Визиты вежливости

Дорогорский старый клуб – сейчас установлена на этом месте часовенка – являлся притяжением не только молодёжи. Сюда, как магнитом, тянуло и сельчан с солидным жизненным стажем. Если шёл праздничный концерт, то зал заполнялся под завязку, не говоря о картинах, которые выпорхнули в прокат. В те далёкие советские годы народ находился на пике посещаемости.
Наступало лето с очаровательными белыми ночами. Танцы проводились три раза в неделю. Не знаю, как в других деревнях в 60-80 гг прошлого столетия, но наш клуб становился местом для визитов вежливости. Эту функцию исполняли старушки разных возрастных групп. В разгар танцевального вечера, когда веселящаяся публика находилась на полнейшем разогреве и расслабухе, зал начинал заполняться дамами преклонного возраста. Здесь присутствовали представители всех сельских околотков – Горы, Бора, Петухова, Монастырщины.
В иные вечера этих древних подруг на поприще очага культуры набивалось не менее тридцати. Делегация по культурной нравственности могла быть и значительно увеличена, всё зависело от состояния здоровья.
Бабульки основательно рассаживались на деревянные диваны, расставленные вдоль стены зала. Ну, вот, начиналось детальное изучение парнишечек и девчоночек. Многие визитёрки доставали из футляров очки с мощными линзами. Теперь уже малейший изъян танцора будет обнаружен. Шестьдесят любопытных глаз, усиленных оптикой, начинали круговой обзор и поисках невинных жертв. Некоторые старушки доставали из карманчиков кофт большие платки и начинали оздоровительные процедуры по очистке носовых пазух от поднятой танцующими пыли.
На обзорном мероприятии к некоторым древним особам подкатывал час дрёмы широким, по-семейному позёвыванием и показом одиночных сохранившихся зубов во рту.
Проходило бурное обсуждение молодяжника:
— Смотри, Фёдоровна, Толяха-то Макурин ширится, вся пасть нараспашку. Налили глазища, винная бочка. Погоди уже, доживёшь до наших годиков, если, конечно, ещё дотянешь, то будешь катать в роте сухарик по часу. Оглоед, прильнул к девке. Вроде Шурка? Как олабуш к сковородке.
— А это Толька Военный? Заюлил опять крендельком, морда что стожок сена. Как у него ещё ноги-то гнуться. Вспомни, Никифоровна, мы-то как раньше танцевали? Рука у кавалера на плече девки, а пупок от пупка так вообще на расстоянии полметра. Никаких прижиманий, лобызаний, приличие соблюдали. Тьфу, вертеп, что камбалы в бочонке! Господь, он куда с небес смотрит? Вот помяни меня, Нина, нарожают сколотышей (внебрачные дети), а потом — бабки рости, кобелины разнесчастные.
— Брючища понашивали, волочатся по всему полу (брюки-клёш), пыль да грязь собирают.
— Ну и Людка, ну и Людмилка! Где юбчонку такую выкопала? Никакого простору ногам! Как она её на свою толстую задницу натянула? Не иначе с мылом. Подол выше колен, срамота. Да, ну и девки пошли, ходят жопу.
— Мы-то раньше берегли себя, блюли честь. Носили фланелевые теплые панталоны до колена, именуемые в народе «Дружба». Некоторые перевязывали их в области талии шёлковым пояском. Мало ли что, а вдруг какой охальник объявится. В деревня всё непредсказуемо. Только и ходят пучеглазые, зыркают. Как-то тревожно становится на душе, будто тебя раздевают.
— Нет, ты погляди, это Витька Сысолятин, кобель бесстыжий! Запихал харьку прямо в ухо Таньке. Нашептывает сладкие речи глупой девке, какой он удалой да удачливый. Видишь, глазёнки масляные сделались, как у мартовского котища. Нет, надо на досуге поговорить с девкой, обманет, слизнёт сметанкой и Митькой звали!
— Жених – перекати-поле, танцор хренов с большими яицами! Богатство в штаны не вмещается, распёрло, как кабана! Мы всё испытали на себе, ни одну нашу безвинную душеньку растерзали вот такие похабщики. Эх, вернуться бы обратно в молодость! Познали бы дерзовенные ребятки, как дурить девок.
— Мы плясали раньше под свет керосиновых ламп русского, болвана, восьмёру, вальсы, танго. Только полы дончат от каблучного перестука. Гармонисты часто менялись. Потом, правда, появился патефон, стали пластинки крутить. А эти скачут, как блохи, которых посыпали дустом.
— На танцевальные вечеринки часто приезжали ребята с Лампожни, Тимощелья. Припоминашь, Игнатьевна? Тимощола прикатят на лошадях и каждый раз раздерутся с лампожёнами. У «горшков» (призище тимощол) заводила один — козлина Афонька. Каждый раз подобьёт мужиков на мордобитие. Они с «кибасниками» (призвище лампожон) сначала брагу жорут из лагуна вместе, а потом высняют, кто сильней.
— А Петух глиняной начнёт девок ещё делить. Как ни хорохорься, Афонька нынче крепко подсел, уже не та прыть. Быкайся хоть того больше, времечко золотое, оно быстро катится. Глазища бесстыжие так и ощупывают тебя с ног до головы, словно, гипнотизёр. Я стараюсь не смотреть на тимощельскую морду, мало ли что, а то возьмёт, выкинет какую-нибудь штучку-закорючку.
— Эта тимощельская братия со своим атаманом, все любвеобильны, им только баб подавай. Половина деревни настрогана сколотышами. Как говорил их предводитель, «наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать». «Кибасники», у них парни по-степенней. Конечно, не такие бойкие. Они с девкой познакомятся, до дому проводят, нет такой моды, как у «горшков», сразу под юбку ползти.
— Егоровна, парнишка на сцене объявил белый танец, какую-то дальневосточную песню.
— Ты что, очумела, глухая тетеря, я и то знаю — это Валерка Ободзинский исполняет восточную песню. Хорошо поёт, душевно. Видать, человек не плохой, раз так вылаживается. Эх, встретить бы такого соколика в молодые годочки, мы б наломали с ним сполна дров.
— Раскатала губёнку, готовь дитятку пелёнку.
Рассавкались (разругались) из-за Валерки в пух и прах, демонстративно отвернувшись друг от друга, о чём свидетельствовали обиженные сморщенные лица. Продолжалось просеивание через житейское ситячко остальных танцующих личностей.
— А это, что за оказия?
— Да, Вовка Епишкин, едва ногами передвигат, что конь стреноженный. Вымахал с колокольню, а девок боится. Тут уж каменская девушка, практикантка с почты начала подбивать под него клинья для знакомства. Приветливая девчоночка, всегда поздоровается первой, да и на личико смазлива. Да этому огурю, хоть кол на голове теши. Пьяной-то он герой, а трезвый, как страус, голову в песок готов запихать.
— Отчишко выпугало, не иначе в детстве. Видать, из-за этого машинка и не работает. Зато мать заявляет, что Владимир порато начитанный, охапками ношу книги из библиотеки. Ну, и пускай балуется романами про любовь, раз размазня такая уродилась. Не зря сказано, всех Бог создал, да не всех уравнял.
— А ты забыла, Шурка, как мы волокли тебя с клубной вечеринки? Позорище, наверное, на всё село. Как вехоть тащилась. Сапог и тот умудрилась в грязной луже потерять. Хорошо тимощельский племенной производитель не подвернулся на пути, а то бы быть побоищу.
Виновница торжества оправдывалась:
— Раиха наварила бражку, до чего хорошо катилась. Не знала, что эта бессовестная карга на дно лагуна пачку махорки положила. Вот у меня память-то и отшибло.
Среди этой спорящей компании выделялась женщина солидного возраста Гладкая Евстолия Тимофеевна, которая всю трудовую жизнь убирала сначала контору колхоза, а затем и совхоза. Бабуля доживала свой век в одиночестве.
Она приходила на танцевальный вечер в элегантном болоньевом плащике. Голову покрывал модный в те времена газовый платочек. Губки покрашены, брови подведены для эффекта чёрным карандашом. Лицо омолаживалось подпудриванием и обильным смачиванием духами «Красная Москва». Ноги обуты и изящные белые туфельки.
Но самое главное, капроновые чулочки, ещё сзади со швом. Этот увядший цветок садился где-нибудь в сторонке от критикующей старушечьей артели. Она начинала умилённо рассматривать танцующие пары. Наверное, воспоминания о молодости будоражили душеньку. В порыве страсти скатывались одиночные слезинки. Томная музыка оказывала на Тимофеевну магическое воздействие. Она начинала сидя подрёмывать, склоняя голову всё ниже и ниже.
Капроновые чулки раньше крепились к специальному поясу с помощью бретелек. У бабули имелось своё приспособление в виде двух сшитых хозяйственных резинок, прижимающих чулки к бёдрам. Во время «тихона» чулки начинали предательски сползать с расслабленных ножек. Не отрываясь от дрёмы, предмет роскоши моментально водворялся на своё прежнее место.
Наконец, вдоволь насмотревшиеся взбудораженные бабульки вставали дружно, сделав побудку кимарившим подругам и тянулись к выходам старого клуба. Ведь приветлив и гостеприимен был, когда они пребывали в молодом, удалом возрасте. Очаг культуры прощался со старым поколением: «До свидания, мои милые, дорогорские старушки! До новых встреч и приятных вам сновидений!».
Не стало старого клуба, ушли в мир иной и большинство почитателей этого славного, любимого места. Осталась только память, но и она со временем стирается. Так что, люди добрые, простите, крепко не судите, коль придётся ознакомится с данным воспоминанием. Вот такая, брат, визитная история.