Мемуары Арамиса Часть 123

Глава 123

Карл I назначил своего сына, пятнадцатилетнего Карла, принца Уэльского, генералиссимусом и поручил ему двинуться со своим отрядом на запад.
Молодому генералиссимусу противостояли умелые полководцы, Ферфакс с пешей армией и Кромвель с конницей.
Кромвель одерживал победы, Король высказал недвусмысленное желание, чтобы с ним было покончено, тогда как парламент хотел бы иметь двух Кромвелей, одного – чтобы возглавлять конницу, другого – чтобы возглавлять военный комитет и прочие важные комитеты парламента.
После многочисленных сражений Король остался совершенно разбитым, потерял свою армию.
Мордаунт спросил Кромвеля, когда же Король будет казнён?
— Он всё ещё остаётся Королём Англии и в этом смысле неподсуден парламенту, — ответил Кромвель.
— Да что вы все так преклоняетесь перед ним? — вспылил Мордаунт. — Вы простите ему даже преступление против нации, против каждого из вас персонально?
— Вы говорите о вещах, которые не доказаны, а имеются лишь в вашем предположении, — возразил Кромвель. — Мы оба с вами знаем, что Король не задумываясь отправил бы всех нас на виселицу, но это лишь предположения. Доказательств нет.
— Но вы же их не искали! — возмутился Мордаунт. — В вашей власти изъять весь архив его документов и поискать в нём хорошенько!
— Если мы найдём там личные письма, мы не имеем никакого морального права не только оглашать их в парламенте, но и читать, — возразил Кромвель. — Частная жизнь Короля священна.
— Частная жизнь изменника нации не священна, она подлежит детальному расследованию! — возразил Мордаунт. — Что если вы обнаружите в его переписке указание на то, что он собирался предать интересы страны?
— Сейчас не время разбирать его обильную переписку, ведь на это уйдут месяцы! — попытался возражать Кромвель.
— Поручите это дело мне, милорд! — воскликнул Мордаунт. — Я быстро найду то, что нам требуется!
— Вы знаете, что я всегда поддерживал ваши инициативы, — согласился Кромвель. — И до сих пор мне не приходилось в этом разочаровываться. Вы просите меня о такой малости, что я не могу вам отказать. Если вы найдёте то, что изобличит Короля как изменника, я добьюсь чтения этих писем в парламенте.

Через неделю в нижней палате были оглашены письма, найденные в архивах Карла I. Они неопровержимо доказывали, что Король не собирался выполнять никаких соглашений, вступал в переговоры только для того, чтобы выиграть время, что он не прекращая вёл переговоры с Францией, Испанией, Ирландией, просил помощи даже у Папы Римского, искал возможностей получения займов под любые проценты, чтобы набрать новую более сильную армию и разгромить войска собственной страны. Почерк писем изобличал руку Карла I.
Толпа бушевала. Никто не задал себе некоторые вопросы, которые напрашивались сами собой.
Во-первых, по какой причине письма, которые должны были быть отправлены, хранились в архиве Короля?
Во-вторых, если это были черновики, для чего их было подписывать? Для чего их было оформлять как подлинные письма?
В-третьих, если это были черновики, то почему он считал черновиками письма, в которых не было помарок, и которые были надлежащим образом подписаны?
В-четвертых, разве Короли пишут письма собственноручно, а тем более – копии? Разве недостаточно продиктовать текст письма секретарю, поставив под ним лишь собственную подпись? Неужели Королю больше было нечем заняться, нежели писать, и тем более переписывать собственные письма собственноручно?
Во-пятых, с какой целью Король хранил в собственном архиве подобные письма, изобличающие его?
В-шестых, нелишне было бы предъявить Королю эти письма и спросить его, признаёт ли он, что эти письма написаны им собственноручно? А если бы Король отверг эти письма как подложные, то у кого хватило бы наглости продолжать утверждать об их подлинности?
 Я полагаю, что причина того, что парламент постеснялся обсудить эти вопросы с Королём, были в том, что все депутаты понимали, что действуют неэтично. Для того, чтобы обсуждать с Королём эти письма, вначале следовало признаться о том, что не только были изъяты личные архивы, но и была прочтена переписка, частный характер которой не вызывал сомнений, и, кроме того, это чтение состоялось публично!
Понимая всю неэтичность своих поступков, парламент предпочёл усугубить эту неэтичность, проигнорировав возможность обсудить эти документы с Королём и внести в них ясность, предпочитая обсуждать документы в отсутствие предполагаемого автора, делать выводы, не давая возможности Королю оправдаться. Ведь нельзя же исключить, что даже в том случае, если Король собственноручно написал и подписал эти письма, он всё же не собирался их отправлять, а писал их попросту для того, чтобы поразмышлять о такой возможности, в форме дневников в эпистолярном жанре, но в конце концов отказался от идеи их отправлять! В этом случае такие письма не изобличали в нём изменника.
Впрочем, я знаю, что Король, действительно, искал помощи везде, где только мог, что он, действительно, готов был воевать с собственным королевством, и, действительно, не собирался выполнять обещания в каких-либо соглашениях.
Но я не могу поручиться, что доказательства, представленные в парламент, не были сфабрикованы.
Я продолжаю верить в то, что Король Карл I был не настолько безумен, чтобы хранить в своём архиве столь опасные письма, изобличающие его. Я сохраняю за собой право на это убеждение. Я слишком хорошо знаю, что любой документ можно подделать. Всякий документ изготавливается людьми, а то, что сделали одни люди, могут сделать и другие люди. То, что один человек делает механически, не задумываясь, другой при наличии определённого таланта и практики может сделать с большими усилиями, но весьма эффективно. Примером тому служит один человек, о котором я расскажу позже, который с таким совершенством изучил почерк собственного брата, что документы, написанные им, не отличил от подлинных ни один почерковед. Да и кто такой, в конце концов, почерковед? Специалист по особенностям почерка? Если подобный специалист возьмётся подделать подпись, он учтёт все те тонкости, которым учит его искусство. Я не стал бы утверждать, что письма, оглашённые в парламенте, были написаны Карлом I. Напротив, я в этом усомнился бы хотя бы на основании такого соображения, что ни при каких обстоятельствах Король не стал бы собственноручно писать вторые экземпляры подобных писем, подписывать их и хранить у себя. И даже первые экземпляры таких писем он не стал бы писать собственноручно.
Итак, чтение этих якобы «документов» указывало на то, что Король якобы ни в грош не ставит ни свой народ, ни свой парламент, ни свой долг государя. Переговоры с выработкой соглашений, которые Король не собирался выполнять, были оскорблением. Переговоры с Королями иностранных держав о военной помощи против собственной армии и на территории собственного государства были государственной изменой. О заключении мира с Королём уже никто не помышлял. Восставший народ и мятежный парламент думали теперь лишь об одном – о полной победе над Карлом I. Он должен был быть побеждён, унижен, поставлен на колени и наказан по всей строгости закона. Но не того закона, согласно которому воля Короля и есть закон, а согласно той практике, по которой законом является решение парламента. В случае действия первого закона существование второго закона само по себе было незаконным. Но кого это смущало?
Теперь если кто и воевал на стороне Короля, то лишь всякий сброд, горящий жаждой грабежа, насилия, лёгкого обогащения, потребностью в острых ощущениях и, быть может, желанием кому-то отомстить. Королевская армия состояла из лиц, обладающих беспримерной наглостью, безответственностью, бесцеремонностью, жестокостью и беспечностью. Они не имели ни малейшего понятия о воинской дисциплине, их целью был лишь грабёж и притеснения тех жителей, кому не посчастливилось оказаться на занятой ими территории, пусть даже весьма временно.
 В армии Ферфакса и Кромвеля ситуация была противоположной. Их солдаты были дисциплинированы, они не мародёрствовали, не совершали насилия, не грабили граждан своей страны, были спаяны единой верой и в свободное время хором распевали псалмы, а также молились о победе над ненавистным врагом.
Между тем Король, понимавший, что дело его проиграно, не отказывал себе в простых удовольствиях. Он воспользовался гостеприимством маркиза Уорстера в замке Рагланд, где проводил время в увеселении, охоте, пирах, пока его пятнадцатилетний сын вёл сражения на поле брани.
Конечно, пятнадцатилетнему генералиссимусу трудно было устоять в этих условиях. Вскоре ему пришлось сдать Бристоль, что шокировало Короля.
Король писал в Оксфорд одно письмо за другим, требуя, чтобы у Руперта, племянника Короля, отобрали патент на командование кавалерией. Поразмыслив, он также потребовал, чтобы губернатора Оксфорда отрешили от до должности лишь за то, что он дружен с Рупертом. В следующем письме он уже потребовал, чтобы губернатора и его племянника арестовали, а поразмыслив, сделал весьма показательную приписку: «Скажите моему сыну, что самая его гибель не причинила бы мне такого огорчения, как низкий поступок, подобный капитуляции Бристоля».
Я лишь напомню, что это Король писал о своём пятнадцатилетнем сыне, которого перед тем сделал генералиссимусом.