Ч. 1. Прыгуны. Гл. 38. Сбылись ожидания желторота

Предыдущая глава http://proza.ru/2022/04/01/1236


                Глава 38. Сбылись ожидания желторота

                «Тарелочка с голубой каёмочкой»

          В маленькой клетушке-спальне, обнявшись, лежали в полусумраке на переворошённой полуторке-кроватке Вадим и Мария. Электроосвещение в прихожей, исходящее от лампочки малого накала, при всех раскрытых нараспах дверях, как единственный зритель только что завершившегося — кипучего и взбалмошного совокупления двух человеческих особей, — изъявляло отстранённое фигурирование с дальности малометражной двушки. Совокупившиеся, вымотанные внезапной пылкостью, которая привела к обоюдному сексуальному пресыщению, выморив их до устатка, доведя до слабосилия и обмякания, пребывали затихшими, покоящимися рядышком. До сладенькой истомы опусташённые сластолюбцы обретались в расчудесном плотском млении, как бы зависши в отупелом ошизении. Едва помещаясь вдвоём на узенькой коечке, лишённые одеяний, раскинувшись запутанными в переверченном одеяле на приведённой в разгром постели, недавние «безумники», любовно охватившись руками, неосознанно, скорее инерционно нежились после содеявшегося любострастного неистовства — и думалось, что они подчистую запамятовали о существовании окружающего мира. Создавалась кажимость, будто они позабыли о заботах и чаяниях округ охватывающей их недоброжелательной невыдуманности. Не шевелясь и бездействуя, каждый находился в сугуболичном расценивании случившейся оказии. Отождествляясь с ангелочками, представшими перед госпожой Любовью, Вадим и Мария (помышлялось) лелеялись осчастливленными высветившейся признанностью их сердечного союза и наслаждались потусторонними помыслами, воспарив над низменным и мизерабельным.

          Больше получаса назад он — новоявленным «Ромео» припарковался у подъезда. Сцапывая сумку и закидывая ремешок на шею, он в нетерпении вырвался из салона. Хлопнув дверцей, влюблённый мотыльком пропорхнул к «заветному крыльцу-подъезду». Порывно пошпынял пальцем по кнопкам домофона, набирая код, потянул, и … запиликав, металлическая «дверища» сонливо отверзлась. Со спортивкой на пузе он резвым кенгуру метнулся в доступ. Подскакивая и неуимчиво мчась вверх, перемахивая через три-четыре ступеньки, он как снежный барс рвался к заветной двери обожаемой и ожидающей его «Джульетты». Не помышляя ни о какой близости, юнец неистово давил (не ослабевая нажима!) на кнопку звонка. Его одолевало ликование. Настежь, с обыклым благовонием лаванды, распахнулись врата «Рая». Припомнились разом разведённые руки и его звонкий возглас, извещающий возлюбленной благостную весть, что он-таки «принёс обещанные денюжки»! И только счастливец переступил порог, ворвавшись в тихую гавань, только протянул бесценное преподношение «на тарелочке с голубенькой каёмочкой», как Мария, не поведя и глазом, и не вслушиваясь в ошеломительные заверения о весточке-сенсации, отшвырнула пухлую спортивку наотлёт, в угол передней, как ненужную тряпку, захлопнула дверь и … набросилась на него — как бесноватая, как изголодавшаяся по свежей кровушке вампирша. Прильнула губами к губам … да нет, впилась! Присосалась к его рту и, неожиданно спрыгнув, потащила обалделого, невменяемого вглубь малометражки. Они завертелись, закружились меж тесненьких стен, как по широченному залу, тычась о стены и мебель, второпях раздевая друг друга, в трясучке сдирая и роняя тряпьё. И ему не казалось, что он излишне, многажды (замолкал лишь при поцелуях) признавался в любви. Перецеловывая и тиская роскошные прелести, он, как заведённый, заезженной пластинкой трындычил: «Люблю. Люблю тебя! Ты самое дорогое существо на Белом Свете!» И при всех этих сладостно-ярких и чётких ощущениях, при буквальном прочувствовании физической восторженности (до самозабвения!) … «он» вошёл в неё — в её сочные недра — и испытал величайшее блаженство! Ему вожделелось утопнуть в этой ёмкости счастья. Их тела забились в неистовой тряске, вколачиваясь в единое целое. И на пике экстаза что-то горячее — сладчайшей приторностью, рывками, из него — через фаллос, порывисто выплеснулось вовнутрь Марии и … осталось в ней.

             И помыслы опрокинулись с триумфального оживления в трясину низкого и болезненного терзания. Будто дьявол хохотнул на ухо, и он — теперь обязан Люциферу! По идее, он должен был обрести выплеснувшуюся на верха беспредельную радость. Восторг! Наконец он стал полноценным мужчиной! Но почему-то не было торжества от впервые изведанных, как предусмотрено природой, семяизвержения и оргазма. Его угнетала поперёк благорассудительным ожиданиям нахлынувшая нежданно — несвоевременная подавленность. Кульминация наисладчайшего сексуального перевозбуждения переросла в бурливые угрызения совести с вызывающим тошноту омерзением. Несвоевременным. Ни к месту выдавшимся! Он никогда не изведывал сходных мощных атак срама и гадливости. Нет, бывало … опосля постыдных сеансов онанизма его посещали кратковременные нравственные раскаивания. Но это была (что кабалило!) лишь неприятная констатация повторяющегося осмысленного факта, что он — онанист. Посмешище! Единственно — что только не бегает по парку за девчатами, оголяя причиндалы. От думок таких коробило! Хотя и уверялся, что большинство мужчин по ребячеству когда-нибудь, но обязательно пробуют «погонять лысого». Женщины тоже мастурбируют! Потому испытывал лишь пустяшные смущения, ибо бремя самоудовлетворения складывалось без свидетелей — перед порнографическим снимком или плодом фантазии, а не в присутствии любимого человека. И это не так сокрушительно! Будь он специалистом, врачом, (зная объяснимость) диагносцировал бы посткоитальную дисфорию. (Впрочем, Вадька и словечек-то таких слыхом не слыхивал.) И прочитывалась — анормальность; и спрашивалось ему в возмущении и страхе: «Что я — психбольной?»

           Углублённый во вспоминание, притомившись недвижимой позой, Вадим захотел повернуться на бок; легохонько перевалившись, осмотрительно сгибая и вытаскивая из-под рядом лежащего туловища раскинутые конечности, он бережно притиснулся ближе, покрепче обняв Марию. Одна из налитых мясистых округлостей дремлющей и разнежившейся «Афродиты», невзначай стиснутая прессом двух тел, на мгновение вздулась и, упрямо колыхнувшись, внезапно высвободила в эллиптической форме ареолы крупный розовый сосок. (Таки сам маняще вывалился напоказ?!) Испытав наиглубочайшую негу, Вадим некоторое время дремотно процеживал, ономнясь, пережитое сквозь сито уяснения пришедшегося. Заново перетряхивал воображаемое неистовство и ту разгоречённость обладания женщиной, вторительно смакуя опробованные восприятия, и неуследимо — провалился в сон. И как живьём приснилась Мария. Повторительно или как было думано-передумано вновь пригрезились любовные заигрывания и несдерживаемые усладительно-волнительные исполнения. Исступление картинно воссоздавалось, но на сей раз ретранслировалось с какой-то гораздо пущей чувственностью и полнотой переживаний или предельно, что ли, насыщенными ощущениями. И ясней ясного, что получалось так — от уже изведанного им плотского прозрения. Во сне вытворялось такое!.. Однако сновидение, оно-таки и есть сонное видение, неподдающееся ни пониманию, ни руководству. В конце концов пламенный экстаз обернулся поллюцией. Изведавши вновь кульминационное исторжение, Вадим ублаготворённо воспрянул ото сна, всеохватно раскрыв вежды. Только теперь он мир перципировал по-старому — уже безболезненно и уравновешенно, без давешних неуместных тревог, терзаний и раскаяний. Потёмки комнатушки встретили его оклемавшимся или в коей мере оправившимся от никчёмных себябичеваний и критиканств, застигнув неопытного любовника ободряющей прохладцей и стереотипной буднишней явью. Возлюбленная обок отсутствовала. И Вадик, моментом смекнув и опрокинувшись боком через постелю, подскочил на ноги и голяком босыми ногами пошлёпал, зарысил на кухню. И подлинно. Мария сиживала в халатике за кухонным столом, к нему спиной, и не могла видеть его прихода. Знатной горкой перед ней красовались, долею потрёпанные, уложенные в штабеля, опоясанные широкими банковскими лентами, стандартные упаковки банкнот. Девица в раздумьях ноготком поглаживала по поверхности самой верхней пачки, выводя хаотичные узорчики, и мнилось, что она с грустью любовалась именно этими своими беспорядочными малеваньями. Вадим втихомолку подкрался и нежно охватил её стан со спины. Вице-венец творения вздрогнула, но тут же умильно расслабилась.

               — Ты проснулся, дорогой? Представляешь, милый, я, наверное, сотню раз кончила … — Мария томно закатила глазки, потёршись затылком о его грудь, прожурчала. — Вот, ознакомляюсь с содержимым твоей сумочки. И скажу, это прямо-таки невидаль … клад какой-то! Но зачем так много?! Мне не нужно столько … я пошутила! — Задрав голову и заглядывая из неудобной позиции ему в глаза, она залебезила. — И потом, любимый, у меня какое-то двойственное чувство. В некотором роде я рада — безумно радёхонька! — И благодарна … С другой стороны, меня обуревает страх … Откуда, откудова так много денег? Я не ожидала такого фурора. Назвав немереную астрономическую цифру, я рассчитывала, что ты откажешься от невыполнимой затеи. Где ты их взял?! Я сродясь не видывала этакую кучу штатовских долларов!

          Вадиму привиделась приятной восторженность ненаглядной подруженьки. Вот только обговаривать и перетирать преступное деяние, совершённое им текущим удачливым деньком, не хотелось. А оконечный вопросик его вообще напряг. Он представился ему колючим и весьма опасным, от какового Вадим было смешался. Особенно не понравилась интонация выговаривания, где нотки ошиломления перевивались с окраской изобличения. Но тут же выискался и, состроив невинную ужимку, в разрез вопрошанию проверещал:

               — А ты когда-нибудь пробовала настоящее Каберне Совиньон? — он постарался разрядить обстановку и переключить болтовню на другую тему, — например, бутылка Шато Марго стоит несколько десятков баксов. Вино, для производства которого собирается виноград в Бургундии со склонов Кот-де-Нюи, во Франции. Кстати, чудесный напиток! — Вадим припустился и — втёмную, почитай наудачу — клепал хвалебное крошево. Он  озоровато-песенно разукрашивал дифирамбами пропиаривание вин, и голос его переливался свежим плавным тембром и игривостью. — Бальзам с мягким премилым фруктовым вкусом, уникальным характером и бархатной насыщенной текстурой. Дорогущее!

          Вадимчик распевал заливистые «песенки», тыча пальцем в небо, потому как был уверен, что Мария вряд ли на эту тему достаточно осведомлена. Если вещать по-честному — он и сам ни разу не пробовал настоящих вин. Но однажды он присутствовал при обсуждении родителями аналогичных «таковских» разбирательств. В ту недалёкую пятницу они, просматривая промоционный журнал, вычитывали во всеуслышание, что самые дорогие вина в мире могут обойтись в стоимость годовой аренды квартиры или того больше. В общем, кое-какую информацию он запомнил и тотчас возлагал упования воспользоваться выхваченными клочками сведений, намереваясь скучить броскую словесную «окрошку» — ну или нешто наврать.

               — Нет, Вадим. Не заговаривай мне зубы. — Строгим, безапелляционным голосом пресекла Мария его выворачивания. Ей причудилось, шестым или, может, каким ещё чувством, но она предвидела подкрадывающуюся поруху, а то и трагедию. «Наконец-то я встретила долгожданную любовь. Скорее всего, последнюю!» И ей вспомнились слова незабываемой песни в исполнении Анны Герман. «Всего один лишь только раз цветут сады в душе у нас!» Марии размышлялось. «Я должна спасти нашу любовь, а значит: ситуацию надобно захватить в собственные руки. Вадик, он же такой опрометчивый — неосмотрительный, чересчур поспешный. Мальчишка!» Печалилось ей. Вадим, глядя на неё, начинал нервничать. Он расчухивал, что правду-матку воспрещается разоблачать, но и как отвертеться от расспрашиваний — не знал.
 
               — Любимая. Вкусняшка моя. Давай договоримся, что ты нипочём не станешь спрашивать меня о происхождении этой кучи бумажек. В конце концов, это ведь благодатный шанс исцелить твоего сына и порвать с оплачиваемой любовью. Мы поженимся, и впредь ты будешь только моей. — Вадим отольнул от Марии и, торопко прошагав (потому как на пикометр стеснялся оголённости, хоть и ведал, что «внук Аполлона»), задирательно раскинулся напротив. Распялив напускную улыбищу во весь портрет, он, преисполненный достоинством, устремлённо и таинственно вглядывался в собеседницу, и лишь вполприщура декламирывалась в его очах с поволокой обеспокоенность … Напоследок он кинул шуткой: — с тебя магарыч! 

               — Да, здоров-во! — она страдающе прикусила концевые две буковки и полоснула полными жгучести и сопереживания глазами по Вадиму. Не утрачивая величавости, но покрываясь пунцом, Мария просительно пролепетала:

               — Вадимка, но к чему беспричинные таинства, разве после произошедшего … — герл-френд запнулась, но продолжила, — мы не самые близкие люди? Уверься! Меня не снедает любопытство … Не подумай пристрастно. Не воображай, что я какая-нибудь вамп или сварливица. Просто у меня кора головного мозга набекрень — я дьявольски трушу! И страшусь за тебя. Нет! За нас. Мы намеревались начать жизнь с красной строки — переметнуться на новый абзац. Но в этих бумажках я вижу скользкую даровщинку, нежели спасение. Саван.

           И тут же воспрянув, твёрдым и не допускающим никаких дальнейших обсуждений голоском заключила:

              — Я обязана знать, чего опасаться. Как бы не набедить. Кто знает, какая гадость может предстать передо мной … перед нами. Вдруг эта гнусь злобная и судьбоносная?!

           Видя, что за спасибо не отделаться, Вадим скорчил недовольную физию. В думалке прокрутилось: «Что, она теперь всегда так будет кабалить? — кабы не обабиться». И он деланно-беспечально вытеснил из припасённых запасов:

               — Не стремайся! Я одолжил эти гринбэки. Так что будь покойна … Блин, замордовала расспросами!

               — У кого? — скептически напирала Мария, пропуская высказанность обиды мимо ушей и предугадывая несуразицу или даже балабольство. И этот лаконизм удивления — его пригвоздил буквально к стенке. Он не таково придирчиво приготовлялся к нахрапистым расспросам! Но и, полагайте, молниеносно нашёлся. 

               — У дружбана. У Понтяна. — Ляпнул первое, что поспешило взбрести на ум.

               — А что, Понтян — миллиардер? Меценат? Кто он такой?! — куда значительнее уверяясь в его вранье, нападала Мария на возлюбленного. И чем явственнее она разгадывала брехню, тем обширнее её охватывало недовольство плутовством обожаемого мужчины. Её тревожила сама возможность такой постылости, ибо на её сугубый расклад данная ветреность близилась чуть ли не к предательству.

         Поначалу Вадим затерялся в загогулинах мозговых изломов. На три-четыре секунды окаменел. И вназвесть взорвался:

              — Слушай, тебе требовалось баблище, чтобы оперировать сынульку. Ты даже занялась позорной проституцией! Что ты выё … — запальчиво и озлобленно он в раздражении чуть было не выматерился, но в конечную секунду сдержавшись, кое-как вывернулся, — … шкиваешься? — Довершил парень не слишком забористо.

         Мария, едва удерживаясь от рыдания, захныкала:

               — Ну, пожалуйста, скажи правду, пусть горькую, но святую … успокой сердечко … иначе места себе не найду …

           «Ну, начинается. Натаскивал пахан, что с женщинами вечные проблемульки возникают!» Хмурясь и осмысливая инициативу сложившегося разногласия (разлада досадного и наверняка очередного, не последнего!), Вадим начинал злиться. «Впрямь, как в доподлинной семейке!» И впервинку! — что-то антипатическое по отношению к слову «семья» прокатилось через его бурливый многогранник сознания. Жгуче резануло ледяное постижение. «Свобода-то моя — уже на грани уничтожения. Впрочем, нетути, утратил уже!» Угодив в закорючливую ловушку, он не петрил, как из неё выбраться. А ведь он сразу задумывал не сообщать правды. Будучи наслышанным и имеющим немаленький от родительских схлёсток опыт и компетенцию, что раскрытая подноготная ни к чему позитивному и обстоятельному не приводила и никогда не приведёт, он напрягся. Тем паче — теперь он настоящий мужчина! А следовательно, сам должен разрешать всякие пиковые неурядицы, денежные заботы, неприятности, сложности, а не делить их с кем-то пополам или уж тем паче перекладывать тяжесть бремени на хрупкие женские плечи. Однако Машутка застигла его врасплох, и хоть он не отваживался немедля посвящать любимую, как он сам подразумевал, в сугуболичные затруднения, ловил себя на тяжком доводе, что всё-таки придётся открыться. Заострённый взор её был настолько строг и пронзителен, что Вадим ощутил себя львом в вольере, загнанным в угол. Он и представил себя хищником, и огрызался, и рычал как лев (пусть не вслух) … но перед ним восседала его львица — грациозная и царственная особа! — Которую не только нельзя обманывать, но и обмануть.

               — Авария! Окей … — сдавшись, поморщился Вадим, решаясь объясниться, отбоярившись неполной правдой. — Родаки дали …

          Вымолвил он и принципиально с твёрдостью уставился деве в её изумрудные бездонные очи.

               — Дали? — явно не веря ушам, занозистой интонацией выразила она откровенное сомнение, будто
не то, что догадывалась, а чего-то конкретное знала, — то есть ты хочешь сказать, что родители в курсе? Ты обо мне рассказал? И как они восприняли сей факт?

          Сопоставлялось многое в её взоре, она разумела, что он что-то не договаривает или даже лжёт, и — приняла его игру. Вадим тоже увидел её скептицизм и некую ледяную нерасположенность. Он сокрушался, не разумея, как повести себя: о чём можно ей провещать, а что желаемо утаить. Глазки его забегали, и Мария просекла этот просчёт.

                — Правду! Ничего иного. — Требовательно заявила допытчица, направленно вглядываясь в Вадима как на иезуита, будто нацеливалась прожечь его строжайшим поглядом.

            Он продолжительно и уплотненно всматривался глаза-в-глаза и наконец стремительно вытянулся перед ней в полный рост. Одарив Марию натянутым потерянным и неистовым взглядом, багроволицый Вадим напряжённо молчал, только желваки перекатывались на его щеках. И рывком подвинувшись вперёд, как падающая звезда удалился из кухни. Мария неподвижно осталась сидеть. Через пять минут оглушительно хлопнула дверь.   

Глава 39. Пугач   http://proza.ru/2019/10/18/933