Глава 75. -О том, что выход через сувенирную лавку

Как помнят все читатели, ваш любимый автор с особым пиететом относится к, увы, уже далекому ленинградскому, или, как его еще называют некоторые биографы, санкт-петербургскому периоду своего творчества.

В какой-то далекий, еще вполне советский год юный автор гостил пару недель у бывших тбилисских соседей, перебравшихся после той большой войны и эвакуации обратно в Ленинград. Жили они на улице Марата, бывшей Николаевской, неподалеку от музея Арктики и Антарктики — переделанной старообрядческой церкви.
Хозяева были в летах, говорили очень тихими голосами, читали, как было положено тогда, «Новый мир», а за вечерним чаем пытались беседовать на идиш, чтобы совсем не забыть звучание языка дедушек и бабушек.
Квартира была просто забита книгами, в основном геологической направленности, хотя и художественной литературы имелось достаточно. Их сын — геолог — находился в какой-то очередной многомесячной экспедиции, а в его комнате я, собственно, и расположился.
Парень создал из своего жилища что-то вроде филиала музея Ферсмана: кругом стояли штабелями ящики с минералами и геологическими образцами, вдоль стен были сложены каталоги, пачки рукописей — исписанные мелким убористым почерком толстые тетради, просто перевязанные крест-накрест стопки бумаг с заметками, журналы наблюдений и куски брезента с фрагментами породы, которые мне велено было не трогать.
Оконную фрамугу украшал старинный ртутный термометр с непомерно толстым столбиком, и питерскими зимними «–18». К этому, естественно, добавлялись легендарная сырость и знаменитый балтийский ветерок. Мое чудесное пальтишко от фабрики «Большевичка» и пахучая кроличья шапка, как сейчас помню, радовали мало.
В один из дней, уже довольно поздним вечером, невероятно замерзший, я вернулся в свое геологическое логово и обнаружил там громко спящего господина. Очевидно, это и был неожиданно вернувшийся из своей экспедиции хозяин комнаты.
Ваш любимый автор оказался в весьма неудобном положении: идти некуда, будить хозяев невозможно, геолога — тем более. Я отправился на кухню и принялся читать первый попавшийся журнал из огромной стопки.
На кухню где-то через час вышел Макс. Ничего общего с образом геолога — борода, свитер грубой вязки, широкие плечи и могучий торс — он не имел.
Макс оказался очень худеньким и дружелюбным еврейским парнем, предложившим мне идти ложиться в комнату, а для себя расстелить на кухне матрас, бесконечно уверявшим меня, что ему вообще все равно, где спать.
Он достал из холодильника открытую банку «Иваси», пачку масла и хлеб. Вынув из рюкзака бутылку «Русской», быстро разлил национальный напиток по стаканам. Тост был коротким, геологическим, как выстрел ракетницы:
— Будем!
Из чайника на плите Макс заботливо вынул свисток, чтобы не разбудить родителей.
Автор в тот день перемерз страшно, водка вызвала волну тепла и ни с чем не сравнимое чувство благодарности.
Сразу скажу, что бутылки в рюкзаке было две.
К середине второй Макс рассказал про самое прекрасное в геологии.
Самым прекрасным оказалась внутренняя эмиграция. Не надо было участвовать во всей советской блевотине: сидеть на партсобраниях, смотреть на портреты вождей, лозунги на растяжках, стоять в очередях за штанами и консервированным перчиком. Можно спокойно бродить по лесам и горам, жить в палатках, заниматься наукой, получая за это приличные деньги.
Публика в геологические партии собиралась самая разная, в том числе помощниками геологов нанимались люди без образования. Они выполняли техническую работу: кашеварили, ставили палатки, таскали мешки с породой, размечали участки.
Народ там, рассказывал Макс, бывает интересный: кто-то наломал дров в разных делах, кто-то просто решил отсидеться подальше от греха.
В последней экспедиции Макса «прислугой за все» трудился тбилисец Эрик. Как известно, Тбилиси — город маленький, я много слышал о его известной номенклатурной семье, так что тема, как теперь говорят, «зашла».
По рассказам самого Эрика, многочисленным тбилисским слухам и кривотолкам мы с Максом более-менее реконструировали события, приведшие нашего общего приятеля в дальнюю геологическую партию.
История, повторюсь, произошла в глухие советские времена.
Очаровательный тбилисский юноша Эрик поехал как-то в город на Неве развеяться, походить по театрам, заскочить в Эрмитаж, получить, так сказать, столь необходимый культурный импульс. Программу по духовному обогащению он начал с посещения какого-то шоу-кабаре на плавучем ресторане «Кронверк».
Трапезу «Кронверка» с Эриком разделили две очень милые девушки. С одной из очаровательных блондинок у него тут же завязались дружеские отношения, нашедшие продолжение в гостинице «Выборгская», что на «Черной речке». У девушки там были какие-то связи, благодаря которым их поселили в номер без проверки обязательного в советское время штампа о браке.
Дедушка Эрика трудился аж заместителем председателя комиссии партийного контроля ЦК Компартии Грузии. Не знаю, надо ли объяснять современному читателю, что с такой должностью дедушки денег у Эрика было как у дурака фантиков.
Еще у него, разумеется, присутствовали все атрибуты роскоши того времени: джинсы «Левис», кроссовки «Адидас», магнитофон JVC и канадская дубленка (на самом деле румынская, но уж по крайней мере лучше, чем мое пальтишко «Большевичка»).
Продолжим, однако, знакомство с героями. Нина происходила из страшной дыры Ленинградской области — города Сланцы.
В Ленинграде она якобы работала медсестрой в Военно-медицинской академии имени Кирова и, по легенде, собиралась поступать в Первый мед имени Павлова. Хотя автор оставляет за собой предположение, что на самом деле работала она все же в «Кронверке», а поступать никуда не собиралась.
В целом весьма доверчивый автор в своих подозрениях исходит, например, из рассказов очевидцев о речи Нины,  весьма нестройной и изобиловавшей характерными для города Сланцы неологизмами. Вы, конечно, сталкивались с таким явлением, если бывали в рабочих слободках. Для того чтобы представить сланцевчанку хоть на каком-то экзамене, нужно иметь сказочно богатое воображение.
Воспроизводить неологизмы мы, пожалуй, воздержимся — до рукописи могут дорваться дети. С другой стороны, у Нины было хоть и простенькое, но симпатичное личико, улыбка с ямочками, более-менее ровные зубки и неплохая фигурка. Что, как говорится, еще надо для большой и чистой любви.
Эрик планировал поездку на неделю, но ему пришлось изрядно задержаться. Причиной тому явились некоторые мелкие события, произошедшие после счастливой встречи с Ниной.
Дело в том, что через несколько дней непрерывной романтики наши новые друзья — Эрик и Нина — вылезли из постели и наконец оделись. Нина пошла на работу, по крайней мере, так она сказала, а влюбленный отправился осматривать Эрмитаж. Эрика мучили комплексы: будучи в Ленинграде, не посмотреть Эрмитаж — как потом показаться в Тбилиси? Что рассказать дедушке и бабушке?
В Эрмитаже он почувствовал жжение в натруженном за последние дни месте. В туалете Русского музея уже появились рези при мочеиспускании, а когда экскурсия дошла до Алексеевского равелина Петропавловской крепости, мочеиспускание стало проблематичным, а жжение — просто нестерпимым.
Эрик принял единственно правильное решение: получил в справочном бюро адрес и отправился в медицинское учреждение со строгим и таинственным названием «КВД» — кожно-венерологический диспансер.
Там заполнили все формуляры, сделали анализы и, спросив со всей свойственной Северной столице суровостью о половых контактах, велели привести Нину с паспортом.
Борьба с сифилисом, триппером и другими заболеваниями, связанными с внебрачными наслаждениями, была поставлена в Советском Союзе на твердую социалистическую основу. С Эриком провели все положенные лечебные и санитарные мероприятия, включая комплексное промывание уретры, а Нину, помимо лечебных процедур, поставили на учет в районное отделение милиции как живущую без прописки и ведущую паразитический образ жизни. И велели, разумеется, собираться домой, в Сланцы.
Видимо, после промывания уретры Эрик почувствовал, что как человек порядочный он должен сделать девушке предложение. Мало того, слегка сгибаясь от ноющей боли внизу живота, он его сделал.
Очень впечатлительная Нина, как и положено, всплеснула руками и залилась счастливыми слезами. Между лечебным вагинальным спринцеванием и мероприятиями по борьбе с педикулезом лобковой области девушка предложение приняла, несмотря на тошноту от ртутной мази и лошадиных доз антибиотиков, которые ей скармливала лучшая в мире медицина.
Можно, конечно, позлословить. Нине, мол, совершенно не улыбалось менять «Петра творенье» и «Кронверк» на прекрасный город Сланцы и дом культуры Газзавода. И что дома ее ждали сланцевские менты и малоулыбчивые парни с коксовой печи.
Но правда все же в том, что Эрик ей действительно нравился, к тому же у него были деньги, да и вообще очень хотелось замуж.
Пройдя все необходимые лечебные мероприятия, молодые люди получили строгое наущение, не дожидаясь прихода официальных бумаг, встать на учет в вендиспансеры по месту проживания и отправились в кассы «Аэрофлота», что на углу Невского и Малой Морской, покупать билеты в Тбилиси.
Из кабинки междугороднего переговорного пункта Эрик вышел весь мокрый. Оттуда раздавались сдавленные выкрики:
— Я приеду не один!
— Нет, пока только сделал предложение!
— Ее зовут Ниночка!
— И с мамой познакомиться не успел!
Насчет знакомства с родителями невесты Эрик, конечно, сильно лукавил. Познакомиться с папой было бы вообще затруднительно, поскольку вопрос отцовства в Сланцах решался в соответствии с традициями иудаизма: кто отец — не имело решительно никакого значения. А вот мама у невесты как раз существовала, но найти ее было непросто — вольный ветер свободы давно дул в паруса души прекрасной контролерши Газзавода.
В аэропорту города-героя Тбилиси Эрика с Ниночкой встречала черная «Волга», домчавшая наших Орфея и Эвридику до роскошной квартиры в номенклатурном доме на Чавчавадзе.
Заметим, что в тот день у Нины все происходило в первый раз. Прежде она никогда не летала в самолете, черные «Волги» с водителями видела только издалека, а о существовании квартир с огромными комнатами, черным дубовым паркетом, лоджиями и высокими потолками даже не догадывалась.

Здесь нам следует сделать небольшую паузу в повествовании и познакомить читателя с семьей нашего дорогого Орфея, то бишь Эрика.
Происходил герой из классической тбилисской номенклатуры второго эшелона. Обычно это были смешанные грузино-армянско-русские семьи, в них все хорошо знали грузинский, но дома говорили по-русски. Папа сидел на хлебной должности в управлении торгами, а вполне еще молодая мама заведовала кафедрой внутренних болезней в медицинском институте. Главой семьи являлся дедушка Теймураз, о его положении и должности я уже упомянул.
Номенклатура второго эшелона в те времена реально тащила административную работу, которую худо-бедно надо было делать. А в первом номенклатурном ряду обычно присутствовали статусные грузины, их задача была исключительно демонстрировать, представлять и олицетворять.
Углубляться не будем: административная ситуация в нацреспубликах достаточно хорошо описана многими коллегами вашего автора.
Дедушки Теймураза дома не было, он вообще появлялся в исключительных случаях, связь с ним осуществлялась в основном через водителя. Ниночку и Эрика встретили сорвавшиеся по этому случаю с работы мама и папа.
Даже блестящий, признанный во всем мире талант вашего любимого автора не может в полном объеме описать всю игру чувств, взглядов, внешне ничего не значащих междометий, что были произнесены в чудесный момент знакомства.
Надо сказать, что выглядели жених и невеста так себе. Сказалось, знаете ли, лечение в ленинградском КВД. Лица у них были, скажем так, серенькие, обоих слегка шатало.
Служанка, которую, как было положено в тех кругах, стыдливо называли «родственницей», начала на скорую руку накрывать стол.
Ниночка, окончательно загрустившая от новых впечатлений, тупо смотрела на огромный концертный рояль, стоявший в углу гостиной.
— Играете? — спросила ее мама, чтобы задать хоть какой-нибудь вопрос.
Ниночка мотнула головой и выбрала новый объект наблюдения — огромное, в полстены, окно с эркером. Маме, судя по ее виду, хотелось в это окно выкинуться.
Родители оставили чудесную девочку дальше рассматривать оконный проем и забрали единственного сыночка на кухню выяснять, что к чему.
Эрик, сильно потея, объяснил, что встретил свою любовь, без Ниночки жить не собирается, сделал предложение и получил согласие. Подробности про обстоятельства счастливой встречи и КВД юноша опустил как незначительные. Думаю, мы с вами, мои дорогие, его понимаем.
На вопрос, где она учится и чем занимается, Эрик использовал Ниночкину версию как рабочую. Впрочем, версия была ничем не плоха, хотя вызвала скепсис не только у вашего автора, но и у папы с мамой влюбленного. Номенклатурная жизнь номенклатурной жизнью, но излишней наивностью эти люди явно не страдали.
Да и тема с ее родителями выглядела какой-то, мягко скажем, невнятной.
Мама предложила купить невесте билет на вечерний рейс и отправить ее с водителем в аэропорт, выдав двадцать рублей на текущие расходы.
— Как раз успеет, — наконец подал голос папа.
Если сказать честно, то в тот момент такое решение не вызвало бы у Ниночки неприятия. От «Волги», самолета, рояля, черного паркета, домашнего платья мамы и картины с изображением какого-то святого на стене труженица «Кронверка» находилась уже в таком состоянии, что даже возвращение в родные Сланцы представлялось ей неплохим сценарием.
Но нам ли с вами не знать, дорогие читатели и читательницы, как устроена любовь. И уж точно большое чувство не предполагает штампованных схем. Мысль о непростых решениях была не чужда и маме Эрика. Сумма поднялась до ста рублей. К тремстам рублям папа впал в состояние, похожее на Ниночкино, — их даже можно было посадить рядом для демонстрации маминым студентам классического кататонического ступора с симптомом Бумке.
Мама привела на кухню Ниночку, посадила в кресло и четко предложила ей пятьсот рублей и проводы в Ленинград.
Автор не успел рассказать, что Ниночка владела интересным, хотя и распространенным навыком — она умела очаровательно хлопать глазками. В сочетании с улыбкой и ямочками глазки давно производили впечатление на мужское население города — колыбели Великой русской революции.
Услышав про пятьсот рублей, Ниночка как раз часто захлопала глазками. Мама поняла, что Б-г смилостивился и согласился взять деньгами, выдохнула и предложила тысячу. О таких деньгах Ниночка даже не слышала. Продолжая хлопать глазками, боясь поверить, что все это наяву, она кивнула хорошенькой головой.
Но Эрик проявил неожиданную волю и выдал некую многословную тираду. Мы, пожалуй, не будем ее воспроизводить, поскольку, во-первых, свидетелей скандала не было, а во-вторых, если бы и были — кто запоминает, что несут молодые люди в разгар обострения тяжелого, передающегося половым путем заболевания под названием «любовь»? Но содержательно все это примерно понятно. Юноша клеймил позором родителей, решивших обменять на свои грязные, пахнущие мздоимством деньги его светлый жизненный путь, чистую и непорочную любовь с девушкой, даже взгляда или еще чего-то которой они все недостойны.
Папа неожиданно проснулся и решил поучаствовать в судьбе сына предложением все же ограничить сумму и выдать даме сердца от щедрот семьсот рублей.
Это оказалось как-то совсем не к месту и вызвало целый шквал критики со стороны сына Эрика.
Ниночка горько заплакала. Не будем злословить, но не исключаем, что из-за трехсот рублей. Хотя кто из нас точно знает, о чем плачут молоденькие девушки?
Судьба нашего дорогого Эрика здесь пересекается с судьбой лейтенанта Шмидта, решившего жениться на даме с облегченной социальной ответственностью Доминике Гавриловне Павловой. Правда, та была все же не из Сланцев, а из самого Санкт-Петербурга, но трудилась в той же сфере отдыха и развлечений, что и Ниночка. Кстати, веселые девчонки работали совсем неподалеку, буквально в двух шагах друг от друга, хотя и с разницей в сто лет.
Мой дорогой читатель наверняка ждет развязки. Прихода дедушки — главы семьи, моментально урезонившего внука, осознания самой Ниночкой чуждости всех этих людей, какого-то невероятного кульбита, на которые так щедры блестящие авторские зарисовки.
Но ничего этого не произошло. Хотя натренированного в подковерных партийных играх дедушку инфаркт и не хватил, но сделать с внуком он ничего не смог. Оказалось, что сломать Эрика труднее, чем, например, вытащить из-под московской прокуратуры целый мясокомбинат. Родители сдались гораздо раньше — не того масштаба личности. Все решили, что, пусть, мол, мальчик выпьет свою чашу, все быстро закончится само по себе.
Закончилось, однако, это все очень небыстро, из чаши удалось испить всем. Как и ожидалось, напиток оказался, скажем мягко, так себе.
В той чаше было много разного: зависания Ниночки в общежитиях для иностранных студентов — арабов и афророссиян, попытки социализации и устройства ее на работу и учебу, возвращения из загулов, отправки Эрика с Ниночкой в другие города, подальше от очередного позора, постоянно хватающиеся за сердце и другие органы мама и папа.
В этом месте нашего повествования пришла пора отвлечься от молодых людей и, собственно, рассказать о повороте, ставшем неким событием тогдашней тбилисской жизни.
Дело в том, что через некоторое время после вхождения в семью Ниночки из Сланцев с дедушкой Теймуразом, находившимся, как помнит читатель, на высокой партийной работе, случились большие перемены.
Если совсем в двух словах об истории восхождения дедушки к зияющим вершинам власти: во времена, когда Лаврентий Павлович Берия работал в относительно скромной должности министра внутренних дел Грузии — тогда это называлось Наркоматом внутренних дел, — дедушка Теймураз оказал ему какую-то услугу. Сути этой услуги никто, разумеется, не знал, но Лаврентий его не забыл, и даже после всех событий, включая расстрел самого Берии, дедушка Теймураз был непотопляем. Его обходили бури партийных чисток, шторма всяких оттепелей и заморозков, ураганы кадровых перестановок при смене руководства республики.
Так вот. Не написав никакого письма, не поговорив с родными, дедушка Теймураз просто исчез. Утром вышел из дома, но не к парадному подъезду, где стояла «Волга» с водителем, а во двор. И пропал.
Его искала вся милиция. Разумеется, подключился КГБ. Бабушка наступила песне на горло и объехала всех известных ей любовниц дедушки, включая его последнюю пассию — очаровательную молодую супругу замминистра строительства. Побывала даже у девчонки-секретарши из машинописного бюро, жившей у черта на рогах, неподалеку от Навтлугского рынка. Все было понапрасну. Обыскали дачу, квартиру для интимных встреч — официально она предназначалась для «приема иностранных делегаций», — опросили официантов в любимых ресторанах, прочесали таксопарки, заглянули к известным городским сводням, долго и упорно общались с лечащим врачом из Четвертого управления. Водителей допрашивали вообще круглые сутки. Поговорили с ворами, дали ориентировку тысячам сексотов и простых стукачей, даже провели беседы с директорами рынков, которые, как известно на Кавказе, знают всё и про всех. Проверяли московские, ленинградские и сочинские контакты. Показывали фотографии водителям рейсовых автобусов, хотя для того, чтобы представить себе члена ЦК Компартии Грузии в автобусе, надо обладать изрядным воображением. Всюду — тишина.
И только месяца через три выяснилось, что дедушка Теймураз пешком ушел в Грузинскую Бетанию, монастырь Святой Богородицы, что около села Квесети, километрах в двадцати от Тбилиси, в долине реки Вере. Приняв постриг, он стал послушником у архимандрита Лазаря, настоятеля святой обители.
Об этой истории говорил буквально весь город. От первого секретаря ЦК до курда, помогающего на рынке перетаскивать мешки с кукурузной мукой.
Трудно сказать, что привело дедушку Теймураза к такому решению. Может, та самая услуга, оказанная когда-то Лаврентию, — ходили упорные слухи, что она как-то связана с отравлением Нестора Лакобы. А может, усталость от хлопотной партийной жизни, запоздалое разочарование в идеалах, если они вообще когда-либо были.
Но сегодня ясно одно: знаменитый дедушка увидел впереди то, что мы сегодня называем «конец истории». Концом истории была как раз Ниночка из Сланцев. На ней, в сущности, завершился путь его семьи. В хлопающих глазках отразилась вся бессмысленная и полная лжи жизнь, его история нелюбви.
Как водится, к окончанию разговора об Эрике, Ниночке и похождениях дедушки Теймураза водка закончилась, хотя парочка иваси еще призывно плавала на дне большой консервной банки.
Уже наступило утро, но зимой в Ленинграде это означает лишь легкую серость за окном, выходящим во двор-колодец.
— Получается, я тоже ушел в монастырь со своими геологическими партиями? — задумчиво спросил Макс. — Но я не травил Нестора Лакобу. И расстрельные списки не подписывал. На друзей не стучал, даже цены на закупку чая не утверждал. И на квартире для «приема иностранных делегаций» никогда не был.
Молодой автор подошел к кухонному окну, из которого виднелся проржавевший скат крыши и совсем крошечный кусочек темного ленинградского неба.
— Не знаю. Но мы отвечаем за чужие преступления.
— Ты хочешь упростить всё до мысли о несовершенстве мира? — Макс горько усмехнулся.
— Нет. Наоборот, это о совершенстве мира. Мы просто все живем или жили в одном доме. Твои и мои родители, Ниночка, ее папа-алкаш, скрывшийся в морозной дымке, член ЦК Компартии Теймураз, Сталин, Эрик, Нестор Лакоба, Ленин, ты, я, Зинаида Гиппиус и убийца Ногтев с Соловков.
— А какой ты видишь выход? — спросил Макс.
— Не вижу, его нет, — ответил тогда автор.
— Я думаю, что на самом деле есть, мы его знаем, но мы оба не хотим об этом говорить, — Макс покачал курчавой головой. — Пора, однако, чуток поспать, мне еще в «Горный» на семинар.
Молодой автор подремал часик в кресле, умылся и отправился по своим делам проживать чудесный зимний день, ведь он находился в том самом возрасте, когда один день лучше другого, как бы сер и холоден он ни был. И когда после бессонной ночи день только краше и уютней.

Питер устроен обычно. Достаточно отойти на несколько сотен метров от туристических маршрутов — и ты попадаешь в другой город. В том городе — необустроенные проходные дворы-колодцы, висящие на одной петле двери подъездов, облупившаяся и покрытая черным грибком сырости штукатурка, проржавевшие надписи «Дом образцовой культуры быта», в подворотнях пахнет кошками, старой мочой и бедностью.
В гранитных спусках к воде — вывороченные камни, куски битого стекла и асфальта.
Это настоящий город. С него давно облетели желтые листики осени Великой Империи, торжественных выездов к Александрийскому столпу, стали военных парадов, «отсель грозить мы будем шведу…».

Питер — столица Великой Империи. Он не может существовать как бутафория, атланты не способны держать неизвестно что. В Генеральном штабе, стоя у окна с видом на Дворцовую площадь, маршалы не могут планировать битву за коровник. В этом Адмиралтействе нельзя управлять действиями авианосца «Кузя». Клодтовских коней нет смысла удерживать. Они никуда больше не бегут, им просто некуда бежать.

Агония Империи — это нелюбовь. Над Питером нелюбовь висит густым зимним туманом, когда северное солнце нехотя показывается на пару часов, чтобы отправиться на работу в другие, более приспособленные для жизни человека места на Земле.

Подавляющее большинство людей, что живут сегодня в Питере, не имеют к этому городу никакого отношения. С равным результатом они могли бы жить в Улан-Удэ, Омске, Москве или Челябинске. Даже если они родились и выросли в этом городе, они его не понимают и не чувствуют. Если они говорят, что любят этот город, это не имеет значения. Питер требует содержательности. Его нельзя любить за разговоры о чижике-пыжике, за новодел поруганных дворцов или ряды унитазных сидений в коммуналке дома, где жил Прокофьев. А еще объяснять владельцам унитазных крышек, кто это такой. Это город не для всех, кто здесь живет.

Если вы на самом деле хотите таинства в великом городе, надо прийти зимней морозной ночью, часа в три-четыре, на Дворцовую площадь, когда метель крутит по брусчатке мириады снежинок. Мосты зимой не разводят, очень холодно, людей нет. Сначала постоять минут пятнадцать-двадцать, привыкая к ледяному ветру с Невы, когда бывает трудно дышать. Потом встать спиной к арке Генерального штаба, лицом к Эрмитажу. И медленно поднять голову вверх — от поземки, мечущейся по огромной площади, к ангелу на Александрийском столпе.

Вы — в центре Вселенной.

Выход есть. Он почти всегда там же, где и вход. Там, где сувенирная лавка.

19.07.2023