ответы на них знает каждый. Просто не все решаются их произнести вслух.