Глава девятнадцатая. Грядущие перемены

Лихолетье Книга третья.
Глава девятнадцатая. Грядущие перемены.

 Совсем недолго пробыл Генеральным секретарём ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов. С ноября 1982 по февраль 1984 года. Осенью 1983 года его здоровье заметно ухудшилось и 9 февраля 1984 года он умер. На его место был избран Константин Устинович Черненко.
 Убирая в аптеке с видного места портрет Андропова с траурной лентой, Нина Ивановна Печерникова попросила своих сотрудниц не убирать слишком далеко траурную ленту. Уж очень плохо выглядел новый Генеральный секретарь. Однако же, никто не думал, что так скоро это произойдёт. Черненко уже не станет 10 марта 1985 года.
 Никто тогда, даже и в самом страшном сне, не мог предвидеть, что сразу же после его смерти страну начнут сотрясать катастрофические катаклизмы, связанные с избранием Генеральным секретарём ЦК КПСС молодого и говорливого Горбачёва.
 И эти потрясения с самого начала новый Генеральный секретарь назовёт перестройкой. Причём, всего и вся. Именно, она, его "перестройка", и приведёт к гибели великую державу Советский Союз.
 Казалось бы, внешне ничего катастрофического в стране не происходило. Только лишь звучали по радио и телевидению и сыпались со страниц газет и журналов партийные бравурные и пламенные призывы о необходимости быстрейшего перехода к гласности и демократии. Но, особенно, в основной массе, народ на них внимания почти не обращал.
 Считая всё это очередной шумихой и политической трескотнёй, какой-то новой кампанейщиной. Вроде того, как: "Выполним и перевыполним!", "Борьба за экономию и бережливость", "Рабочее время - работе" или же "Экономике - быть экономной!".
 В стране, казалось бы, всё было по-прежнему. Незыблемо и прочно. Работали все фабрики и заводы, борьба шла за выполнение планов очередной пятилетки и Продовольственной программы. Родители ходили на работу, а дети в ясли-сады, школу, студенты - в техникумы и институты.
 Но только вот, почему-то, всё острее и острее стала чувствоваться нехватка в стране продуктов питания, да всё полнее и полнее стали набиваться в выходные дни пригородные электрички до Москвы за колбасой.
 Появилась такая шутливая загадка: "Длинная, зелёная и пахнет колбасой. Что это?".  И все смеялись над этой новой шуткой, считая нехватку колбасы временными трудностями. Эти поездки вошли даже в привычку, считались уже не столь обременительным развлечением в выходной день.
 Тем более, что от Тулы стоимость проезда стоила всего рубль девяносто копеек. То есть, менее стоимости килограмма колбасы. Холодильники у всех дома были по-прежнему полны. Возрождалась привычка в организациях и учреждениях праздновать, прямо на рабочих местах, дней рождения и юбилеев, проводов на пенсию.
 Никакого голода никто нигде не ощущал. Жизнь, по-прежнему, казалось, безоблачной и светлой, радостной и прекрасней. Все были веселы и довольны жизнью, уверены в своём будущем.
 Перестройка и гласность, казались, продолжением этого праздника с прекрасными песнями по телевидению и радио, речами и демонстрациями. После правления Андропова, с его "закручиванием гаек", то есть, попытками бороться с расхлябанностью и расточительностью в производственной и общественной жизни, эта самая перестройка с гласностью и демократизацией общества, казались, теперь всем настоящим торжеством свободы и демократии.
 Которая должна была бы реформировать все сферы жизни общество и подвигнуть его на достижение дальнейших высот в строительстве светлого коммунистического будущего.
 Но на деле, все эти "реформы" нового словоохотливого генсека, с его новой командой, оказались для страны не столь безобидными.
 Все эти реформы таили в себе нешуточную опасность для самого общества и советского общественного строя.
 Все новые веяния и речи нового генсека были, всего лишь, дымовой завесой, прикрытием, непонятных пока народу замыслов и планов, направленных на разрушение существующего общественного строя.
 Возможно, Горбачёв и сам не понимал того, что творил, упиваясь своим словоблудием, под рукоплескания капиталистического Запада. Но результаты его перестройки обнаружатся значительно позже, когда крушение страны станет очевидным и неизбежным.
 Но тогда об этом мало кто догадывался, не подозревал, не чувствовал и не понимал грозящей опасности. Не понимал этого и сам Сергей. Вот потому, когда Матвей Николаевич Маленчев, решивший окончательно уйти на пенсию, прощаясь за дружеским столом в редакции, вдруг неожиданно сказал:
 - Дай, вам Бог, ребята, пережить эту перестройку!
 И выпил тут же рюмку водки, не чокаясь и не дожидаясь всех. И это тоже всех удивило. Совсем это не было на него похоже, всегда общительного и выдержанного в словах и поступках человека.
 И никто не осмелился тогда у него переспросить: "Что означают эти его слова? Что он имел ввиду?". Слишком большим было к нему уважение, к его авторитету, как к старинному партийному работнику и фронтовику, чтобы его переспрашивать или же уточнить высказанную им мысль.
  Но такое вот его высказывание не могло не удивить присутствующих в редакции. За столом застыло неловкое молчание в ожидании продолжения сказанного. Но Маленчев молчал. И все молчали.
 Сергей почувствовал в этом неловком молчании какую-то скрытую угрозу и тревогу, повисшую в воздухе. Все пытались разгадать сказанное им за столом в столь торжественную минуту. 
 Но разгадка на ум никому не приходила, тревога оставалась. Но откуда она, эта тревога взялась? Матвей Николаевич задумчиво смотрел в окно. Сергею было почему-то его жаль: "Не понимает, старик, что сейчас происходит в стране. Не может перестроиться. Он весь ещё в плену своих старых убеждений".
 Стране нужен некий новый мощный рывок вперёд, свежее дыхание для дальнейшего продвижения к социализму. Обязательно нужен! Слишком уж всё расслабились и попривыкли к безмятежности, самоуспокоенности, что всё хорошо у нас и прекрасно.
 А недостатков в стране ещё уйма. С той же дисциплиной и воспитательной работой. Есть над чем работать и работать.
 Гласность и демократизация общества должны раскрыть энергию масс, закрепощённую излишней регламентацией, пробудить в человеке творческий потенциал для технического совершенствования производства и роста экономики, для развития производительных сил.
 "Или же ему, Матвею Николаевичу, просто не хочется уходить на пенсию?- вдруг подумал Сергей.- Мог бы ещё и поработать. Парткому, да и редакции, он тоже сегодня нужен. Оставили бы без проблем.
 И тут Сергею стало стыдно за эту мысль: "Нет, не такой он человек. Ведь сам он попросился на пенсию? Что-то здесь не то! Но что?".
 Ведь сегодня объявленная в стране перестройка в самом разгаре. С экранов телевизоров не слезают "архитекторы" и "прорабы перестройки", радио и газеты трещат перестроечными фразами, гласность выдаёт "на гора" не только лозунги и призывы, но и выявляет всё больше и больше имеющихся в стране недостатков.
 Это же хорошо! Нужно искоренять непростительные промахи в строительстве социалистического общества с "человеческим лицом". Эта фраза нового генсека прочно засела у всех в головах. Но какое сейчас лицо в стране никто не знал, да и не интересовался.
 С экранов кинотеатров хлынули зарубежные фильмы с откровенными сексуальными сценами, до того запрещёнными и непозволительные для советского общества. Не отставали от телевидения центральные и региональные газеты и журналы. Многим это не нравилось, а иным, казалось, что так это и должно быть в свободном обществе.
 Потому, видно, все сидящие за столом в редакции и промолчали, что не знали, как на эти слова реагировать. Сделали вид, что не расслышали его слов. Никто не желал противиться взятому курсу партии на перестройку, дискутировать и спорить с ним в торжественный момент его проводов на пенсию.
 Провожая человека уважаемого, коммуниста и журналиста с многолетним стажем. Все любили Матвея Николаевича. Потому никому не хотелось переходить сейчас за столом на столь серьёзную тему.
 Да, и некому было здесь размышлять над этим. Не многие задумывались над сущностью перестройки, что и как надо перестраивать, а воспринимали её как лишь данность, спущенную им сверху для исполнения задачу.
 Только Элеонора Кузьминична резко вскинула брови при этих его словах, но тоже промолчала, опустив глаза к своей тарелке. Хитро улыбнулась Бутинова. Ей-то перестройка нравилась, как и происходящие в стране процессы.
 Демократия и гласность манила молодёжь, кажущейся своей безудержной свободой во всём, "как на Западе". И она, Бутинва, тоже себя причисляла к молодёжи.
 Эти слова Матвея Николаевича не столько удивили Сергея, сколько озадачили: "С чего бы он это так?". Он считал его человеком умным и настоящим коммунистом. Выдержанным и сдержанным от подобных высказываний. Но вот такие его слова против линии партии были, по его мнению, здесь очень опрометчивы и совсем не к месту.
 Реакция многих, сидящих здесь за столом, могла быть совсем неоднозначной. Не все его поняли бы или постарались понять. Его проводы на пенсию могли бы быть испорчены не только ненужными спорами о том, чего никто ещё не знал и не понимал, но и его плохим настроением.
 Большинство потому сделали вид, что не расслышало сказанных слов, занятых едой и разговорами между собой на далёкие от политики темы. Пытаясь, всё же, что-то понять и прочесть в его глазах, Сергей взглянул искоса ему в лицо.
 Глаза старого коммуниста-фронтовика были печальны. Но они поняли друг друга. Их взгляды встретились. Матвей Николаевич понял немой вопрос Сергея и также ответил взглядом: "Лихие времена грядут, дорогой мой, так что держись ты тут со своей газетой. Я всегда готов прийти к тебе на помощь, даже находясь на пенсии...". Сергей улыбнулся ему, встал и, подняв бокал, произнёс:
 - Дорогие рабкоры, друзья-журналисты! Давайте поднимем бокалы и выпьем за здоровье нашего Матвея Николаевича, талантливого журналиста с ещё фронтовых лет. Мне лично будет его очень не хватать в редакции. Его материалов. Давайте попросим Матвея Николаевича не забывать нас и наведываться к нам почаще со своими мыслями и предложениями, а лучше, и со своими очерками, рассказами и стихами. За продолжение вашей творческой жизни, Матвей Николаевич!   
 Все дружно поддержали его слова. Раздался звон фужеров и бокалов, посыпались со всех сторон пожелания и маленькое торжество продолжилось. Однако же, Сергею показалось, несмотря на весёлый тон его поздравления, что Матвей Николаевич несколько расстроился, что он слишком уж пессимистически смотрит в своё будущее, а также комбината, да и страны в целом. И он знал почему.
 Слишком много физических и творческих сил, здоровья отдал Матвей Николаевич стране, предприятию и Крутому Яру. Сергей понимал, что его уход на пенсию был обусловлен не столько его возрастом, сколько предчувствием каких-то кажущихся бед, грозящих стране.
 А он уже стар и не молод, не в силах теперь бороться против наступающих перемен. Но что в них страшного, в этих переменах, этого Сергей не понимал. Чего же он боится?
 "Так что же это у него такая за фобия?- размышлял он,- нужно с ним поговорить  об этом, как-нибудь, наедине".
 Конечно же, только не сегодня, в день его проводов. Не в таком вот его упадническом настроении, когда ему так нехорошо. Нужно просто постараться его понять и переубедить, что не всё так плохо в стране, как ему сейчас кажется.
 Конечно, многое в этой перестройке ныне Сергей тоже не понимал и многое его не удовлетворяло. Что перестраивать и как перестраивать? Из речей Горбачёва это было трудно понять. Всё тонуло в его трескучих фразах и многословии о "развитом социализме" или же "социализме с человеческим лицом".
 Получалось, что раньше у нас социализм был с нечеловеческим лицом? Но на это не многие тогда обращали внимания. Мало ли что придумал генсек. Значит, знает что говорит, а наше дело выполнять все предначертания партии.
 Внешне, пока ничего в стране не изменилось, ничто не предвещало никаких бед и негативных перемен. Работа комбината была, как всегда, на должной высоте. Предприятие не выходило из числа передовых не только в области, но и в стране. Было оно одним из лучших в металлургии.
 Зарплаты и премиальные были у работников комбината неплохими, даже и в редакции. За счёт премиальных. Не многие журналисты других предприятий могли бы похвастаться этим.
 Люди на комбинате были довольны жизнью. Подсобное сельское хозяйство успешно развивалось. Печи работали исправно. Фитинги реализовывались не только внутри страны, но и её пределами, во многих странах мира.
 Выпускать начали даже оцинкованными для молочной промышленности. Их охотно брали, например, в Прибалтике. Начато было строительство ещё одного, не меньшего по площади, цеха по производству фитингов, но только с конической резьбой.
 И это было замечательным новшеством не только для комбината, но и для всей страны. Кстати сказать, таких цехов в Союзе было не более двух-трёх, но значительно меньшего размера, небольшой производительности.
 На комбинате его можно было бы считать и третьим заводом. Вторым по возрасту был цементный цех. Вот только этот второй цех несколько сегодня "хромал" в производстве цемента, а также в отношении трудовой и производственной дисциплины, а значит, и в выпуске качественной продукции. Нередки были аварии.
 Над этим ломало голову всё высшее руководство комбината. Но особых перемен там не происходило. Никакой инициативы, кроме лозунгов и призывов. Вот таким было, например, тревожным сообщение из производственного отдела комбината, опубликованном в одном из последних номеров газеты:
 "Из-за неудовлетворительной работы вращающейся печи №2 в июле текущего года срывается выполнение государственного плана. Значительно ухудшилось качество выпускаемого цемента. Руководители цеха, во главе с начальником Жаворонковым, парторгом Курозовым и предцехкомом Строговым, плохо мобилизуют технологический персонал и инженерно-технических работников для стабилизации работы коллектива.
 Вращающаяся печь №2 долгое время работала с разуплотнёным холодным концом. На текущий месяц была намечена остановка этой печи на ремонт, но начальник цеха не принял необходимых мер по созданию запасов клинкера. И это не позволило начать своевременно ремонт.
 Руководителям цеха, всему коллективу необходимо принять срочные меры к улучшению работы цеха. 23 июля 1985 года. Начальник производственного отдела Е.Новиков".
 Во время публикации это сообщения, Сергею тоже показалось странным столь резкое ухудшение работы  цеха в последнее время.
 Именно, когда на комбинате своевременно, и в первую очередь, решались все вопросы обеспечения работников цементного цеха всем необходимым. Литвинов и раньше не допускал никаких упущений в обеспечении жизнедеятельности основных цехов комбината.
 Сам лично строго контролировал работу каждого агрегата, цеха, участка. А тут? В чём же причина такой расхристанной работы цементного цеха?
 Руководителями цементного цеха, как и сам начальник, так и парторг, были в коллективе комбината, весьма, уважаемыми людьми, довольно авторитетными, опытными профессионально грамотными специалистами высокого класса.
 Особенно большим авторитетом на Крутояровском металлургическом комбинате пользуется до сих пор многолетний руководитель цеха и высококлассный специалист своего дела Жаворонков, награждённый за хорошую работу многими высокими правительственными орденами и медалями.
 Его подозревать в некомпетентности трудно. До перестройки цех, под его руководством, работал много лет стабильно и с высокими показателями. Опытным партработником был и нынешний начальник смены, а теперь вот уже ещё и секретарь партийной организации цеха Курозов.
 Новый председатель цехкома Строгов, мастер на силосах, тоже за небольшой срок работы в цехе показал себя неплохим руководителем. Это по словам начальника цеха. Но с него какой спрос, человек он в цехе новый. Правда, Сергею трудно было бы сейчас что-либо сказать о нём, как о человеке и как о председателе цехового комитета. Да и о как мастере ему тоже было трудно что-то о нём сказать. Всё это со слов начальника цеха.
 Говорят, что раньше он работал где-то на заводе железобетонных изделий. Но заместителем начальника цеха. Должность высокая, но вот каким он был там специалистом и сколько там он проработал тоже никто не знал. Всё это было отмечено в его трудовой книжке и в автобиографии, но всё это в отделе кадров.
 Строгов же показал себя, с первых дней на комбинате, не только человеком чрезвычайно активным, умеющий по-деловому выступать, остро критиковать недостатки, имеющиеся на комбинате, но ещё и хорошо умеющий организовать работу на самих силосах. И это, опять же, со слов начальника цеха Жаворонкрва.
 Там поддерживались чистота и порядок. И это был пока что основной показатель его хорошей работы. Как-то Сергей заскочил к нему на его силосные башни. Всё-таки, он рабкор газеты, может, что-то есть для газеты? А он там самолично долбил ломом спрессованную глыбу из слежавшейся цементной пыли. Сергей ему:
 - Яков Константинович! Неужто ты сам? А где твои работники?
Смахнув пот с грязного лица, Строгов недобро взглянул на Сергея и недовольно
 буркнул:
 - Там, где они и должны быть, на рабочих местах...
 И повернувшись к Сергею спиной, продолжил долбить цементную глыбу. С ног до головы он был весь в цементной пыли.
 Заметив его явное нежелание разговаривать и посчитав, что он сейчас слишком занят, Сергей не стал уточнять ситуацию, а развернулся и пошёл дальше, куда он и направлялся.
 А шёл он к бентонитовому участку ремонтно-строительного цеха. Там ему нужно было взять интервью у начальника участка Грачёва. По поводу изготовления железобетонных изделий для строящегося свиноводческого комплекса.
 Но всё равно, Сергей был просто шокирован таким вот хамским его поведением. Обычно Строгов был всегда вежлив и стремился расположить к себя собеседников. А тут проявилось столько злобы!
 Видно, не за руководящей работой застал его Сергей? Не ко времени он, видать, подоспел. Или же он не тот вопрос ему задал? Запомнился Сергею тот его недобрый взгляд, сверкнувший из под пыльной каски.
"Вот он какой есть настоящий!",- мелькнула тогда у Сергея мысль. Таким он его видел впервые. 
 Придя на следующий день в редакцию, Строгов, как всегда, поздоровался со всеми за руку, в том числе, и с Сергеем, и как ни в чём не бывало, стал рассказывать о последних новостях из профсоюзной жизни комбината.    
 Недавно его избрали членом профкома комбината. И это повышение, новый статус ему явно нравился. В нём прибавилась некая значимость. Яков Константинович и в профкоме стал отличаться очень высокой активностью.
 Активно выступал на его заседаниях, подавал дельные предложения. Так что и наказывать его, вроде бы было как-то неловко, хоть цех работал очень тяжело. Это пониали не только в профкоме, но и, наверное и сам Литвинов. И партком не мог с него спросить, как с коммуниста, Строго не был членом партии.
 Социалистическое соревнование в цехе по повышению производительности труда он организовывал и документально оформил, культурно-массовая работа тоже имелась.
 Экскурсионные поездки организовывал, спортивно-массовые мероприятия тоже, активно развивалась в цехе и художественная самодеятельность. Работала в цехе и школа коммунистического труда. Всё это было в цехе и до него, так что здесь было всё нормально.
 А вот то, что производственные планы срывались, часты были аварии, простои на ремонтах, так это же всё к начальнику цеха, к парторгу и к производственным мастерам.
 У него же, Строгова, на силосах было всё нормально. Цемент в целости и сохранности. Какой с него спрос? Так что, таких активистов, как Яков Константинович, не всегда было можно и нужно наказывать.
 Не всегда решался это делать и сам Литвинов. Член профкома на комбинате уже фигура. Тем более, такая активная. Строгов становился самой известной личностью на комбинате и в Крутом Яру.
 Его фамилия часто звучала в разговорах при обсуждении производственной и общественной жизни комбината. Виновных в плохой работе цеха обычно искали среди низшего состава технологических бригад, среди начальников смен, мастеров, рабочих. Их лишали премий по итогам работы за месяц, квартал. Как, впрочем, и самих руководителей цеха.
 В том числе, и самого Строгова. Но он к этому относился спокойно. Грозило высокое начальство комбината за безобразную работу цеха полной заменой начальствующего его состава.
 Но над парторгами и профоргами директорская власть была слаба, их избирал коллектив. Начальники цеха менялись постоянно. И вот вместо заслуженного Жаворонкова стал начальником Кукин, а положение в цехе не менялось.
 Популярность же Строгова росла и была настолько высока, чтобы его наказывать за плохую работу цеха. Он всего лишь мастер цеха, отвечающий за его сохранность в силосах. А при такой работе в них цемента было не слишком много.
 Улучшения, однако же, в работе цеха не происходило, несмотря на все директорские оперативки, заседания парткома и профкома. И здесь, опять же, отличался Яков Константинович. Критикуя недостатки в работе смен и бригад, он старался не сильно задевать самих руководителей цеха, а всё больше напирал на бригадиров и самих рабочих. В том числе, ругал их за за низкую производственную и трудовую дисциплину. 
 Основная же часть его критики была направлена, всё равно, в адрес самого руководства комбинатом и его служб. Хотя цех всегда был обеспечен всем необходимым. Но он всегда умел находить причины, мешающие работать цеху со стороны самого Управления комбинатом.
 Выступления его были всегда аргументированы, с фактами, остроумными, ироничными, ядовитыми. Критиковал он всех подряд, все отделы Управления, невзирая на лица. Как член профкома и бывший журналист, он находил такие слова, которые били прямо в цель. Его смелости удивлялись. Слушать его было всем всегда захватывающе.
 Выступать же перед народом он любил и умел. Это было видно по его лицу. В такие моменты лицо его было просто одержим и почему-то багровело.
 В такие минуты Строгов был особенно интересен Сергею. И не только ему одному. Это было видно по лицам рядом сидящим с ним. Выступлений Стогова ждали. И когда ему предоставляли слово и он выходил к трибуне, то все затихали и были полны внимания. 
 Сергею хотел понять этого человека. Что им движет? К тому же, Яков Константинович не был коммунистом. Так за что же он тогда сражался? Почему он не был в партии? Если это не партийный долг и не принципиальность коммуниста? То что это?
 Неужели голый альтруизм? Желание искоренить все недостатки в людях, на предприятии и в самом посёлке. Добиться идеально чисты и порядочности в жизни? Или же это есть замаскированный и банальный его карьеризм, желание заявить о себе?
 И если это так, то почему же он опять не является членом партии? Ведь многие стремятся ныне вступить в партию, именно, для продвижения по службе.
  Как, например, так сделала Марина, жена Аркадия. Вступила она в партию для того, чтобы получить место методиста в детском саду. И она этого не скрывала. Потому она, на этой почве, очень тесно сдружилась с Класманом, начальником юридической службы комбината.
С очень важной фигурой на металлургическом предприятии, активным коммунистом и прекрасным лектором, одним из лучших рабкоров местной газеты, в которой работал Сергей.
 Её отношения с начальником юридического отдела комбината так зашли далеко, что и послужило причиной развода Аркадия с женой. С тех пор слово "коммунист" для него, как красная тряпка для быка, просто нестерпимо для слуха. Оно вызывало в нём не только взрыв ярости, но полное отвращение, аллергию.
 О чём у них нередки и были споры с Сергеем. Он доказывал ему, что тут дело не только в нём, а в большей степени в ней. Но они ни в чём не могли убедить друг друга. Особенно в том, что коммунисты тоже бывают разными. Случаются и такие проходимцы.
 Так почему же Строгов не коммунист? Вот этот вопрос тоже занимал Сергея. При его-то деловитости и принципиальности, нетерпимости к недостаткам? Это было для Сергея странным. Он не верил  такой его альтруизм. Просто всем свои нутром. Не верил он ему.
 На этот вопрос Сергей получит ответ несколько позже. Пока лишь он наблюдал за ним. Вблизи и издалека, но никак не мог его понять. Строгов чувствовал это, хотя Сергей относился к нему, по-прежнему, подчёркнуто уважительно и деликатно.
 Спустя некоторое время, Сергею и в этом кое-что прояснится. Но опять же, не до конца. Одна из работниц парткома, кажется Крыгина,  расскажет у них в редакции о том, что Яков Константинович пытался подать заявление для вступления в коммунистическую партию.
 И его, будто бы, совсем уже в неё и приняли. Но тут зав.сектором партийного учёта парткома Ратова заинтересовалась тем, что в его трудовой книжке есть некий приличный пробел в его биографии. Причём, в пять лет!
 Когда же его спросили: где он работал или учился в эти годы, то Строгов молча схватил заявление и ушёл. И больше не появлялся в парткоме. Это тоже не могло не возбудить интереса к нему у Сергея. Как, наверное, и у многих на комбинате.
 Что же он тогда за человек? Сергею, после этого случая, он показался совершенно загадочной личность, что и было на самом деле. Он не был похож на других. 
 В короткий срок Яков Константинович стал не только хорошо известен на комбинате и в Крутом Яру своими личными качествами и непревзойдённым оратором-активистом, но он ещё оказался и хорошо заметным литературной среде рабкоровского актива "Калининца".
 Почти что он стал внештатным сотрудником газеты. Его фамилия теперь часто стала появляться на её страницах. Писал он очень много быстро и охотно.
 Бутинова радостно потирала руки и говорила Сергею, когда Элеоноры Кузьминичны не было рядом:
 - Посмотри, Серёжа, как ловко он пишет!
 Сергей не мог с этим не согласиться. Заметки Строгова были, действительно, очень остры и задиристы, но слишком желочны. В критике руководителей он был неудержим и не стеснялся резких выпадов.
 Вот это и смущало Сергея. Тут-то, получается, какая-то не стыковка! Как к нему теперь относиться? Его хоть впору и самого критиковать за плохую работу в цементном цехе? Как председателя цехкома. А он сам всех критикует. И всех винит.
 А вот этого Сергей не представлял даже как можно сделать. Почему? Во-первых, он недавно работает на предприятии, ещё недостаточно вжился в коллектив, в его проблемы. Во-вторых, он теперь ведь член профкома комбината. Один из учредителей газеты. Это тоже как-то нехорошо. В третьих, он активнейший рабкор газеты. Свой брат-журналист. 
 Так это было уже тоже не с руки. Каждодневно они встречаются в редакции. Да и у самого Сергея к Строгову было, если честно сказать, довольно неоднозначное отношение. 
 Ему не хотелось его критиковать, хотя цементный цех работал всё хуже и хуже. Сергею явно нравились его журналистские способности, смелость в критических его материалах, сарказм, умение подать материал.
 Но в Сергее не было к нему зависти. Он старался по его материалам точно также научиться остро писать. И у него это стало получаться. Но только без желочи, а с сочувствием и желанием устранить в работе критикуемых имеющиеся недостатки.
 Да, было в Строгове что-то такое, очень даже неприятное, смутное, не до конца ясное и опасное. Несмотря на его явное желание понравиться всем в редакции, Сергею, порой, казалось, что Яков Константинович не совсем такой, как он, как кажется, на людях. 
 Что-то в нём есть такое, что сразу и не понять. Порой, Сергею, казалось, что он и не случайно появился на комбинате. Но почему же это ему так казалось? Вот этот вопрос его и мучил. Он не хотел так думать. Но думалось.
 Как-то, этой своей мыслью он поделился со своим соседом по Крапивенке Николаем Алейниковым, работавшим в доменном цехе мастером на участке разливочных машин. Когда они вместе шли, однажды, после работы домой.
 Алейников внимательно взглянул на Сергея и не сразу ответил:
 - Мне, кажется, что это засланный "казачок". Он себя ещё покажет.
 Почему он так сказал Сергей не понял:
 - Что за казачок? И кто его заслал?
 - Вот это мы увидим позже. Не спеши. Не прост, очень даже он не прост. Птицу по полёту видно. 
 Что он имел ввиду? Эти слова Сергея ещё более насторожили. В Строгове ему стало теперь, казаться, что в нём, действительно, есть какая-то червоточина, двойное дно. И потому теперь он не мог быть с ним вполне откровенен. Близко с ним старался не сходиться, да и Строгов того не допускал.
 Был он теперь ещё более закрытым человеком. Рассказывал о себе мало. Сергей потому не мог долго его понять: кто он есть на самом деле? Так до конца и не смог. 
 Безусловно, Яков Константинович являлся человеком одарённым, очень умным, энергичным и смелым. А вот что у него за душой Сергей никак не мог разглядеть. И это его ещё больше настораживало.
 Но общаться с ним было ему интересно. Сергею хотелось его понять, но, в то же время, и страшило. Ему, казалось, что от него исходит какая-то опасность. И с ним нужно быть очень осторожным.
 Было что-то в нём хитрое и жёсткое, особенно, в его взгляде. Холодном и стальном, как лезвие ножа. В косоватых, с прищуром, глазах было что-то волчье, смотрящих на собеседника прямо и пристально, изучающе и не допускающее, что-либо, прочесть в своих собственных.
 Чувствуя повышенное внимание к себе, Строгов тут же отводил глаза в сторону. Или же опускал полу, а затем резко поднимал голову и как бы спрашивая: "Что ты ещё от меня хочешь?".
 Вот тогда глаза его приобретали стальной цвет. Не каждый мог выдержать этот его взгляд. Сергей тоже. Строгов, в общении с ним, казался, то открытым, а то и нет. В зависимости от темы разговора.
 Иногда он мог и посмеяться, пошутить, но чаще всего был чем-то недоволен и призывал работников газеты жёстче критиковать имеющиеся недостатки на комбинате. Кого-нибудь и что-нибудь, обязательно вслух обсуждал или осуждал. Казалось, он никого не боялся.
 Но не допускал обсуждения того, что касалось, хоть каким-то образом, его личной жизни или же его работы. Здесь, он находил совсем другие слова, но всегда подчёркивал явно свои успехи в каком-нибудь важном деле. О промахах предпочитал умалчивать и избегать таких тем.
 Особенно, он не любил высшее начальство и коммунистов. Постоянно их критиковал, в том числе, и самого Литвинова. За глаза. Заслуги директора перед комбинатом и посёлком были слишком велики и очевидны, чтобы напрямую он мог его критиковать. А вот исподволь умел подчеркнуть его промахи, как в разговоре, так и с трибуны.
 На конференциях и на заседаниях профкома он тоже косвенно обвинял начальство во всех недоработках в цехах, в отделах и в жизни посёлка.
 До Литвинова, естественно, доходило такое его к нему отношение и было удивительно, что он это всё спускал, допускал и напрямую у них пока ещё не было никакого конфликта.   
 Слишком разные у них были весовые категории и роль в жизни трудового коллектива. Это Строгов понимал. И это тоже наводило Сергея на мысль, что Алейников прав, что Яков Константинович довольно непрост.
 Сергей всё больше убеждался в том, что он полностью закрытый человек, как будто бы  находился в непробиваемом панцире, даже в самые доверительные минуты дружеского разговора в редакции он был непроницаем.
 И это тоже наводило Сергея на мысль, что с ним нужно быть всегда осторожнее в словах и делах.
 Строгов любил, когда с ним во всём соглашались. Иначе собеседник становился для него неинтересен, а то и неприятен. Но прямых конфликтов он тоже избегал, ждал удобного момента.
 Разговаривал Яков Константинович с собеседником так, словно играл с ним в шахматы. Прощупывая его и просчитывая каждый свой ход. Кстати, он имел первый разряд по шахматам и играл по переписке. Каждое его слово имело определённый смысл, словно индикатор иди зонд, определяющий сущность собеседника и его взгляды на жизнь.
 Сергею же он, казался, вещью в себе. И потому он был почти уверен в том, что даже самые близкие ему люди, вряд ли, знали его до конца, каков он на самом деле. Да и не многое было о нём самом известно в Крутом Яру.
 Как и многие другие в посёлке, он не был его уроженцем. Какие-то сведения о нём просачивались и доходили до Сергея. Они были известны, конечно, в отделе кадров, из его личной автобиографии, но не все имели доступ к этим его документам.
 То есть из того, что он сам позволил о себе написать. А в этом он тоже был очень осторожен. Строгов был лет на пять-шесть постарше Сергея и его биография тоже была небольшой.
 Но даже она не была известна. О себе он сам ничего не рассказывал, да и в близкие, дружеские отношения, он ни с кем не вступал.
 Говорили, что он появился в Крутом Яру откуда-то из Сибири. То ли с Лены, то ли с Оби или Сахалина, что он бывший хороший журналист какой-то крупной газеты. По его словам в молодости его стихи публиковались в молодёжных журналах.
 В Крутом Яру Строгов оказался случайно, женившись здесь на местной девушке. И от него у неё родилась дочь. Во и всё. Более точные факты его биографии никто на комбинате не знал.
 Но, особенно, этим никто и не интересовался. Тогда это было ни к чему, главным же была его работа и его общественная деятельность на комбинате. 
 Этакая таинственная личность, ставшая довольно известной в короткий срок на комбинате, конечно же, не могла не заинтересовать Сергея.
 Прежде всего, тем, как журналиста. Газета нуждалась в активных рабкорах, способных сделать газету живее и интереснее. Появление его на комбинате стало, казаться, Сергею ничуть не меньшей важностью и случайностью, как и появление самого Горбачёва в жизни страны. Он был тоже из той же активной перестроечной породы.
 Пришло время таких людей, время перестройки и безудержной гласности, всеобщей демократии. Время уличной демократии, демонстраций и митингов. Но пока до этого ещё не доходило в Крутом Яру.
 Горбачёв любил общаться с народом и последняя пятилетка восьмидесятых была его временем. Преддверием лихих девяностых. Если честно сказать, то Сергею нравились заметки Строгова. Как и читателям газеты.
 Они были яркие и сочные. В духе времени. Конкретными и хлёсткими, приправленные юмором и сатирой. Работал он не на непосредственном производстве цемента, а на его хранении. Так что время для сочинительства, в том числе, и для критики.
 А самого его критиковать за плохую работу цеха, было, вроде бы, и не за что. Претензий к нему, особенно, и не было. Бункера были в порядке. Тем более, что цемента не хватало и он долго не залёживался на комбинате.
 В подчинении у него на силосах было всего несколько человек. Работал он в этой
должности недавно, а председателем цехкома ещё и меньше. Да вот и в профком был избран он лишь на днях.
 Но в чём же причина плохой работы цементного цеха? Тут уже дело не до сохранности цемента, а в его производстве. В том числе, и клинкера для его производства, в плохой работе сырьевых мельниц.   
 Клинкера постоянно не хватало. И здесь большая доля вины лежала, именно, на начальнике цеха, а в воспитательной работе коллектива главный спрос с парторга и партийной организации. Цехком же был в этой работе на третьих ролях. 
 Как тут можно было Сергею разобраться в причинах плохой работы цеха, коли сам производственный отдел комбината уже чётко определил виновных? Это и новый начальник цеха Кукин. Не спрашивать же про это у самого Строгова: кто, именно, виноват в плохой работе?
 Как-то тут нехорошо получается. Вряд ли он выложит Сергею всю правду-матку о состоянии всех дел в его цехе.
 В чём же причина провала? Если сам Строгов об этом смолчал и не сказал ни слова на профкоме, ни на рабочих собраниях в цехе, при разборе аварий и причин срыва в выполнении плановых заданий в директорском кабинете, будучи таким бесстрашным правдорубом. 
 Это все понимали в редакции: "Кто же будет рубить сук на котором сидит?" Но Сергей, всё-таки, решился: "Попробовать можно!". И он Обратился к Строгову, когда тот заглянул к ним в редакцию:
 - Яков Николаевич, что-то производственный отдел недоволен работой цементного цеха. В чём причина?
 Но и эта попытка не удалась. Строгов только лишь слегка пожал плечами:
 - Тут с кондачка сразу и не скажешь,- с прищуром, словно прицеливаясь, он смотрел на Сергея,- подойди ты, пожалуйста, к начальнику цеха, он тебе всё более квалифицировано изложит, а я нахожусь далековато от цеха, на цементных силосах...
 Этого ответа Сергей и ожидал. Правильно ли он понял Строгова? Знает ли он, что можно, а что ему нельзя говорить? Вот и вся здесь его принципиальность!
 "Однако же,- думалось потом Сергею,- мне нужно самому лично и почаще бывать в этом цехе, самому понять причины сбоя в работе. Потолковать с людьми и выразить их мнение". 
 А также выяснить причины большого количества нарушений трудовой, производственной и технологической дисциплины.
 Позже, он усомнился и в этой мысли: "Всегда ли ныне люди могут сегодня сказать про себя всю правду? Даже коммунисты! Не всегда. Время такое. Перестроечное. Вместе они работают, в одном коллективе. Каждый старается отмолчаться. Вот тебе и демократия. Друг друга теперь на комбинате не сдают и не выдают. Поди, здесь тоже есть своя круговая порука, своя "честь мундира".
 Вот тут-то и кончается ныне вся гласность, критика и самокритика. Сплошная демократия. Кто же сегодня захочет выносить сор из избы? Не воспримут ли сами рабочие все мои эти вопросы, как подстрекательство к доносительству? И без того ныне все вокруг потихоньку Советскую власть начинают пинать. Вспоминать сталинские репрессии.
 Попрекают тридцать седьмым годом. Андроповщиной называют совсем недавнее время и ничему не верят. Вместе же им работать, рядом. В одном коллективе. Всегда люди ныне могут сказать про себя всю правду? До конца. Даже коммунисты!
 И Сергей пришёл к выводу: "Не всегда!". Но если причины плохой работы скрываются тщательно в самом цехе от посторонних глаз, то это уже становится похоже на полное панибратство, расхлябанность и попустительство со стороны не только начальства цеха, но и его партийной и цеховой профсоюзных организаций.
 И это совсем уже плохо. Так что же здесь нет никакой вины таких активных профсоюзных деятелей, как Строгов? И немалая! Вот в это-то было для Сергея самым непонятным при нынешней всеобщей гласности и демократии.
 Говорить правду стало сродни предательству и доносительству. В цехах и отделах комбината появилась какая-то корпоративная закрытость. Не все ныне рискуют говорить прямо и честно про тех, кто рядом им мешает работать. Если со стороны кто-то мешает, то тут пожалуйста! Здесь Яков Константинович проявляется во всём своём блеске. 
 Разделает любого под орех. Но тот же Строгов, разве сам про себя ныне что-то плохое скажет? Да ни в жизнь! Как и о своей непосредственной работе, так и о своих подчинённых. Конечно, нет! 
 Вроде бы, от всех выпивох в цехе избавились. Но так ли это? Вот в этом Сергей и сомневался. Каждую неделю приходят сводки из отдела кадров и охраны предприятия в редакцию об их задержании. В том числе, и из цементного цеха. Но чем больше их увольняют , тем больше их появляется.   
 Самокритикой редко кто нынче страдает. Критиковать других всегда легче, чем самих себя. Ищут все виновных теперь на стороне. Сваливают вину друг на друга. Так легче жить и безопасней.
 Строгов ведь тоже явно не дурак. Тем более, что он сам только-только вживается в коллектив. Так разве он будет его критиковать и своё непосредственное начальство? Только о позитивном пишет. Вот и вся его премудрость нынешней гласности, открытости и демократии.
 Проще критиковать самое высокое начальство. Оно высоко и далеко. И твоя критика для нрчальства, как слону дробинка. Оно её и не почувствует. Зато, можно прослыть бесстрашным правдолюбом и защитником простых рабочих.
 На то она и нужна сейчас критика, чтобы заметили и это есть способ опорочить всё прошлое, советское, в том числе, и пьянство и разболтанность в цехах. Вали всё на советскую власть. Тем более, что такая критика ныне приветствуется сверху и она безопасна. А коммунисты молчат и не могут дать ей отповедь.
 Точно также, как после двадцатого съезда партии была разрешена огульная критика Сталина и его заслуг. Она шла лавиной. Ныне приветствуется всякая критика партии и против всего советского. И всё это под видом совершенствования и демократизации социализма.
 Да и ему, Строгову, разве ныне в цехе критиковать некого? За ту же плохую работу цементного цеха?! Тем более, зная всё изнутри. Ему же там виднее, чем им из редакции. Но не критиковать же самому Якову Константиновичу своё начальство? 
 Это будет себе дороже. Что он сам себе враг? Лучше промолчать. Как говорит Жанна Моисеевна: "Не гавкай на своё начальство, останешься без куска хлеба!". 
 Видно, Яков Константинович тоже исповедует этот принцип. О цехе и его людях он пишет только позитивное. Здесь удивительно быстро он сошёлся с людьми. Увлёк их за собой игрой в шахматы.
 В обеденный перерыв многие побросали играть в домино, а пристрастились к игре в шахматы. Строгов стал организовывать внутри комбината и в Крутом Яру шахматные турниры.
 Добился через профком и дирекцию комбината, чтобы приделали к спорткомплексу на стадионе пристройку для организованного им шахматного клуба. И это ещё больше подняло его авторитет.
 К каждому празднику Яков Константинович организует на стадионе шахматные соревнования. В том числе, и ко дню рождения Калинина, чьё имя носит комбинат. Так что Яков Константинович быстро становился одним из самых популярных и известных личностей в Крутом Яру.
 Активность нового члена профкома проявлялась теперь во всём. В том числе, и в участии во всех спортивно-массовых мероприятиях между цехами. По волейболу и мини-футболу, да ещё и баскетболу.
 Несмотря на всю его тучную комплекцию, Строгов самолично возглавлял цеховую команду. Совершенно ничего не стеснялся. Ему, казалось, что он выглядит довольно прилично и довольно спортивно.
 Однажды, внимательно рассматривая своё фото в редакции, он сказал Бутиновой:
 - Когда я смотрю в зеркало, то мне, кажется, что лицо у меня нормальное, а на этом фото рот несколько на боку?
 Бутинова рассмеялась, пытаясь успокоить его:
 - Так, Яков Константинович, у всех у нас лица асимметричные. Не волнуйтесь. Вот фото и подметило такой ракурс. Не обращайте на это внимание. Всё у вас на месте.
 Но Строгов явно расстроился. Сергею, показалось, что он мнит себя почти что красавцем.
 А было ему уже тогда под пятый десяток. С большой залысиной на голове, которую он тщательно маскировал, зачёсывая её волосами. Но его коммуникабельность, интеллект, компенсировали все его физические недостатки. В том числе, и небольшую картавость.
 Она не мешала ему выступать. К этой его особенности все сразу же и привыкли. Это стало, как бы даже его шармом. Как и его полуулыбка, она, казалась, саркастической. Возможно, это так было и на самом деле?
 Особенно, активным стал Строгов при объявлении Горбачёвым всеобщей гласности и демократии в стране. Многие на комбинате перестали вскоре удивляться его вездесущностью по всем вопросом комбината и Крутого Яра.
 Его язвительная критика и прекрасное владение пером сделали его ещё более популярным. Газете это тоже было на руку. Бутинова не могла нарадоваться. Элеонора Кузьминична тоже была не против с ним сотрудничества.
 Такого острого пера, язвительного языка, многие стали опасаться, и даже побаиваться. Не трогал он только Литвинова. Газета стала намного острее и ещё более читаемой.
 Связываться с ним опасались многие, включая и самого директора. Особенно после того, как в мае девяностого года Строгов примкнёт к зарождавшемуся движению "Демократическая Россия".
 Популярность его особенно резко возросла после одной из совместных партийно-хозяйственных и профсоюзных конференций, где выступивший начальник одного из самых крупных цехов комбината, фитингового, Габралович стал резко возражать против избрания в профком на должность председателя жилищно-бытовой комиссии одного из лучших бригадиров его цеха Костягина. С освобождением его от основного места работы.
 То Строгов встал и с места громко крикнул:
 - А что, в профком нужно избирать одних только дураков?!
 Весь зал в Доме культуры, где проходила конференция, засмеялся и бригадир был избран. Таким острым и резким, находчивым был Яков Константинович на всех собраниях и совещаниях, где доводилось ему присутствовать.
 Но эта его известность, как возмутителя спокойствия, придёт к нему не сразу, а лишь в самый разгар перестройки и ближе к лихим девяностым. А сейчас он лишь только-только вживался в коллектив.
 Впереди ещё не так остро грезились большие перемены, ещё явственно не виделась  впереди катастрофическая гибель страны. Несмотря на её предтечу катастрофу Чернобыля, случившейся через год после прихода к власти Горбачёва.
 От этой катастрофы, случившейся в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года, содрогнётся весь мир, но только не Советский Союз. Граждане его и не сразу узнают о ней, лишь только после того, как забили тревогу не Западе.
 Она стала крупнейшей катастрофой в атомной мировой энергетике. А Первого Мая 1986 года граждане страны радостно шагали на демонстрациях, в том числе, и в Припяти, не зная об этой катастрофе, где на атомной станции уже боролись с ней ликвидаторы.
 В том числе, и солдаты Советской Армии. Только значительно позже станут известны её масштабы и героизм ликвидаторов. Многие из них потом погибнут от радиации, а город Припять обезлюдеет на многие годы.
 С этого несчастного года, полного бедствий, в том числе, и рукотворных, несчастья не оставят в покое страну. Начались они с неуёмной активности неистовых "архитекторов и "прорабов" перестройки, с их говорливого лидера, сиявшего со всех экранов и портретов радостным своим ликом и белозубой улыбкой.
 Печать, радио и телевидение, дорвавшись до гласности, почувствовав себя неуправляемой "четвёртой властью", с каким-то даже упоением и наслаждением смаковала имеющие в стране недостатки.
 Особенно, программы "Взгляд" и "Пятое колесо", многие газеты и журналы приобрели "жёлтый" оттенок. Появился телемост Познера со Штатами, где высмеивались советские люди, пытающиеся защищаться от западной "сексуальной революции".
 Единственная программа, которая нравилась Сергею, это была "600 секунд!" Александра Невзорова, но потом и он разочаруется в ней. Наступившая эра всеобщей вседозволенности и гласности открыла все шлюзы, сдерживающие до того антисоветизм и откровенный антикоммунизм, под лозунгом "За социализм с человеческим лицом". 
 Впереди всех здесь оказалась, почему-то, творческая интеллигенция. Так называемые, "властители дум" и "инженеры человеческих душ". Горбачёв вернул из ссылки академика Сахарова, Говорухин создал фильм "Так жить нельзя!", съездил сам специально к Солженицыну в Вермонт, где снял там о нём фильм.
 Популярный журнал "Огонёк", под редакторством Коротича, просто осатанел и не уставал обличать сталинизм, не оставляя на нём камень на камне. Не отставали от него и другие популярные "толстые" журналы.
 Тяжёлое впечатление на Сергея произвёл фильм "Покаяние". Он вышел тогда из кинотеатра "Родина" совершенно больным. У него трещала голова и поднялось давление.
 Были опубликованы романы Рыбакова "Дети Арбата", Колымские рассказы" Шаламова, "От "Глухаря" до "Жар-птицы" Жжёнова, " Один день Ивана Денисовича" того же Солженицына.
 И всё это разом обрушилось чёрной лавиной на самого читающего в мире советского человека. Демократия и гласность, по-горбачёвски, ошеломила народ, он оказался беззащитным перед агрессивной западной культурой, эротические фильмы ринулись на экраны страны. 
 Снимались. конечно, и советские фильмы про очень нехороших и бесчеловечных чекистов. Неприятнее всего было то, что антисоветизм входил в моду и особенно ярко вылился он в творчестве нашего известного и талантливого земляка-туляка Игоря Талькова.
  Где слово "совок" звучало особенно оскорбительно и унизительно для каждого настоящего советского человека. Но его эпатаж и талант, как певца, музыканта и композитора, да ещё и выразительная внешность, не могли не привлекать людей, особенно женщин. 
 Сергею с Ниной тоже случилось съездить в коллективной поездке от комбината в сентябре 1991 года Москву. Вместе с профсоюзной экскурсионной группой они попали на программу "Шире круг", где Тальков пел свою знаменитую "Россию". Песня потрясла их всех по силе эмоционального воздействия. И с той же силой огорчила.
 В первый раз Сергей тогда подумал: "Что будет со страной?". Вот таким образом страна и приближалась к катастрофе. Но тогда, даже таким людям, как Сергей и Нина, она, казалась, ещё нереальной.
 Советский Союз была тогда ещё достаточно прочен и мощен, как им, казалось, в своём экономическом и идеологическом развитии. А партия - монолитной и единой. Но это было всё не так.
  В середине восьмидесятых крушение страны, казалось им, просто невозможным. Первый, довольно ощутимый удар по стабильности в стране, нанесла ещё и непродуманная антиалкогольная кампания Горбачёва. Вместо ожидаемых результатов роста производительности труда и укрепления дисциплины, подобная забота о здоровье трудящихся, при сокращении производства и потребления алкоголя, дала обратный экономический эффект и расцвёл тогда целый букет новых проблем.
 Это астрономический скачок теневых доходов и накопление первоначального частного капитала, бурный рост коррупции, исчезновение из продажи сахара, в целях самогоноварения…
 Короче говоря, результаты оказались прямо противоположными ожидаемым и казна недосчиталась огромных бюджетных сумм, возместить которых оказалось нечем.
И эта борьба доходила порой до смешного, когда на стене одной из пивнушек в Крутом Яру Сергей прочёл слова: "Моча Мишки Горбача!".
 От "палёной" водки и некачественного суррогата произошли немалые отравления. Так умер, в расцвете своего таланта, известный тульский художник и друг Аркадия Жора Софин.
 Продажа водки до 14 часов создавала огромнейшие очереди и это вызывало недовольство народа. Кроме того, началась вырубка виноградников на юге России, в Крыму и Молдавии, это ещё тоже нагнетало недовольство и создавало социальное напряжение.
 А сокращение закупки вин в Болгарии, Румынии и Венгрии тоже создавало напряжение между социалистическими странами. Подобного вреда и враг не мог придумать. Действительно, благими намерениями мощена дорога в ад.
 Но проблема со спиртным Сергея, особенно, не волновала. В их семье этим никто никогда не злоупотреблял. Но, всё-таки, на его глазах произошёл, однажды, такой вот казус.
 И он понял, что в борьбе с алкоголизмом палка сильно была перегнута. На юбилее одного из самых знаменитых и уважаемых хирургов Крутого Яра, в бывшем спортзале Дома культуры, когда на столах, ломившихся от угощений, стояли бутылки лишь с минеральной водой, да сладкие газированные напитки и соки, то все разложенные яства на столах не смогли вызывать аппетита участников торжества.
 Все столы остались почти нетронутыми. Вся эта борьба с пьянством и алкоголизмом, казалась, теперь ему смешной и нелепой. Спиртное покупалось в три-дорога у тех же таксистов, причём, в любое время суток. Да и у тех же негласных самогонщиков и торговцев разбавленным спиртом.
 Но Гончаровых пока эти проблемы мало волновали. Они жили другими проблемами и считали борьбу с пьянством просто жёсткой необходимостью и вызовом времени. Однако же, кроме принудительно-запретительных методов борьбы с этим злом, они считали и необходимость усиления воспитательной роли средств массовой информации и работников культуры и искусства. Тай же творческой интеллигенции.
 По-прежнему, они собирались в их "родовом гнезде", не отказываясь сами от бокала лёгкого вина. Правда, эта тема тоже находила здесь обсуждение. Но правильного решения этой проблемы они тоже не находили.
 А Бочаров.
2026
2025.