Не прощу! Продолжение Таньки

Так или иначе, но годы всё шли, летели, и вот уж последний 10-й класс, и теперь уж никак нельзя отложить ответ на вопрос «Что дальше?». Колькин отец всерьёз полагал, что сын, несмотря ни на что, пойдёт по его стопам: что-нибудь ветеринарное или хоть медицинское. Насколько он мог судить по опыту, большинству детей на первых порах обычно приходят в голову такие примерно мысли, связанные с трудом родителей. Колька – давно (и твёрдо) решил иначе: хоть кем, но не как отец. Он мать предал.
Не знал, до самого конца школы, не знал и даже не догадывался, насколько он, Колька, был прав.
– Сидишь? – спросила Стёпкина мать, примостясь на полуистлевшем толстом сером бревне рядом с Колькой.
– Сижу, – хмуро ответил тот, глядя вдаль, на завечеревшую Волгу.
– А что не с классом? Скоро уж разъедетесь кто куда – и поминай, как звали. Небось, не встретитесь уж. Стёпка вон спрашивал, где Колька: все, говорит, на плёс какой-то пошли, последний школьный закат провожать, а он где?
– А я тут. Не хочу.
– Почто?
– Забыть всё хочу скорей: и класс, и школу, и дом.
– И мать.
– Мачеху. Мать я до смерти помнить буду.
– И отца?
– За то, что он мачеху мне привёл, которая во все мои дела, по его указке, влезала с первого дня? За то, что он ремнём меня по поводу и без? За то, что учителям на родительском собрании наказал никаких оценок мне, кроме троек, вообще никогда не ставить? Нет уж, его – скорей всех забыть – и не вспоминать никогда и нигде!
 – Да, может быть, ты и прав, – задумчиво полушёпотом согласилась Колькина собеседница и, собравшись было вставать, как-то вдруг внезапно и решительно села вновь и, посмотрев на Кольку сбоку, как бы оценивая что-то для себя, поинтересовалась странным и жёстким, голосом:
– Тебе никто так и не сказал, из-за чего с матерью плохо стало? Ей ведь тридцати не было!
– Ну, как… Сказали, с сердцем что-то. Война же была, со многими много чего случалось. А Вам зачем, сказали мне или нет?
– Да ведь подруги мы были с ней! Вы как приехали – так и сдружились мы. Всё ей показала, рассказала, помогла чем могла… Сам знаешь!
– Ну…
– А вот того, похоже, не знаешь, что как пришёл твой отец, отвоевался, недолго радовалась ему мать-то твоя: налево, кобель, пошёл. Моложе, значит, и краше. И на то, что ждала твоя мать его, плевать, значит, и на тебя. Вот, если помнишь, ссоры-то и пошли. Чуть не до драк. Сначала она не верила, потом сама несколько раз вдвоём их видала. А после, когда решила уж на развод подать (в тот свой последний день, кажись, и решила-то), пришли мы с ней обоя к вам. Ну, отговорить я её хотела: какой-никакой, а муж! Своего-то я и не дождалась: под Кёнигсбергом где-то лежит… Вхожу за ней – а она стоит посреди комнаты, не шевелится. Одна рука с платком на глаза – другая на сердце. Так и упала мне на руки. А как упала, глянула я вперёд – а он, отец твой, на люстре висит, покачиваясь, и толстая верёвка вкруг шеи. Тут и меня мандраж хватил не на шутку. Не знала, как и быть: то ли мать спасать – то ли к отцу твоему: вдруг жив ещё. И только, значит, решила к нему, как он глаза-то откроет да как заржёт, жеребятина пьяная! «Что, – говорит, – обделались дуры!» Он, вишь, какой-то хитрой петлёй под мышками на самом-то деле висел, а шею – так, для виду, подставил, на крюк у люстры накинул – висельник да и только. А так как на нём ещё и пиджак был, для маскировки подмышек, то и петлю на шее только и видно было. Так-то он изобрёл, шутник хренов, как в очередной раз тогда мать позлить. А слез (под ним стол же, сам слез, верёвку люстре оставил) – и смех у него прошёл: мать-то лежит твоя, не шевелится. И как он искусственное дыхание и массаж сердца ни делал – ниччё у него не вышло. Вот тогда-то и поседел он вмиг, за помощью побежал. А она, помощь, пока приехала, уж только справку писать осталось: что, мол, несчастный случай, сердечный приступ. Милиция ещё была, подтвердила…
Ой, зря я тебе это всё: ты ж вон весь белый стал! – спохватилась Стёпкина мать и по-пыталась обнять Кольку за плечи, но тот вскочил и, сжав до боли кулаки, прошипел зло и непримиримо: так, чтоб ни у кого на этом свете сомнений не было:
– Не прощу! Не прощу! Никогда не прощу!
(продолжение следует)