Хороший мальчик

«Каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда»
Ст. 49 Конституции РФ
В рассказе также присутствуют сцены курения и употребления лекарственных препаратов, выписываемых только по рецепту врача. Пожалуйста, продолжайте читать с осторожностью.

Человеку, спасшему мне жизнь и психику, Татьяне З.

 «— Зачем тебе револьвер? — спросил юноша.
— Чтобы научиться доверять людям — ответил Англичанин»
Пауло Коэльо, «Алхимик»

Пролог

Когда я была совсем маленькой и играла в нашем большом светлом доме, я часто совала нос туда, куда, в общем-то, не следовало бы. Моя очень спокойная и, местами, даже немного рассеянная мама дорожила каждой минутой свободного от моего воспитания времени и старалась проводить его за чтением или здоровым дневным сном. И когда маленький, но толстый томик «Анжелики»  наконец выпадал из ослабшей маминой руки на пол, и сама она, закрыв глаза, начинала тихо посапывать на диване в гостиной, я понимала: у меня есть два часа на то, чтобы делать всё, что мне захочется.
Бросив игрушки, я выходила во двор, рассматривала мамины цветочные клумбы, от которых она меня мягко, но настойчиво отгоняла, когда была рядом. Ходила по саду, мерилась ростом с деревьями и кидала камни в маленький искусственный пруд, в котором по ночам квакали лягушки. У меня было богатое, ещё не задушенное взрослыми реалиями детское воображение, и мне вечно казалось, что мамины берёзы со мной разговаривают, розовые кусты перешёптываются, а маленькие плоские камушки ойкают всякий раз, как я броском отправляла их в воду.
— Привет, вьюнок! — говорила я зелёному плющу, окутывающему решётчатый забор палисадника.
— Привет-привет, — игриво отвечали маленькие белые цветочки, проглядывающиеся среди листков.
— Добрый день, яблоки! — кричала я, бегая среди упавших на землю ещё не убранных мамой маленьких яблочек, родом с соседского дерева.
— Добрый, — наперебой друг другу отвечали мне они. — Добрый-добрый день!
— Здравствуй, фонарь! — остановившись под высокой раскидистой берёзой, я вежливо здоровалась с прикрученным к дереву садовым фонарём.
— Здравствуй, Ася, — также вежливо говорил он мне в ответ.
Я тайком раскрашивала фломастерами кирпичи внешних стен нашего дома со стороны малинника — так, чтобы родители не увидели и не отругали меня за это. Подъедала самые вкусные конфеты из хрустальной вазы за стеклом старого советского сервиза, да так часто, что очень скоро все мои любимые конфеты закончились, и остались одни только противные «ромашки», да «васильки» . Но самым любимым местом в нашем доме для меня всегда оставался чердак. Там мы хранили старые вещи, игрушки, новогодние украшения и прочий хлам.
Мама, конечно, лазить мне там не разрешала. Говорила, что на чердаке темно, опасно и страшно скрипит пол. И, по сути, не согласиться с ней было нельзя, но детское любопытство так и распирало меня изнутри всякий раз, как я проходила мимо лестницы, ведущей с первого этажа прямиком туда — под крышу.
Чердак казался мне сказочным местом, где я всегда могла найти, чем себя занять: скакать по старой пыльной мебели, разглядывать семейные снимки, высовываться из окна и с высоты смотреть во двор к соседям. Я наблюдала за ними, разглядывала, как участковый дядя Вася в плетёном кресле читает газету, как его жена — тётя Люба — рыхлит землю в своих клумбах. Неподалёку всегда сидела их дочь-старшеклассница, нехотя перелистывающая страницы школьных учебников и время от времени списывающая из них что-то в тетрадь. Они и не подозревали о том, что здесь, на чердаке, сижу я и вглядываюсь в их будничную рутину, вижу всю их жизнь как на ладони. Впрочем, зрелище это быстро вгоняло меня в скуку, и я переключалась на главное сокровище, лежащее на чердаке — старое дедушкино охотничье ружьё.
Оно хранилось у нас как попало, за дверцами деревянного шифоньера , завёрнутое в белое полотенце. Тут же, рядом с ним, стояли две тяжёлые коробочки с патронами, и, держу пари, если бы правоохранительные органы узнали о том, что вполне рабочее огнестрельное оружие вот так просто валяется у нас дома без сейфа — моим родителям наверняка крепко бы досталось. Но о том, что оно вообще у нас есть никто, конечно, не догадывался, да и в нашем маленьком захудалом городке редко кому было дело до бумажек и проверки чего бы там ни было. И потому, к этому холодному, неописуемо красивому произведению оружейного искусства на рандеву наведывалась лишь я одна.
Из разговоров взрослых я часто слышала, что если где-то лежит ружьё, то однажды оно обязательно должно выстрелить. Тогда я не понимала значения этих слов, и мне казалось, что они говорят про то самое — дедушкино. Я наивно полагала, что оно вот-вот, в любой момент, когда захочет, сможет выстрелить, и жаждала увидеть это собственными глазами. Я разворачивала ружьё из белого полотенца, подолгу рассматривала его тёплого цвета деревянный приклад, водила пальцами по холодному металлическому стволу, касалась спускового крючка. Затем, по обыкновению, брала тяжёлое оружие в руки, садилась на край подоконника и наводила дулом на всё, что только можно, воображая себя в зелёных кучерявых джунглях. И мысленно я стреляла, нажимая на курок, но совсем не в беззащитных воображаемых животных, а в злых людей, задумавших на них поохотиться.
За этим занятием меня однажды спалила моя слишком рано проснувшаяся мама. Перепугавшись, что я могу случайно пораниться, она отняла у меня дедушкино ружьё, замотала его обратно в полотенце и куда-то убрала. Окно закрыла, а меня, крепко схватив за руку, поволокла на первый этаж, теперь уже строго настрого запретив мне посещать мой маленький «сказочный мирок» под крышей дома. Вернувшийся с работы отец перепрятал ружьё, а вход на чердак закрыл тяжёлыми плитами. В следующий раз я оказалась там вновь лишь спустя много лет, незадолго до рождения моего младшего братика. Я снова поднялась по скрипучим ступенькам наверх после того, как на чердаке закончили ремонт и превратили его в мою собственную комнату. Но было уже слишком поздно, и от моего старого уютного места уже ничего не осталось.

;
23 мая, суббота

— Обещаешь быть моей самой лучшей подружкой? Всегда-всегда! Даже если мы переедем и больше никогда не увидимся. Обещай, что всегда будешь меня помнить!
 С Дашей Алексеевой мы познакомились в далёком для нас детстве, из которого мы, в сущности, мало что помнили. Первым днём нашей завязавшейся дружбы было принято считать день рождения её матери, на котором присутствовала вся моя семья и, в том числе, я сама. Как обычно это и полагается у маленьких девочек, насильно сведённых в одной комнате родителями с фразой «ну, поиграйте тут вместе», с первых же минут мы стали лучшими подружками.
Будучи ещё дошкольницами, мы коротали огромное количество свободного времени за игрой в прятки и догонялки, переодеванием в шмотки друг друга (за что нас постоянно ругали наши родители), издевательством над куклами и совместным просмотром кассетных мультфильмов. Больше всего, конечно, нам нравилось носиться по улице с весёлыми криками, не замечая, как быстро проходит время и как скоро пора идти домой. Благо — жили наши семьи по соседству, буквально через несколько домов друг от друга.
— Вот было бы классно, если б мы жили рядом, — мечтательно потягивалась я на солнышке, сидя на скамейке, пока расположившаяся рядом Даша теребила в руках тряпичную куклу в фиолетовом платье и чепчике, с которой в детстве она не расставалась. — Мы бы проделали дырку в заборе и прибегали друг к другу в гости, да?
— Да, было бы здорово, — радостно смеясь, кивала моя подружка.
С детства Даша была из тех девчонок, кто во время жаркого спора предпочёл бы либо отмолчаться в стороне, либо еле слышно протянуть: «Ребят, давайте не будем ссориться…». И долго я совершенно не могла понять, с чем это связано, даже пыталась воспитывать её, учить своему бойкому и смелому характеру, готовности бросаться в бой при малейшей необходимости. Однако, воспитанию Даша поддавалась неохотно и из рук вон плохо, а вскоре и вовсе выяснилось, что её родители и дня не проводят без того, чтобы не ругаться на виду у собственной дочери.
Даша не пыталась никого мирить, заведомо зная, что дело это гиблое, а главное — неблагодарное. Защитишь маму — обидится папа, встанешь на сторону отца — уже мать устроит сцену ревности. Ещё в детстве Даша поняла и приняла важный для себя жизненный урок: в любых конфликтах лучше держаться в стороне и соблюдать нейтралитет. Так и попадёт меньше, и совесть будет честнее.
Когда пришло время, мы обе пошли в школу — в единственное во всём нашем маленьком посёлке городского типа учебное заведение под громким названием «Гимназия №12». С настоящими гимназиями она едва ли имела хоть что-то общее: грязный, кое-где провалившийся пол, советские коричневые доски, по которым и мел-то едва писал. Неровные парты, крашеные розовой малярной краской в попытке скрыть их реальный, весьма почтенный возраст. Здесь мы провели с Дашей одиннадцать незабываемых, во всех смыслах этого слова, лет рутинных мучений, бесполезных зубрёжек и ненависти ко всему сущему. Школа убила во мне последнюю, итак уже еле дышащую где-то в глубине сознания, веру в чудо, уступив место суровой реальности. И едва я переступила порог «Гимназии №12» — садовые цветы и уличные фонари перестали со мной разговаривать.
Училась я, надо сказать, еле-еле вытягивая свои весьма поверхностные знания до уровня четвёрок. Ни один из школьных предметов не захватывал и не пленял моего интереса, и лишь физкультуре удалось найти хоть какой-то отклик в моём сердечке. На удивление, практически растерянная мной детская жажда активности смогла проявиться в физических упражнениях, спортивных играх и беге на дистанцию. Время шло, цифра в заглавии класса менялась, и очень скоро за мной закрепился образ холодной жёсткой спортсменки со свирепым взглядом, серьгой в проколотой брови и ровно подстриженными под шею тёмными волосами.
А вот моя лучшая подружка Даша, чуть более способная к гуманитарным наукам, но всё ещё полный ноль в математике и физике, выросла и расцвела в прекрасную хрупкую девчонку с тонкой шеей и маленькими плечиками. Её длинные шоколадного цвета волосы, по обыкновению сплетённые в широкую косу и слегка выгоревшие на солнце, словно специально подобранный по случаю наряд сочетались с её круглыми голубыми глазами. А свисающая на лицо длинная чёлка обрамляла алые вечно смущённые щёки.
И мы были странной, такой разной по внешности и темпераменту парочкой подруг, но так любили друг друга, что о дружбе ни с кем более, кроме нас самих, речи, почему-то, не шло. Я была для неё тем единственным человеком, который всегда, невзирая на обстоятельства, был целиком и полностью на её стороне. Никогда мне не представлялось ни возможности, ни, тем более, желания выбирать сторону в споре или конфликте, потому что неизменно я пребывала лишь на стороне Даши — единственно правильной для меня стороне. Сама же Алексеева была, пожалуй, последней, ещё не потухшей моей верой во что-то чудесное. По-детски наивную и до сих пор безумно доверчивую, спокойную и такую добрую Дашу я была готова защищать ценой всего. Порой мне казалось, что я способна даже убить за неё, ведь именно эти качества, сохранившиеся в ней, я уже посмела растерять когда-то в себе.
Всё изменилось тогда, когда последние сугробы растаяли, тропинки и соседские клумбы покрылись зеленью, а деревья, наконец, зашумели листвой. К концу близился последний школьный май в нашей жизни: мы заканчивали одиннадцатый класс. На носу экзамены, выпускной и поступление в ВУЗы. И в этот яркий солнечный день мы с моей лучшей подругой Дашей Алексеевой сидели на лавочке, в тени кустов, за железными прутьями школьного забора. Здесь мы прятались от учителей, чтобы моя лучшая подруга могла спокойно покурить.
— Не думай, что я смирилась с этим, — недовольно выдохнула я, кивая головой в сторону сигареты в руках Даши. Осторожно оглядываясь по сторонам, та тихо выпускала изо рта маленькие клубочки дыма и быстро хлопала «кукольными» ресницами. — Я всё ещё считаю, что тебе нужно бросать, пока не поздно.
— Обещаю, я брошу, — умоляюще закатила глаза Алексеева, слегка вздрогнув плечиками. — Экзамены закончатся — и сразу брошу, честное слово!
— Ага, знаю я, как ты бросишь, — я недоверчиво покачала головой и хрустнула пальцами. — Так же, как два месяца назад, и как тогда — зимой. Я не хочу читать тебе нотации, но…
— Это наше последнее общее лето, — вдруг перебила Даша, рассеянно наблюдая за пролетающими по небу птицами. — Совсем скоро всё это закончится. Мы сдадим экзамены и разъедимся в разные города.
Я опешила, прекрасно понимая, что подруга просто попыталась перевести тему. Взглянула на неё украдкой, одаривая слегка раздражённой усмешкой, и тяжело вздохнула.
— Скорей бы, — мрачно пробубнила я.
В недоумении, Даша уставилась прямо мне в глаза, отставив дымящуюся сигарету в сторону. Я тут же спохватилась, едва не закашлявшись от противного запаха дешманского табака и гари.
— В том смысле, — я стала поспешно оправдываться. — Что я хочу поскорее уехать. Ненавижу этот город.
— Я тоже не шибко от него в восторге, — согласилась Даша. — Но неужели тебе ни капельки не страшно?
— Ничуть, — однозначно помотала я головой. — Всё здесь меня раздражает, и я чувствую себя такой ограниченной.  Школа, дом — и больше ничего. Кем я буду, если останусь? А в Ставрополе у меня будет хоть какой-то шанс стать человеком. Нет, я хочу поскорее уехать отсюда, забыть этот город и эту школу как страшный сон.
— Не хочу взрослеть, — тихо пробормотала Даша, горько отвернувшись в сторону. — Вот бы лето не начиналось.
Лёгкий, но весьма прохладный весенний ветер трепал шнурки на наших ветровках, под ногами стелилась зеленая трава. Настроения не было совсем. Конец учебного года приближался всё стремительнее, и никто из нас не радовался. Большую школьную перемену мы коротали на свежем воздухе, пробравшись наружу через дырку в школьном заборе, и никто за учениками здесь особо не следил — все были заняты выставлением оценок и суетились вокруг предстоящих соревнований, которые ознаменовали бы собой завершение учебного года и начало лета.
— Директриса идёт, туши, быстро! — испуганно шикнула я, едва завидев выплывшую из-за угла школьного фасада женскую фигуру в толпе школьников.
Даша отреагировала моментально и, бросив бычок на землю, придавила её ногой. Где-то вдалеке действительно прошла старая раздутая директриса. В нашей школе она вела только биологию, и её знание собственного предмета весьма уступало её тучности. Я обернулась на огромный плакат с надписью «Финальные соревнования, забег 25 мая в городской Гимназии №12», который пронесли мимо восьмиклассники под громкие указания учительницы.
— Ты ведь придёшь болеть за меня? — спросила я у подруги, проводив взглядом отдаляющуюся компанию школьников.
— А у меня разве есть выбор? — улыбнувшись, закатила глаза Даша и осторожно потянулась рукой вниз, поднимая с тропинки смятую потухшую сигарету. — Ведь если я этого не сделаю, ты меня из-под земли достанешь.
— И достану! — усмехнувшись, подтвердила я. — Будь уверена, достану. Да и вообще, чем ещё заниматься до экзаменов?
Даша потянулась, сладко зевая и разминая плечи, и руки её случайно ударились о железные прутья старого школьного забора, выкрашенного зелёной краской.
— Завидую твоей целеустремлённости, — хмурясь то ли от солнца, то ли от странного, ни к чему не ведущего разговора, прокряхтела она. — Я вот до сих пор понять не могу, кто я и чем хочу заниматься по жизни.
— Я и сама слабо в этом соображаю, — тряхнув головой, заверила её я. — Знаю только одно: что здесь делать нам нечего. Неважно где, неважно куда, но хочу просто поступить и уехать как можно дальше, и больше никогда не возвращаться.
— И что, даже по мне скучать не будешь? — с какой-то непонятной печалью в голосе хмыкнула Даша.
Я расплылась в снисходительной, но доброй улыбке, глядя прямо ей в глаза.
— Только если по тебе, Алексеева.
После этих слов она потянулась мне навстречу, и мы заключили друг друга в крепкие дружеские объятия.
Объятия Даши всегда казались мне высшим проявлением истинной дружеской любви, быть может потому, что делала она это всегда по-особенному. Все, кого я знала — от одноклассниц до членов моей семьи — лишь слегка припадали одной рукой к моим рёбрам, а другую закидывали за спину, точно мимолётно схватившись за меня и тут же отпуская. Даша же имела привычку крепко обхватывать за шею, со всей искренностью прижимая к себе и давая возможность положить голову ей на плечо. Таким жестом она точно укрывала меня от всего, что происходило вокруг, и так мы сидели на лавочке возле школы, нежно прижавшись друг к другу и раскачиваясь из стороны в сторону, точно пытаясь уснуть.
Даша, как будто, и правда хотела спать. Она закрыла глаза и томно припала головой к собственной руке, обвивающей мою шею. Я же, не в силах сомкнуть глаз даже в столь трогательный момент, продолжала монотонно покачиваться из стороны в сторону, уткнувшись задумчивым взглядом в асфальт. Яркое майское солнышко грело мои щиколотки, пока сами мы сидели в тени, под деревом. Ветер слегка задирал Дашину школьную юбку, и я с досадой подумала о том, что нужно было всё-таки убедить её надеть что-нибудь потеплее. Повсюду на земле валялись мелкие камушки, кое-где выбивалась зелёная трава и маленькие жёлтые цветочки. И всё бы ничего, но почему-то я чувствовала себя сжато и скованно, непонятно откуда на меня находило тянущее чувство тревоги.
Даше как будто было по барабану. Она сладко нежилась, уткнувшись мне в шею, и уже ни на что не обращала внимания. Меня же противное чувство дискомфорта всё не оставляло в покое, и долго я не могла сообразить, в чём же дело, пока вдруг не поняла: кто-то за нами наблюдал.
Что-то кольнуло в левый висок. Я осторожно перевела взгляд и, наконец,  поняла, что к чему.
Должно быть, в любом классе имеется такой ученик, который «идеален» настолько, что аж бесит: отличная семья, прекрасные оценки, всегда приветлив и вечно улыбается. Как не посмотришь в его сторону — всегда стоит довольный, с кем-нибудь болтает или повторяет урок. И, быть может, нет в нём на самом деле ничего особенного, и сам ты это прекрасно понимаешь. Но, по каким-то странным непонятным тебе причинам,  все вокруг его обожают. В нашем классе таким человеком был Артём Ягелев.
Я не знаю, как ему это удавалось. В школе не было, пожалуй, ни одной учительницы, которая не расхваливала бы Артёма во всеуслышание. Одноклассницы томно вздыхали, едва завидев его издали, а родители на собраниях, не сдерживаясь в чувствах, осыпали паренька комплиментами и всё повторяли меж собой:
«Какой же хороший мальчик этот Тёма!»
Да, Тёма в нашей школе был настоящей звездой — везде поможет, всё подскажет. Одноклассница забыла пенал? — Держи ручку, у меня запасная! Физрук несёт тяжёлую банкетку? — Иван Васильевич, давайте помогу! Классуха сделала новую причёску? — Надо же, Наталия Владимировна, как же вам идёт!
Артём бесил меня всегда даже одним своим существованием. Всё у него было «как надо»: уроки всегда сделаны, рубашка выглажена, с перемены возвращается вовремя. Он участвовал в любой школьной деятельности, ездил на все олимпиады и даже занимал какие-никакие места. Конечно же, он был единственным из всей параллели, кто «шёл» на золотую медаль. Сидеть с Ягелевым за одной партой было невыносимо, так как любое телодвижение или непроизвольно изданный звук карались его жуткой снисходительной улыбкой и просьбой «не шуметь». И именно это и пугало меня в Артёме больше всего: его не сходившая в лица удалая, молодецкая улыбка, которая, в купе с его прямыми чертами лица и светлыми волосами, делала из него героя любого советского агитационного плаката с изображением образцового рабочего. Ни плохие новости, ни грубость и холод, ни даже гроза за окном как будто не способны были вывести Ягелева на иные эмоции, кроме добродушного оскала.
«Ничего страшного, со всеми бывает» — прикрыв глаза, говорил он.
И так во всём. В какой-то момент Артём стал так вездесущ, что скрыться от него стало практически невозможно. Не знаю как вы, но весёлым и жизнерадостным людям я доверяю гораздо меньше, чем злым и угрюмым. Тот, кто вечно улыбается и всегда всем доволен, просто не может быть психически вменяем.
И всё это, хоть и безумно раздражало, меркло на фоне того, что Ягелев был безответно влюблён в Дашу вот уже целый год. В тот момент, когда мы с Алексеевой сидели в тени берёз, самозабвенно обнимаясь, он проходил мимо вместе с директрисой и группой других учеников. Он отстал от компании и, выпрямившись в полный рост, глядел на нас с Дашей издали, словно загипнотизированный. В глазах его читалась какая-то едва заметная детская обида, и если бы я подошла ближе, быть может, разглядела бы в них ещё и ядовитую пошлую ревность.
Я, наконец, отважилась одёрнуть Дашу.
— Что? Что случилось? — не поняла Алексеева и, разомкнув объятия, обернулась.
Он по-прежнему стоял смирно там, где и был до этого. Слегка покусывал губы и глядел на нас, прищурившись.
Осторожно, словно на всякий случай, Даша помахала ему одними пальцами. Я тут же схватила её за запястье, вынуждая остановиться и опустить руку, но Ягелев успел разглядеть её приветственный жест. Он также, весьма неуверенно, но дружелюбно помахал Даше в ответ. Откуда-то донёсся крик директора, и Артём исчез, догоняя остальных.
— Что ты творишь?! — шикнула я на подругу, едва одноклассник скрылся из виду. — Зачем ты с ним заговариваешь?!
— Я не говорила с ним, — искренне удивилась наивная Даша. — Просто поздоровалась. Артёма не было на первых уроках, мы не виделись.
— Кажется, ещё недавно кто-то очень жаловался на него, — с ноткой иронии в голосе  хмыкнула я, задрав нос.
Даша устало вздохнула и закатила глаза.
— А-ася… мы уже давно всё выяснили. Он сказал, что я ему нравлюсь, а я сказала, что он мне — нет. И мы остались друзьями.
Руки мои сплелись на груди, и я недоверчиво дёрнула проколотой бровью.
 — В гробу я видала такую дружбу, — весьма прямолинейно отреагировала я. — Моя тётя говорит, что нельзя дружить с тем, кто уже попытался эту дружбу разрушить.
— Ты преувеличиваешь, — отмахнулась Алексеева. — Нельзя же думать обо всех людях плохо, иначе жить станет невыносимо.
— А если думать обо всех подряд исключительно хорошо — и вовсе жить перестанешь, — усмехнулась я и саркастически поджала губы.
Телефон в моём кармане вдруг издал короткий звон. Вытащив его, я взглянула на экран.
«Хай. Как дела?» — было написано в пришедшем уведомлении.
Губы мои дрогнули было в усмешке, но я вовремя сжала скулы и опустила телефон обратно в карман.
— Кто написал? — без задней мысли спросила меня любопытная Даша.
— Так, никто, — ответила я.

Прозвенел звонок, а это значило, что уроки на сегодня окончены и все, наконец, могут идти домой. Все, кроме нас с Дашей, потому что из всего класса именно нам выпала «честь» рисовать стенд-газету для поддержки участников предстоящих соревнований.
— Тебе не кажется всё это каким-то нелогичным? — я покидала вещи в рюкзак, одним рывком закинула его на плечо и стала ждать, пока соберется Даша. — Почему я должна рисовать плакат, если я сама — участник забега?
— Потому что тебе нужно выслужиться перед классухой, — вздохнула Даша, методично складывая учебники в сумку.  — У тебя средний балл по географии висит между «четвёркой» и «тройкой». А я просто неудачно попала учительнице под руку, когда шла с тобой рядом.
— Мы с тобой всегда рядом, — усмехнувшись, я приобняла её за плечи и пару раз ободрительно прижала к себе. — А вообще, «четвёрка» по географии — это, конечно, крайне соблазнительно. Но боюсь, что знания местоположения источников руды — это последнее, что пригодится мне в жизни.
— Именно после таких фраз обычно и становятся миллиардерами, — хмыкнула Даша, после чего мы обе рассмеялись.
Мы вышли из кабинета, активно рассуждая о важности школьных предметов и двигаясь в сторону своего класса. По коридору туда-сюда сновали ученики и учителя, спешили к гардеробу за своей одеждой. На лестнице как всегда было не протолкнуться, и пришлось взяться за руки, чтобы не потерять друг друга в толпе.
— Эй, ты там жива? — обеспокоенно обернулась я на подругу, когда мы, наконец, минули ступеньки.
Даша ничего не ответила и лишь коротко кивнула головой. Мы поравнялись друг с другом, и собрались было идти дальше, как вдруг, прямо перед нашими носами, возник Артём.
— Привет, — как всегда, Ягелев улыбался своей неотразимой белоснежной улыбкой.
От неожиданности мы обе чуть не прошлись ему по ногам, а Даша едва не выронила ватман.
— Ягелев, мать твою! — испуганно выругалась я. — Ты что, из-под земли что ли вырос?!
— Извините, я просто помочь хотел, — неловко улыбнулся Ягелев. — Увидел, что вы тяжести несёте, и решил…
Я резко обернулась на Дашу, сжимающую в руках несчастный ватман, и вновь обратилась к однокласснику:
— Ага, как же! Бумага метр на полтора ведь такая тяжёлая!
— Ася, прекрати! — неодобрительно шикнула на меня подруга, после чего мягко улыбнулась, обращаясь к Ягелеву: — Тём, спасибо, мы справимся.
— Вот именно, — отчеканила я, повторив за ней. — «Справимся», слышал? Отойди в сторону, проход загородил. Ты как вообще на четвёртом этаже раньше нас оказался?
В своей обыденной манере, Ягелев слегка прикрыл глаза и снисходительно-раздражённым тоном заявил мне прямо в лицо:
— Просто хотел поздороваться.
Ледяным взглядом я полосонула его снизу вверх. Артём стоял на пару ступенек выше, как всегда — гладко выглаженный, идеально постриженный, в этих своих строгих школьных брюках, белой рубашке и затянутым на шее серым галстуком — чуть ли не единственный в школе, соблюдающий правила ношения формы. Он опирался одной рукой о край перил, а другую, полусогнутой, держал на уровне торса. Взгляд его при этом слегка пропускал незаметную никому, но такую очевидную мне надменность, самолюбие. Держу пари, он и сам был от себя в восторге, хотя и мастерски скрывал это на людях.
Между тем, Ягелев загородил нам проход, нагло и бесцеремонно, словно пытаясь помочь, но, на самом деле, явно пытаясь отвлечь. На любую из девчонок нашего или какого-нибудь другого класса это легко сработало бы, но со мной подобные фокусы не проходили никогда.
— Мы очень спешим, — отрезала я и попыталась обойти одноклассника, но тот вновь возник на пути.
— Я не с тобой разговариваю, Шарапова, — сдержанно и спокойно ответил мне он.
Упоминание моей собственной фамилии его голосом резануло по ушам.
— Даша тоже спешит, Ягелев, — едко передразнила Артёма я, и раздражённо дёрнула щекой. — Поговорите как-нибудь в следующий раз. Скажем — через годик-другой, ты будешь свободен?
Не знаю, как ему удавалось держаться особняком перед моими комментариями. Скажу без утайки: на месте самого Артёма я бы уже давно двинула самой себе как следует, но Ягелев продолжал интеллигентно проглатывать каждое моё слово, совершенно никак на них не реагируя.
Зато, на сей раз, от реакции не воздержалась Даша. Она больно ущипнула меня вбок, и вновь улыбнулась однокласснику:
— Тём, нам и вправду пора, Наталия Владимировна будет ругаться. Мы итак задержались. Поговорим позже.
С этими словами, она мягко оттолкнула меня вбок, поднимаясь наверх. Без лишних слов, Ягелев подвинулся, уступая ей место и провожая удаляющуюся девушку взглядом, а затем вновь молча обернулся на меня.
— Через го-од… — почти одними губами сладко пропела я, проносясь мимо его уха, и тоже скрылась в толпе школьников.
В классе было тихо как в гробу, и только стук настенных часов и редкое клацанье ногтей Наталии Владимировны по компьютерной клавиатуре нарушали молчание. Пока классная руководительница выставляла оценки за минувший урок, мы с Дашей методично раскрашивали плакат для предстоящих соревнований, тихонько разговаривая о своём.
— Всё это меня начинает напрягать, — тихо начала вдруг Даша. — Я всё могу понять, я ему нравлюсь и всё такое, но в последнее время Артём стал слишком уж…
— Навязчивым? — хмыкнула я. — Да уж, прицепился, как лишайник.
— Да, — подхватила подруга. — И по началу, это было даже мило: шоколадки, открытки, записки с сердечками на парте и сообщения со смайликом в конце. Но я ведь сразу сказала ему о том, что никаких чувств не испытываю. И он ясно мне ответил, что всё понял. Так с чего вдруг Артёму снова потребовалось ходить за мной?
— А просто послать его куда подальше ты не пробовала? — усмехнулась я, не отрываясь от раскрашивания плаката фломастерами. — Обычно, это самый действенный способ. Меня он ещё ни разу не подводил.
— Не могу я, — устало вздохнула Даша. — Посылать людей, особенно тех, кто тебя любит — неправильно. Я бы не хотела, чтобы меня послали.
— А преследовать девчонок, которые тебя терпеть не могут — надо думать, просто замечательно! — всплеснула я руками.
Даша промолчала, прекрасно понимая, что я права, но, по-видимому, так и не найдя, что мне ответить. Она очерчивала текст на ватмане разноцветными линиями, бездумно подрисовывала к картинкам тени и чёрточки, а глаза её, тем временем, глядели в пустоту. Украдкой я поглядывала на неё и видела беспокойство на лице подруги, но не знала, чем ей помочь.
Всё же, при всей моей любви к детской беззаботности Даши, был у этого один существенный недостаток — в силу своей широкой душевной доброты она совершенно не умела отказывать. И сколько бы я не твердила подруге о том, что не следует открываться малознакомым людям и во всех нужно видеть потенциальную опасность, для Даши все вокруг — напротив— были потенциальными друзьями. Вот уж неудивительно, что когда по уши влюблённый в свою одноклассницу аж с лета прошлого года добрый и искренний Артём, наконец, попытался с ней подружиться — наивная Алексеева не заподозрила ни малейшего подвоха. Она спокойно разговаривала с Ягелевым на переменах, когда тот подходил к ней и затевал беседу о тракторах и квантовой физике. Улыбаясь, любезничала с ним и даже позволяла садиться рядом с собой в столовке, слушала его и что-то рассказывала сама.
— Это невероятно, он словно знает обо мне всё! — восторгалась Даша, когда мы вместе шли домой из школы. — Все мои интересы, вкусы и предпочтения! И мы с ним, оказывается, так похожи!
— Да уж, класс… — равнодушно тянула я в ответ.
Каким-то образом он нашёл все её социальные сети и стал написывать целыми днями, особенно тогда, когда Даша заболевала и не приходила в школу. Они стали проводить друг с другом всё больше времени, и очень скоро я была вытеснена из окружения лучшей подруги, словно старая ржавая шестерёнка.
Ситуация накалялась с каждым днём, я злилась и ревновала подругу к новоиспечённому приятелю. Очень скоро она и сама как будто стала замечать мою злость и негодование, и в какой-то момент их общение с Артёмом резко куда-то пропало. Они перестали болтать на каждой перемене, обедать вместе в столовке и гулять по школьному двору. Я хотела было выдохнуть и эгоистично обрадоваться распаду этого странного, совершенно нелепого союза, но поспешила: едва только оборвав общение с Ягелевым, моя лучшая подруга будто и не думала вновь заговаривать со мной.
За нашей партой мы сидели молча, в столовке давились неловкой тишиной, и даже домой она предпочитала уходить без меня. Любые мои попытки заговорить с лучшей подругой заканчивались напряжённым молчанием, в лучшем случае — она могла лишь отвернуть взгляд и ответить холодное «понятно». Я всё никак не могла понять, что же происходит, пока однажды, стоя у доски, не заметила, сидящего за второй партой Ягелева. Как дурачок, он радостно улыбался в экран своего телефона и увлечённо строчил кому-то сообщение. С любопытством я перевела взгляд на последнюю парту, за которой сидели мы с Дашей. Какого же было моё возмущение, когда я увидела, что та время от времени поднимает жужжащий от уведомлений смартфон, что-то печатает в нём и вновь откладывает на край стола. Лицо её при этом не пропускало никаких эмоций и оставалось неизменно равнодушным.
«Вот же стерва! — подумала тогда я. — Переписывается со своим дружком и думает, что я не замечу!»
Последней каплей стал день, когда Даша в очередной раз без объяснений отказалась идти домой вместе со мной. Алексеева который день уже сидела во внутреннем дворике школы, укрывшись вместе с рюкзаком в тени карниза крыши спортивного зала. Ледяной ноябрьский ветер трепал её куртку, и, вся съёжившись от холода, она сидела так, чтобы из окон школьных этажей её не было видно.
Я появилась в дверях трудового класса, ведущих на улицу, и сначала Даша меня даже не заметила.
— От меня прячешься? — равнодушно произнесла я, глядя на неё исподлобья и стараясь скрыть в голосе раздражение.
Даша вздрогнула и перевела на меня испуганные голубые глаза.
— Можешь не отвечать, — вздохнула я, устало опершись одной рукой о дверной косяк. — И ничего мне не объяснять. То, что я не отличница, как некоторые — ещё не значит, что я глупая.
Я сделала несколько размеренных шагов по направлению к Даше, очерчивая подошвой осенних сапог круги по песчаной дорожке. Взгляд мой был устремлён на землю, в то время как Даша следила за мной, не отрываясь ни на секунду. С каждым моим шагом она всё сильнее вжималась в спинку скамьи.
— Да, я может, не пишу все контрольные на «отлично», — монотонно продолжала я. — Не езжу на олимпиады и не разбираюсь в квантовой физике, да и в целом не такой я интересный собеседник, чтобы переписываться со мной даже на уроках…
Я поравнялась со скамьёй и одним рывком плюхнулась рядом с Дашей, едва не придавив собой её рюкзак. Алексеева вздрогнула и отпрянула в сторону, прижав к своей груди портфель и смущённо отводя взгляд прочь. Я помолчала мгновение, а затем повернула голову на подругу и произнесла негромко, но очень вкрадчиво:
— Но я хотя бы не предаю тех, кто мне дорог и кому дорога я.
Алексеева, испуганно съёжившись, осторожно подняла на меня голову. Я смотрела на подругу с нескрываемой обидой в глазах.
— Или я тебе уже не так дорога? — дёрнула я бровью. — Нашёлся кто-то дороже?
Даша молчала. Обняв руками портфель и вжавшись боком в холодные стены здания, она устремила потупленный взгляд в землю и ничего не отвечала. Осенний ветер трепал ветви высоких школьных берёз, на головы нам сыпались последние жёлтые листки. Крики школьников, несущихся с уроков домой, уже давно стихли. А значит, мы остались одни.
Я взглянула на экран телефона. Часы показали без пяти четыре.
— Пойдём домой, — устало вздохнула я, подняв голову к небу и прикрыв глаза. — Поздно уже. Мне вечером на тренировку.
— Иди без меня, — подала жалобный голос сидящая ко мне спиной Даша. — Я потом пойду.
Тут уже я не выдержала и подскочила со скамьи на ноги. Гнев одним толчком разлился от моего сердца к кончикам пальцев, кольнул в живот и окрасил кожу. Я побагровела от злости, до скрипа стиснула зубы и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Снова «потом»?! — закричала я. — Снова «без меня»?!
Даша резко подскочила на ноги и в панике попыталась меня успокоить.
— Ася, тихо! Не кричи! — взмолилась она, боязливо оглядываясь по сторонам.
— Ну конечно, чего бы мне кричать! — взревела я и стала размахивать руками так, что едва не ударила Дашу по голове. — Моя лучшая подруга всего лишь променяла меня на какого-то учительского подпевалу! Нашла себе, так сказать, напарника по разуму!
— Ася, пожалуйста, успокойся!
Даша в панике бегала вокруг меня, пыталась взять за плечи, но я с остервенением отбрасывала от себя её руки.
— Это тебе надо успокоиться, предательница! — зло прошипела ей я, глядя в самые глаза, сразу после того как Даша в очередной раз получила по пальцам. — Если ты больше не хочешь со мной общаться, то так и скажи! Зачем меня игнорировать?!
Я закинула на плечо рюкзак и, вновь оттолкнув от себя подругу, собралась было уходить, как вдруг голос Даши, оставшейся позади, дрогнул и сорвался на слёзы:
— Да не предавала я тебя!
— Ягелеву будешь это рассказывать! — не оборачиваясь, бросила я.
— Просто дай мне всё объяснить!
Разум требовал от меня идти дальше, не оборачиваться, не задерживаться, знать, в конце концов, себе цену. Голос собственного достоинства велел не вестись на глупые отмазки. Забыть о том, что между нами с Дашей вообще что-то было, оставить и переступить. Но сердце…
Сердце скулило о том, то нужно остаться. Оно верило что то, что всё это — одно большое недоразумение, и что нужно остановиться и выслушать. В конце концов, ведь все совершают ошибки, а те, кто их не совершают — нагло об этом  врут, притом — не только окружающим, но и сами себе. 
Я остановилась. Медленно развернулась, закатывая глаза и делая вид, что мне совершенно всё равно, взглянула на трясущуюся от холода и страха Дашу.
— Ну? — скептически дёрнула бровью я. — Объясняй. Только не думай, что я поведусь на обыкновенное «ты просто всё не так поняла».
«Господи, хоть бы я просто всё не так поняла!» — умоляюще пронеслось у меня в голове. Лицо же моё при этом оставалось абсолютно безразличным.
— Ася, я… — схватилась за голову Алексеева. — Я понимаю, я поступила неправильно…
— Я бы даже сказала «ужасно», — перебила её я. — А ещё «подло» и «цинично».
Даша виновато поджала губы.
— Я осознаю, как это выглядит со стороны, — пролепетала она. — Выглядит так, будто я променяла лучшую подругу на парня, но всё совсем…
— Ну да, всё именно так и выглядит, — саркастически подметила я. — А как ты догадалась?
— Если ты продолжишь меня перебивать, то я никогда не договорю до конца!! — завопила вдруг Даша, да так, что голос её едва не превратился в свист.
Я замолчала, выжидающе глядя на подругу.
— Спасибо, — выдохнула, наконец, она, и сдвинула брови. — Мы с Артёмом и вправду хорошо общались. Он оказался очень милым и интересным человеком, много рассказывал, мы постоянно что-то обсуждали, переписывались… а потом он стал вести себя странно.
Даша съёжилась и заробела. Мой яростный пыл резко начал угасать, и я понемногу стала приходить в себя.
— Странно? — сперва я не поняла, к чему она клонит.
Глядя подруге в глаза, я видела в них смятение и робкую боязнь сказать чего-то лишнего. Чего-то, за что придётся нести ответственность им обоим, а быть может — даже и мне.
Даша всё молчала.
— Говори же, — решительно потребовала я.
Алексеева мялась ещё какое-то время, а я терпеливо ждала. Наконец, она молвила:
— Мы с ним отлично общались, но… как друзья, понимаешь?
«Отлично понимаю» — язвительным тоном подумалось мне.
— И всё было хорошо до тех пор, пока однажды он не позвал меня после уроков за школу и не…
Она с силой выдохнула и отвернулась, обняв саму себя руками.
— В общем, он признался мне в любви.
Где-то глубоко на подсознательном уровне я догадывалась о таком исходе событий, но виду не подала. Слегка нахмурившись, я попыталась заглянуть стоящей ко мне спиной подруге в лицо.
— А ты? — голос мой звучал обеспокоенно, и уже совсем не грубо, как прежде.
— Что я?! — не оборачиваясь, немного даже сердито Даша тряхнула головой. — Я растерялась. Долго мялась, стеснялась, не знала, что ему ответить. В конце концов, взяла себя в руки и сказала, что он для меня — просто друг, и я не могу и не хочу быть с ним.
— А потом?
— А потом он стал таким навязчивым, что спасу от него не было нигде! — я не видела, но по голосу слышала, как она хмурится. — На переменах, в столовой, за школой, у туалета — он преследовал меня повсюду! Я попыталась прекратить общение совсем, но всё без толку: он даже на уроках умудряется мне писать!
Меня словно током обдало.
— Так вот оно что… — произнесла я, ошеломлённо прокручивая в голове недавние события, которые после слов Даши, надо заметить, заиграли совершенно новыми красками. — А я-то думала… я думала, что ты…
— Забыла о тебе?
Она стояла напротив, в нескольких шагах от меня. Сжавшись всем телом от холода, она смотрела куда-то вниз, стыдливо уводя взгляд, и волосы её подхватывал на лету ледяной ветер. Вдруг Даша стала медленно поворачиваться в мою сторону, всё ещё сжимая себя за плечи. Только сейчас она, наконец, взглянула мне в глаза.
— Никогда, — почти прошептала она. — Никогда я о тебе не забывала.
— Тогда почему? — я и сама знала, что ответа не последует, но зачем-то спросила. Быть может, я спрашивала вовсе даже не Дашу. Может, я спрашивала саму себя.
Губы Даши вздрогнули, глаза наполнились слезами, и она повесила голову, закрыв лицо руками. В два шага я оказалась рядом с ней, сгребла подругу в охапку, прижала её к себе всем телом и закрыла этого маленького невинного ребёнка собой от всего мира, что мог ей навредить.
— Да почему ты сразу мне не сказала? — почти плача от жалости и отчаяния, простонала я, гладя подругу по голове и раскачиваясь с ней из стороны в сторону, словно убаюкивая. — Я никогда не простила бы себе, если б потеряла тебя!
— Прости меня! — скулила Даша мне в грудную клетку. — Я на самом деле отодвинула свою лучшую подругу на второй план, и я это признаю! Но это получилось не со зла! Этот идиот заполонил собой всё свободное пространство! Я даже пряталась здесь не от тебя, а от Ягелева, чтобы он не увязался за мной следом до самого дома! А потом, когда я, наконец, опомнилась и поняла, как обидела тебя, мне сделалось так стыдно! Мне было так совестно даже в глаза тебе смотреть, не то, что разговаривать. Пожалуйста, прости меня, я так виновата!
— Ты невиновата… — тихо шептала я ей в макушку. — Такое могло произойти с кем угодно. Тебе нужно было сразу обо всём мне рассказать. Ты ведь знаешь, как дорога мне.
Даша продолжала всхлипывать мне в толстовку, а я успокаивала бедняжку, прижимая её к себе всё крепче. И стало мне на душе тогда вдруг так тревожно, глаза мои забегали, и сердце замерло, когда я увидела его — стоящего вдалеке и наблюдавшего за нами, с маленьким букетом школьных цветов в одной руке и портфелем в другой. Он стоял очень далеко, но я отчётливо понимала, как нехорошо он на нас смотрит. Взгляд его разъедал нас словно кислотой, и тогда-то я впервые подумала: добром это дело не кончится.

— Подай красный маркер, пожалуйста.
Спокойный сосредоточенный голос Даши выдернул меня из омута воспоминаний, и я вновь оказалась в нашем стареньком классе, наедине со своей лучшей подругой, классухой и стенд-газетой. Всё также раздражающе, средь полной тишины, тикали настенные часы, и красные ногти Наталии Владимировны клацали по клавиатуре.
— Эй, ты чего? — заметила моё смятение Даша.
Я резко дёрнула локтём, едва не столкнув маркер на пол, но вовремя успела подхватить его налету. Фломастер прокрутил несколько «сальто» в воздухе, неуклюже приземлился в мои ладони, и я дрожащими руками протянула его Даше.
— Н-ничего, — буркнула я в ответ. — Так, вспомнилось.
— Ничего не понимаю, — негодовала у компьютера классная руководительница. — На кнопку жму, и ничего не происходит. Чёрт бы побрал эти электронные дневники с их нововведениями! Почему он ничего не распечатывает?!
— А вы стукните по принтеру, как следует, — усмехнулась Даша. — Вдруг поможет? У меня папа с телевизором постоянно так делает.
— Да этой рухляди уже ничего не поможет! — раздосадованная учительница и вправду пару раз несильно шлёпнула принтер ладонью, но ничего не произошло. — О, видали? Ну, великолепно просто…
Я потихоньку вошла в рабочий ритм и вновь принялась вырисовывать цветы в углу ватмана, пока Даша старательно выводила спортивные кричалки аккуратным ровным почерком. Классуха ещё немного повозилась со старой школьной техникой, но, в конце концов, и это ей надоело, и Наталия Владимировна устало обмякла в учительском кресле.
— Бесполезно, — измученно процедила она. — Не хочу я ничего печатать. Пусть директриса сама разбирается со своей волокитой. Я устала.
— Берегите себя, Наталия Владимировна, — не отрываясь от газеты, протянула я, и, кажется, учительница не расслышала в моём голосе нотки сарказма. — Не перенапрягайтесь так сильно.
— Ой, Настюшка, молчи, — махнула рукой классуха. — «Не перенапрягаться» — это точно не про нашу школу. Ты бы видела, сколько мне ещё отчётов заполнять.
«Настюшка» резанула по уху не только мне: мы с Дашей переглянулись, украдкой одарив друг друга ошеломлённым взглядом, но, тут же, Алексеева вновь погрузилась с головой в работу.
— Не называйте меня так, — пренебрежительно процедила я почти себе под нос. — Меня Асей все давно зовут.
— Ладно тебе, — вновь отмахнулась Наталия Владимировна. — Последние дни вас вижу, сжалься над старой учительницей. Вот-вот экзамены сдадите — и поминай, как звали, извините уж за каламбур. А я ведь вас с четвертого класса ещё во-от такими помню! Ты вот, Ася, помнишь, как в пятом классе Клавдия Птолемея  «пельменем» назвала?
Даша вдруг прыснула, не в силах сдержать издевательский смешок. Она тыкала в меня указательным пальцем, пока лицо моё выказывало высшее математическое негодование.
— А ты, Дашуня, — продолжила Наталия Владимировна. — В четвертом классе грызла ручку, а у неё стержень надломился, и весь рот тебе чернилами измазал! Ты помнишь?
Остатки смеха Алексеевой завершились неловким стоном гласной «э». Улыбка слетела с лица Даши, как только я передразнивающе рассмеялась ей в ответ, указывая на подругу пальцем.
— Очень смешно, — равнодушно процедила она и вернулась к работе.
— Эх, школьные годы чудесные… — мечтательно протянула Наталия Владимировна, откинувшись на спинку своего кресла и заламывая руки за голову. — Как же летит время. И вы вот теперь совсем взрослые. Ещё чуть-чуть — и самостоятельная жизнь.
— Да уж, скорей бы, — недовольно пробурчала я.
— А ты так время не гони! — классуха качнулась на сиденье и принялась потягиваться. — Всё ещё успеется. Ещё скучать по школе будете.
Мы с Дашей вдруг остановились, переглянулись друг на друга не многозначительно и ответили училке хором:
— Вот ещё.
— Будете-будете, — уверяла нас Наталия Владимировна. — И уроки ещё вспомните, и одноклассников, и пирожки из школьной столовой…
— О, это те самые, которыми я траванулась вначале года, и у меня неделю живот болел? — радостно улыбаясь, подняла руку Даша.
— Не-ет, — подыгрывая, протянула я, и мы с подругой вновь встретились взглядами.  — Это те, об которые Козырев зуб сломал!
Обе мы рассмеялась, а раздосадованная учительница шикнула на нас.
— Так, девочки! — Наталия Владимировна нахмурилась, подавшись вперёд и опершись сложенными в «замочек» руками о стол. — Учитель в классе, в конце-то концов! Тем более, ну не так уж всё и плохо…
— Ага, не считая гнилого линолеума в каждом классе, — бросила я.
— И неровных парт, на которых писать — всё равно, что по сельским дорогам ездить! — добавила Даша.
Мы вновь рассмеялись, а Наталия Владимировна одарила нас неодобрительным взглядом.
— Господи, скорей бы вы уже выпустились, — мрачно протянула она, подперев щеку кулаком. — Ещё одного года в вашем классе я не переживу.
— Вот-вот, — давясь смехом, я потрясла маркером в воздухе. — Это уже больше похоже на правду, без этих ваших «с дружбою, с книгою» . Давайте уже признаем, что в школьном времени нет ничего романтичного. Это просто девять-одиннадцать лет строгого режима, от звонка до звонка, в одном помещении с кучей чужих людей и горой ненужных знаний, а на выходе — что?
— Что? — не поняла классуха.
— Ничего, — пожала я плечами. — Багаж психических травм и полнейшая апатия ко всему, чему бы то ни было.
— Господи боже, — поморщилась Наталия Владимировна. — Не чуди ты бесплатно. Напридумывали каких-то апатий, депрессий. Слова им теперь не скажи.
— Ну-ну, — нервно дёрнула я бровями и вновь погрузилась в рисование. — Увидимся через десять лет на встрече выпускников, сами во всём убедитесь. Тусовка уставших людей, не знающих, что делать со своей жизнью, чай и тортик — удручающее зрелище.
— Прям уж, — Наталия Владимировна недоверчиво сузила глаза и откинулась на спинку стула. — Можно подумать, что и по одноклассникам ты скучать совсем не будешь.
— Не-а, — не отрываясь от ватмана, почему-то весело отозвалась я.
— Даша, и ты?
Даша задумалась на секунду, вздёрнув носик к потолку, и затем ответила твёрдо и со всей ответственностью:
— Думаю, что тоже всё-таки нет.
— Да что же это такое, — всплеснула руками женщина, да так, что едва не ударилась запястьем о край стола. — Ничего святого в вас нет, словно из пластмассы все сделанные. Вы как замуж-то выходить собираетесь?
Услышав это, мы с подругой почти одновременно вздохнули и закатили глаза.
«О нет, только не снова…» — пронеслось у меня в голове, и, судя по лицу Даши, она подумала точно также.
Выражение лица Наталии Владимировны, тем временем, становилось всё более томным.
— Вот у тебя, Дашуля, — она подпёрла обеими руками подбородок и мечтательно посмотрела на мою подругу. — Тёма Ягелев…
— Наталия Владимировна, даже не начинайте, — сразу оборвала я, но учительница и не думала замолкать.
— А ты помолчи, Ася, я ведь не с тобой разговариваю,— шикнула она в мою сторону и вновь устремила свой заинтересованный педагогический нос в сторону Даши. — Ты мне лучше скажи, Дашуля. Вы ведь с ним такая красивая пара…
— Мы не пара… — смущённо потупила взгляд в парту Алексеева.
— Ну, так а в чём же проблема? — Наталия Владимировна развела руками так, словно речь шла о простых, до боли очевидных истинах, которых мы, нерадивые школьницы,  почему-то не понимали. — Ты посмотри, какой парень за тобой бегает, как он ухаживает! Умный, перспективный, на золотую медаль идёт. Семья у него хорошая. Да во времена моей молодости таких с руками и ногами отрывали, а тут вот он — готовенький! Только возьми —  и твоё!
Я осторожно посмотрела вбок, в сторону лучшей подруги и, ожидаемо, застала её в весьма уязвимом положении: Даша вся съёжилась, скрючилась, как ёжик, стараясь всеми силами и не встречаться взглядом с противной учительницей, добивающей её каждым своим словом. Она с силой сжимала в пальцах руки фломастер и всё никак не решалась продолжить работу над газетой.
Я неуверенно протянула к ней под партой руку, но тут же осеклась: на телефон пришло уведомление.
«Э, чё за игнор?» — увидела я сообщение на экране смартфона и тут же поспешно выключила его.
— А, Даш? — всё никак не унимался голос учительницы. — Ну не молчи. Такой мальчик хороший, а ты носом воротишь. Вот я когда в школе училась…
— Когда вы в школе учились, Наталия Владимировна, — сказала вдруг я, решительно вмешавшись в разговор. — Были совершенно другие времена. Тогда, как известно, и солнце светило ярче, и трава зеленее, и люди добрей были. А сейчас всё совершенно по-другому: ценности поменялись и представления о том, что хорошо, а что плохо — уже совершенно иное.
— Вот этого-то я и боюсь, Ася! — Наталия Владимировна чуть ли не подпрыгивала на месте, продолжая сводить с ума нас обеих своим писклявым голосом и постоянным покачиванием в стуле. — Боюсь того, что ваше поколение, пока ему не разжуешь и на блюдце не положишь, ничего нормально сделать не сможет. Вот мы в вашем возрасте уже и по дому помогали, и дрова кололи, и сами себе платья на выпускной шили. А вы чего? Вы ж ни черта не умеете, всё вечно, вот это вот, ноете! С вами же серьёзно решить ничего не выходит! Выдумали какие-то себе проблемы, отговорки… со скотом и то проще договориться, чем с вашим поколением..
— А вы не пробовали с людьми не как со скотом разговаривать? — тембр моего голоса опускался с каждой фразой всё ниже и ниже, и Даша видела, как сжимаются под партой мои кулаки. — Попробуйте как-нибудь, помогает.
— Ась, не надо, — еле слышно прошептала искоса смотрящая на меня напуганная Даша.
— А хамить старшим — нехорошо, — цокнула в ответ классная руководительница. — Это вот как раз то, о чём я говорила. И все вы такие. Один только у нас Тёма — лучик надежды в тёмном царстве. Какие манеры, какое воспитание!.. Всех бы так воспитывали…
Странный диалог наш так ничем и не увенчался. Годы жарких споров с учителем по ОБЖ, считающим, что девочки должны уметь отличать армейские погоны друг от друга исключительно для того, чтобы удачнее выскочить замуж, научили меня тому, что доказывать что-то преподавателям — бесполезно. Итог, как не крути, всегда будет один: они правы, а мы — потерянное поколение. Исправить людей невозможно, когда они и сами не хотят исправляться, считая всех вокруг тупее себя. И, не смотря на всякие противоречивые слова, неизменным и весьма печальным оставался лишь один факт: больные люди сами воспитали больное поколение, и, оставшись недовольными результатом, обвинили во всём телефоны.
Когда мы с Дашей, наконец, закончили работу над стенд-газетой и хотели уже развернуться восвояси, Наталия Владимировна попросила меня задержаться ненадолго. Она вообразила, что раз мой отец — электрик, значит я, по какой-то странной, неясной мне логике, должна разбираться в принтерах. Уже собравшая вещи Даша сказала, что подождёт меня в коридоре и вышла, оставив меня с учительницей наедине. И пока я мучила провода школьной аппаратуры, поочерёдно вставляя и вынимая их из розетки, Наталия Владимировна продолжала свою долгую возвышенную тираду о жизни, взрослении и традиционных ценностях. Половину из её речи я, к счастью, даже не расслышала, ползая на коленках под учительским столом в поисках нужной кнопки. Когда же я, наконец, её нашла , победно прожала, откуда-то сверху до меня донеслось:
— … и ведь жалеть потом будет. Да, конечно, девочки больше любят плохих парней, но какой бы были они с Тёмой красивой парой… Ася, ну хоть ты ей скажи! Может, тебя послушает. Сил нет смотреть на то, как девчонка такого парня теряет по глупости.
— Наталия Владимировна, — из последних сил прокряхтела я, устало выбираясь из-под стола и отряхивая руки от серой пыли. — А почему бы Даше самой не решать, кого ей отшивать, а кого нет? Что я, нянька ей что ли, в самом деле? Поймите же, что Даша не любит плохих парней. Она просто не любит Ягелева. И она имеет на это право. А он ещё пристал к ней, всё равно что лишай, ну разве это по-человечески? Вот, сейчас, кажется, должно заработать.
Принтер и вправду заработал после того, как я выключила и включила его пару раз. Наталия Владимировна назвала меня гением компьютерной техники, выразила благодарность и отпустила. Я закинула рюкзак себе на плечо и молча вышла из кабинета.
В школьном коридоре уже, конечно, никого не было. Уборщица давно прошлась по полу шваброй, все банкетки стояли ровно, и почти все двери в классные комнаты были закрыты на ключ. За окном светило радостное майское солнышко, чирикали птицы, и на фоне всего этого великолепия, рядом с Дашей, которой я велела ждать меня в коридоре, стоял Артём, прости господи, Ягелев.
Он о чём-то расспрашивал Алексееву, то и дело пытался коснуться её рук, сжимающих у груди рюкзак, но та мягко отстранялась от одноклассника, при каждой его попытке приблизиться, и неловко улыбалась.
— Эй, ты! — глаза мои налились кровью. — Ты что здесь делаешь?! Я же сказала тебе держаться от нас подальше!
Я налетела на одноклассника, оттолкнув его от подруги и чуть не сбив обоих с ног. Артём отпрянул как ошпаренный и крикнул:
— Шарапова, ты в своём уме?!
— Это ты, видно, не в своём! — закричала в ответ я. — Сколько раз тебе ещё повторить, чтобы ты к ней не подходил? Прицепился, репей, хрен отдерёшь!
— А тебе-то что?! — с вызовом в глазах, Ягелев сделал мне шаг на встречу, пока из последних сил Даша пыталась нас разнять. — Не к тебе же прицепился, вот ты и бесишься!
— Что?! — я взревела он ярости и принялась закатывать рукава, уже готовая как следует навалять придурку. — Ты в зеркало себя видел, медалист?!
Я хотела было уже наброситься на Ягелева с кулаками, но Даша схватила меня за плечо, умоляя не делать глупостей.
— Ася, стой! — Алексеева вжалась в мою руку всем телом, и я почувствовала, как она дрожит.  — Артём уже уходит, правда, Артём?
— А ты его не выгораживай! — голос мой надрывался параллельно тому, как я пыталась высвободиться из хватки подруги и двинуть по лицу этому белобрысому пай-мальчику, но Даша держала крепко. — Он тебя преследовать не перестанет, пока я ему парочку конечностей не сломаю!
— «Преследовать»?! — Артём самодовольно усмехнулся, вскинув подбородок вверх. — Ха! Это называется «ухаживать», хотя откуда тебе знать, да? Ты в жизни своей кроме кроссовок и мячей хоть что-нибудь видела?
— Ну, всё, красавчик, ты нарвался, — я клацнула зубами и подалась было вперёд, но Даша изо всех сил утянула меня за предплечье обратно. Я махнула рукой так, что смогла кончиками пальцев шлёпнуть Артёма по плечу, но на этом дело и закончилось. Даша продолжала сдерживать мой пыл своими крепкими объятиями.
Украдкой я видела, как бешено, в панике бегают её глаза, когда она наблюдает за нашей руганью. Даша металась из стороны в сторону, пытаясь утихомирить то меня, то своего воздыхателя. Она и сама не знала, чью сторону занять и что сказать или сделать для того, чтобы всё это прекратилось. В конце концов, когда я в очередной раз крикнула что-то едкое в сторону Ягелева с указанием на его румяные щёки и фарфоровую кожу, Алексеева не выдержала и завизжала, зажмурив глаза и заткнув уши руками:
— Да прекратите вы уже орать, в конце-то концов!
Мы с Артёмом тут же застыли в недоумении, и перевели свои взгляды в её сторону.
Бедняжка стояла между нами, словно меж двух огней. Она вся сжалась, точно готовясь к нападению, и пальцы её с силой впивались в кожу собственной головы, стягивая волосы.
— Как дети малые! — брови её сдвинулись, и Даша жадно глотала воздух ртом, словно задыхалась. На глаза её вот-вот должны были навернуться слёзы страха и отчаяния, голос дрожал. —  У меня нет ни сил, ни желания слушать вашу ругань! Либо решайте вопросы мирно, либо я перестану общаться с вами обоими!
Я поняла, что мы её напугали. В тот же миг мне стало совестно, и пыл мой поиссяк. Артём держался достойнее, как и всегда: стоял, вытянувшись во фрунт, с каким-то отчуждённым взглядом, хотя и с нотками грамотно замаскированного беспокойства. И кажется, он совсем не ощущал себя лишним и не думал убираться прочь.
На наши крики из класса показалась Наталия Владимировна.
— Девочки, вы чего тут устроили?! — строго спросила она нас, едва заметно улыбнувшись Ягелеву. — Вы почему ещё здесь?! Марш домой, иначе я вам живо занятие найду!
— Наталия Владимировна! — захлёбываясь от возмущения, я сделала шаг вперёд, указывая ладонью на Артёма. — Ягелев…
— … уже уходит, — миролюбиво перебила меня Даша. — И мы тоже уходим.
Она схватила меня за руку и потащила за собой к лестнице, ведущей вниз по этажам. Не успев ничего сообразить, я успела лишь коротко оглянуться на оставшихся позади Артёма и старую учительницу. Последним, что я разглядела прежде, чем зелёная стена возникла перед моими глазами — был мягкий жест Наталии Владимировны, заговорчески поманивший к себе Ягелева, и первые его пара шагов ей навстречу.
— Чего он от тебя хотел?! — был первый мой вопрос, едва только мы с Дашей вышли на улицу.
— Какого хрена ты так себя ведешь?! — Алексеева почти прошипела это, отпустив мою руку. — А если бы я тебя не остановила, ты бы и с кулаками на него полезла?!
— Если б потребовалось, то и полезла бы! Чего он хотел?!
— Да какая разница, чего он хотел?! — Даша продолжала кричать, выпучив на меня свои широко раскрытые голубые глаза. — Ты ведёшь себя неадекватно! Хочешь уподобиться его примеру?!
— Ты на чьей вообще стороне?! — каждое слово вылетало из моей глотки, срываясь на визг и хрип. Голова гудела, и я мало соображала, что вообще несла. — Я — твоя подруга, а не он! Я тебя пыталась защитить!
— Не надо меня защищать, Ася! — Даша с силой клацнула челюстью, разве что только слюной меня не обрызгав. — По крайней мере, точно не так! Я не собираюсь принимать ни чью сторону, ни твою, ни его!
— Чего. Он. От тебя. Хотел?! — всё не унималась я.
Даша тяжело выдохнула, и ноздри её раздражённо запыхтели.
— Снова признавался в любви! — крикнула она вновь, но уже тише. — Просил дать ему шанс!
— Ах, ша-анс?! — саркастично всплеснула руками я. — Вот уж действительно, с чего это вдруг мне вести себя неадекватно! А разве вы не выяснили с ним всё ещё полгода назад? Разве он не «просто друг», который понял тебя с первого раза?!
Горячая ненависть, смешанная с острым чувством ревности, бурлила где-то глубоко внутри меня. Даша вдруг резко побледнела, на мгновение брови её подлетели ко лбу. Алексеева хотела что-то сказать, но вместо слов с её губ вылетело лишь два коротких вдоха и выдоха, полных возмущения. В ту же секунду, Даша нахмурилась и, так ничего и не ответив, молча отпихнула меня в сторону, направилась к школьным воротам. В ужасе я поняла, что сказала лишнего.
Я остыла в одно мгновение, осознав, что перегнула палку. Тотчас сорвалась с места, побежала вслед за ней, на ходу прося прощения и обещая, что такого больше не повторится.
— Не нравится мне всё это, — произнесла вдруг тихо Алексеева, когда мы уже двинули домой уличными дворами.
Мы были на полпути к своей улице, когда Даша, наконец, решила со мной заговорить.
— А? — подняла я на неё виноватый взгляд.
Даша шла загруженная, задумчивая. В голове у неё явно путались мысли, и от того, что всё это происходило именно с ней, да ещё и в разгар экзаменов и громкого бракоразводного процесса её родителей, наверняка било по ней с двойной силой.
— Он весь день мне написывал, — тихо продолжала Даша. — А теперь ещё и после уроков подкараулил. Я реально думала, что он всё понял и не будет больше лезть ко мне со своей любовью. Выходит, ты была права, и я на самом деле ни черта не разбираюсь в людях. Прости, что накричала.
— Это ты меня прости, — устало вздохнула я. — Я действительно перегнула, и я больше не буду, если тебя это пугает.
Даша промолчала, и я точно поняла: молчание это означало согласие.
— Однако, такие как Ягелев не понимают с первого раза,— пробубнила я, аккуратно разминая пальцы за спиной. — Они и со второго, и с третьего не понимают. Они думают, что девчонки «ломаются» лишь для того, чтобы привлечь к себе ещё больше внимания.
— Но это бессмысленно! — выпучив глаза, воскликнула Даша. — Какой смысл мне говорить «нет», при этом подразумевая «да»? Только больные так общаются!
— Или те, кто ведёт двойную игру, — хмыкнула я. — Желает подчинять и пользоваться.
— Но я не хочу никем пользоваться, — Алексеева пнула ногой лежащий на дороге камень, и тот улетел куда-то в сторону. — И уж тем более, не хочу, чтобы пользовались мной.
— Пусть только попробует, — заверила её я, почёсывая костяшки пальцев. — Я ему такое равноправие полов устрою, мало не покажется!
Даша мрачно взглянула на меня, и я спохватилась.
— В смысле, поговорю с ним, разумеется! — оправдываясь, залепетала я.
Даша посмотрела на меня ещё раз, и вдруг лицо её просветлело, а рот растянулся в улыбке. Подруга рассмеялась, и я усмехнулась вместе с ней.
— Не бойся, я с тобой, — расслабившись, я тоже улыбнулась и приобняла Алексееву за плечи, крепко прижимая её к себе.  — Я ведь через три дома от тебя живу, помнишь? Ты только скажи, и я выйду! Если для тебя это так важно, то я и пальцем его не трону, но если он…
— Вот этого-то я и боюсь, — вдруг устало перебила меня Даша, опустив голову.
Я опешила и немного растерялась, упустив смысл её слов. Мы остановились, и Алексеева повернулась ко мне лицом, посмотрела в самые глаза и сказала серьёзно:
— Ты выйдешь. Ты разберёшься. Ты меня защитишь, я знаю, ты сможешь. Но что мне делать, когда мы сдадим экзамены и разъедемся? Ведь я не могу всю жизнь прятаться за твою спину.
— Так вот о чём ты… — протянула я, и кое-что в моей голову вдруг же встало на места. — При всей моей ненависти к Ягелеву, не думаю, что он увяжется за тобой до самого Питера.
— Ростова, — вдруг мрачно исправила меня Даша.
— Ростова? — нахмурившись, переспросила я. — Ничего не понимаю, ты ведь мечтала уехать именно в Питер.
— Мечтала, — вздохнула Алексеева и с еле заметной обидой во взгляде глазами проводила пробежавшую мимо бродячую кошку. Она словно всеми силами старалась смотреть куда угодно, но только не на меня. — Но мечты эти, похоже, так мечтами и останутся. Буду поступать поближе к дому, чтобы можно было «следить» за мной и моим «поведением».
Последнюю фразу она произнесла противным, нарочито писклявым голосом, и я поняла, что это была прямая цитата. Мне мигом всё стало ясно.
— Мама? — осведомилась я.
— Да, — сухо ответила Даша.
— Из-за папы? — вновь зачем-то уточнила я, прекрасно зная ответ.
— Да, — всё также сухо молвила подруга.
Мы шли ещё какое-то время молча, прожёвывая в голове остатки минувших событий. Школа, экзамены, навязчивый Ягелев и сводница-учительница. А теперь ещё и это. Даша оставалась хмурой и задумчивой, и я не трогала её лишними расспросами. Мы умели молчать вдвоём, когда разговоров не требовалось, и были безмерно благодарны друг другу за то, что можем общаться даже таким необычным образом — не произнося ни слова.
Мы стояли на пешеходном переходе, в ожидании зелёного сигнала светофора, когда Даша вдруг подняла на меня голову:
— Я вчера выучила новое стихотворение.
— Снова Бродский? — хмыкнула я, устало приподняв уголки губ и глядя под ноги.
Даша кивнула.
— Ты знаешь, его стихи словно помогают мне дышать, — тихо сказала она посреди всего этого шумного дорожного перекрёстка, по которому туда-сюда проезжали старые советские тачки и набитые чернозёмом грузовики. — Они как будто наполняют меня изнутри. Мне становится так тепло всякий раз, как я беру в руки собрание его сочинений. В стихотворной форме рассказывать о том, что окружает и волнует, да ещё такими простыми словами — ведь это не каждому под силу. Он гений.
Я вспомнила свои последние попытки написать сочинение по литературе, закончившиеся чувством безысходности и, в конце концов, смирением. Учительница сказала тогда, устало выдохнув: «Пишу «четыре», «три» в уме, Шарапова. Это тебе подарок на окончание учебного года».
— Да, пожалуй, — учтиво покачала я головой в ответ на Дашины размышления вслух. — И что же ты выучила?
— Прочесть? — слегка печально, она посмотрела на меня со стороны, продолжая нервно покусывать губы.  Ей было неловко, но, в конце концов, Даша знала, что я соглашусь.
И я согласилась. Всё время соглашалась.
— Я всегда твердил, что судьба — игра, — начала Даша, внимательно глядя вперёд, перед собой, когда мы перешли дорогу. Она спрятала руки в карманы, и отсчитывала стихотворной строчкой каждый свой неторопливый шаг. — Что зачем нам рыба, раз есть икра. Что готический стиль победит, как школа. Как способность торчать, избежав укола.
Я взглянула на неё вновь, слегка наклонив голову. На свою старую добрую Дашу, любящую стихи и ненавидящую математику. Хрупкую, женственную, наивную и очень-очень добрую Дашу, которую я знала с детства. Она была мне, пожалуй, куда ближе собственной семьи, и даже она сама это знала. Мой собственный, настоящий лучик света в тёмном царстве этого провинциального городка. Она читала мне Бродского, пока я шла рядом и думала о том, что во всей моей недолгой жизни если мне по-настоящему и везло, то только в тот день, когда я с ней познакомилась.
— Я сижу у окна, — продолжала Даша, с каждым словом всё больше оттягивая паузы и понижая голос. — За окном — осина. Я любил немногих.
Она замолчала на мгновение, и сердце моё сжалось.
— Однако — сильно.
Даша опустила взгляд на каменистую дорогу, как всегда, почему-то, боясь смотреть на мою реакцию.
— Красиво, — сказала я, наконец. Сказала очень тихо, под стать её негромкому тону.
— Это не полностью, — Даша дёрнула плечами и откинула свои растрёпанные каштановые волосы за спину. — Только первое четверостишие. Остальное не успела.
— Успеешь, — заверила её я. — Полно времени ещё. Люблю, как ты читаешь.
Даша вдруг усмехнулась, и на лице её вновь заиграла уставшая улыбка. С любопытством я поинтересовалась, чего это она вдруг, и тогда подруга ответила:
— Забавно. Я хорошо запоминаю текст, читаю стихи. Умею решать уравнения через формулу дискриминанта, знаю все климатические пояса и как вести себя при пожаре. Но я совсем не могу постоять за себя. Я восхищаюсь Бродским, которому за словом в карман лезть не приходилось, а сама не умею говорить даже простого слова «нет». Думаю о чувствах кого угодно, но только не себя самой. Дома я, может, и смелая, да такая, что за мой длинный язык меня ссылают учиться в город поближе, чтобы я была «под присмотром». Но стоит мне выйти за порог и столкнуться на улице с людьми — всё. Оцепенение и паника.
— Ты чего-то боишься? — на всякий случай спросила я, заранее зная ответ.
Сначала Даша ничего не ответила, словно проглотив несколько реплик и так и не раскрыв мне чего-то, что вертелось у неё в мыслях. Затем, медленно покачала головой, словно в такт какой-то навязчивой мелодии, заевшей где-то на подсознании.
— Боюсь людей, — ответила она, наконец. — И в особенности — тех, кто не понимает слово «нет». Чёрт его знает, что им может взбрести в голову. И хуже того то, что я и сама не могу сказать ничего, кроме «да». Я боюсь обидеть, но обидеть меня никто не боится. Не знаю, что мне делать, как с этим жить.
Я боялась что-то отвечать, заранее понимая, что любой мой ответ может звучать чересчур банально или попросту неуместно. Я проводила Дашу до самой калитки, обняла её и в очередной раз пообещала, что всё будет хорошо, сама уже в том неуверенная. Оставшиеся до дома две минуты я шла в полной тишине, не воспользовавшись даже наушниками, думала над словами подруги. И ведь действительно: я привыкла защищать её, во всём помогать и поддерживать, прикрывать собой. Я без сомнений могу заявить о том, что готова на всё ради хорошистки Даши Алексеевой из 11 «А», но не делаю ли я тем самым собственной подруге медвежью услугу? Я не знаю, и никогда не узнаю, что же всё-таки правильнее: поддерживать и защищать, или всё-таки оставить человека в покое и дать ему свои прожить эмоции, чтобы он пару раз обжёгся и научился самостоятельно зализывать эти раны? Боюсь, что смотреть на это мне попросту не позволила бы совесть, да и, в конце концов, эта дружба не имела бы никакого смысла.
;
24 мая, воскресенье

Погода перестала баловать наш маленький городок солнечными лучами, и в этот день небо стало пасмурным и серым, точно кто-то сильно провинился и ему должно быть стыдно и безрадостно. Моя дружная меланхоличная семья собралась внизу, в гостиной, за просмотром боевика на новом телевизоре, который отец привез сегодня аж с соседнего района. Как всегда это происходило в выходные, готовить что-либо маме было неохота, и она просто разрешила моему младшему братику объесться мороженым и лечь спать попозже. За просмотр семейного кино меня, конечно, тоже позвали. Но на душе лежал какой-то тянущий груз унылой усталости, и я отказалась, поднявшись на второй этаж и проследовав в свою комнату сразу после тренировки и душа. Состояние — тоскливое, безрадостное. Такое же, как у всех членов моей семьи: неразговорчивого папы, вечно уставшей ото всего мамы и, под стать им, рассеянного братца.
 Меня клонило в сон, но стоило припасть к подушке, как голос разума и энергия в теле требовали заняться чем-нибудь полезным. Я вставала с заправленной постели, проходила пару метров по комнате и вновь валилась с ног от непонятной усталости. Ложилась на кровать — и всё повторялось по новой.
После косметического ремонта, превратившего старый чердак в жилое помещение, комната эта утратила былую прелесть. Папа переклеил обои, положил новый чистый паркет и даже установил мне над компьютерным столом кондиционер. Все старые вещи, книги, игрушки и прочий хлам мама раздала соседям, что-то пришлось выбросить. Куда же делся главный предмет трепета моего сердца и души — дедушкино охотничье ружьё — я так и не узнала, да и узнавать почему-то, смысла не видела. От былой загадочной атмосферы этой запретной для меня территории не осталось ни следа, особенно — с тех пор, как я здесь поселилась. Правду говорят — запретный плод теряет свою сладость, едва только оказывается в руках.
Я лежала на своей маленькой двуспальной кровати, смотря в низкий потолок, обклеенный плакатами, наклейками и звездочками, светящимися в темноте. Тускло светила жёлтая настольная лампа, шторы были задёрнуты, а с первого этажа доносились звуки включенного фильма.
Мои родители нечасто баловали меня своим вниманием. Вечно занятой на работе отец приходил лишь под вечер, загруженная домашними хлопотами мама и вовсе просила её не трогать. И мне, наверное, не в чем было их винить, потому что я особо ни в чём не нуждалась.
«Руки, ноги целы,  — говорили учителя. — Все живы, сыты, здоровы. Чего вам ещё нужно?»
Даже рождение брата никак не скрасило наших однообразных семейных будней. Напротив — времени друг с другом мы стали проводить ещё меньше, а пропасть молчания и недопониманий становилась всё больше. Когда я училась в средних классах, домой, наконец, провели интернет, и я открыла для себя безграничную веб-паутину с огромным количеством информации и людей, жаждущих дискуссий. В компьютере я могла сидеть до посинения, часами листая ленты, читая новости и переписываясь с кем-то в комментариях.
Время шло, информации в интернете появлялось всё больше, и она становилась всё противоречивее. Нескончаемые новости и несправедливостях и сломанных судьбах, чьих-то смертях и стычках, пропаганда и нетерпимость, вечные скандалы и кибербуллинг . Новостные форумы, обсуждения и ролики об очередных инфо-поводах воспитали меня вместо родителей. Я выросла с острым осознанием того, как всё вокруг меня неправильно и несправедливо. Хотелось что-то делать, менять мир к лучшему, влипнуть в какое-нибудь невероятное, может даже идиотское приключение. Но стоило мне оторваться от экрана компьютера и оглядеться по сторонам, как я тут же вспоминала о том, где и среди кого я живу: в тихом спокойном городке, в котором никогда ничего не происходит. И людям здесь, по большому счёту, всегда и на всё плевать.
Мысль об этом удручала и демотивировала. Руки опускались, и мне уже ничего не хотелось делать: ни читать, ни развиваться, ни даже выходить из собственной комнаты. От смирения меня спас человек, чьего имени и внешности я никогда не знала, но общалась с ним почти каждый день, на протяжении вот уже нескольких месяцев.
Звякнуло уведомление. Лениво подняв голову, я взглянула на экран телефона и поняла, что мне вновь поступило сообщение с вопросом о том, как у меня дела и где я пропадаю. С размаху я плюхнулась в сиденье компьютерного кресла и, схватившись руками за край стола, притянула сама себя к монитору и клавиатуре с мышкой. Открыла чат, вновь встретилась взглядом с текстом:
«— Хай. Как дела? Э, чё за игнор? Не пишешь ничего, ты там померла что ли?»
Я усмехнулась и застучала пальцами по шумной клавиатуре, иронично печатая:
«— Если бы. Учёба доконала, тренировки, экзамены. Когда это уже закончится?..»
Несколько секунд я ждала ответа, и, наконец, получила его:
«— Крепись, лол . У меня тоже сессия, препод все мозги проел своими отработками»
«— Меньше надо было прогуливать, тогда, может, и отрабатывать не пришлось бы» — усмехнувшись сама себе под нос, ответила я.
«— Не умничай, — ответили мне. — У меня были более важные дела»
«— Какие? Играть в «Доту» ?»
В интернете у него был ник «Бартоломью_Робертс», в честь известного британского пирата, но на аватарке, почему-то, — фото Курта Кобейна. Мы познакомились полгода назад на форуме, поцапались в комментариях, споря о равноправии и чьих-то правах. В моменте, перешли в личные сообщения и стали переписываться, сохраняя анонимность. Я знала, что он — студент-программист, подрабатывающий на своих навыках и знаниях тёмных уголков интернета, а ему было известно лишь то, что я заканчиваю одиннадцатый класс и занимаюсь спортом.
Что-то глубоко внутри подсказывало мне, что общение это не предвещало ничего хорошего. Причём ещё с того самого дня, когда он безо всякого труда скинул мне в личку  моё же школьное видео с забега трёхлетней давности, которое я держала у себя на странице под закрытым доступом.  Я догадывалась о том, что Бартоломью_Робертс зарабатывает себе на чипсы и банку энергетика не самыми легальными способами, но переписка с ним настолько увлекла меня в обсуждение всего на свете, что я махнула на эту возможную опасность рукой.
С анонимом из интернета мы обсуждали книги, фильмы, скидывали друг другу новости и приколы, бесконечно спорили и подкалывали друг друга. Каким-то образом, мы стали таким стабильно существующим пазлом в жизни друг друга, что Бартоломью_Робертс даже назвал меня своим другом. Я чувствовала его присутствие и участие в своей жизни, и вместе с этим гордилась тем, что мы не знали о личной жизни друг друга почти ничего конкретного. Он словно был для меня той самой книжкой, которую на всякий случай берёшь с собой в долгую поездку: не то, чтобы прям обязательно, но пусть будет, на случай если разрядится телефон.
«— Пошла ты, игры — это круто!» — ответил Бартоломью_Робертс и кинул стикер с человечком, закатывающим глаза.
Я усмехнулась, считая его до абсурдности смешным болваном.
«— Мне бы столько свободного времени, сколько у тебя, чел, — написала я скучающе. — Я бы, может, тоже в игрушки играла»
«— Зависть — смертный грех, бейба» — надменно ответил аноним. — «Тем более в столь юном возрасте»
«— Вообще-то мне уже есть восемнадцать, учёный»
«— Точно, тебе же неделю назад исполнилось. И какого быть старым разваливающимся поленом?»
«— Понятия не имею, я ведь не ты»
«— Ха-ха-а. Смешно.»
Я и сама усмехнулась, довольная тем, как ловко мне удалось его подколоть.
«— И почему я только с тобой общаюсь? — будто сам себе задал вопрос Бартоломью_Робертс. — Ты же просто невыносима»
«Всегда пожалуйста, — самодовольно ответила я. — А если что-то не устраивает, можешь в реале найти себе брата по разуму, я не настаиваю»
«— Кстати об этом, как там твоя подруга? Цветёт и пахнет?»
«— Да, — вспомнила вдруг я. — У неё как раз тоже скоро день рождения. Ума не приложу, что ей подарить»
«— Подари ей какую-нибудь очередную книжку о проблеме влияния патриархата на современное общество, не ошибёшься, — каждое второе сообщение анонима так и пылало едким кислотным сарказмом. — А то что, только я этот бред каждый день слушать должен?»
«— Тебе бы стоило подарить чувство юмора, придурок, — снисходительно подняв брови, напечатала я. — Но пока ограничусь лишь томиком сочинений Бродского»
 «— Бродский?!» — удивился аноним. — Ха-ха, так она из «этих»?»
«— Каких ещё «этих»?..» — нахмурившись, переспросила я.
«— Ну, «не таких как все». Прочтут два стишка, и типа шарят. Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…»
«— Шаришь тут только ты у себя в штанах рукой, пока мамка не видит, — с негодованием застрочила я. — А Даша…»
Поймав вдруг саму себя на чрезмерных откровениях, я стёрла последнюю строчку и переписала её заново:
«— А она на самом деле в этом разбирается. И если ты ничего, кроме «не выходи из комнаты…» больше запомнить не способен, то мне удивительно, как ты на программиста вообще выучился!»
«— Воу-воу, расслабься, систер, я же просто пошутил. Ну да, туплю чутка, могу себе позволить. Так просвети меня, неграмотного, мать милосердия» — в конец сообщения он поставил подмигивающий смайлик.
Я ничего не ответила. Какое-то время просто недоверчиво пялилась в монитор, сложив руки в «замочек» и слегка подёргивая щекой. Бартоломью_Робертс будто почувствовал мою обиду, и торопливо застрочил:
«— Ладно-ладно, я тупой, а ты умная. Скинь что-нибудь почитать, и будем в расчете»
Я вспомнила стихотворение, которое Даша читала мне вчера по дороге домой. Голос её эхом пронёсся в моей голове обрывками фраз, и я поспешно забила в интернете: «Я всегда знал, что жизнь — игра».
«—  Красиво, — написал аноним через пару минут молчания. — Но очень грустно. Не люблю грустные финалы, от них остаётся гадкое послевкусие»
«— Зато реалистично, — заметила я. — Есть над чем задуматься»
«— Я в интернет не думать захожу, а расслабиться, — Бартоломью_Робертс отвечал мне только текстом, но почему-то я осознанно видела у себя в голове его ленивую улыбку, выглядывающую из-под тёмного капюшона. Слышала, как он чавкает, растягивая каждый гласный слог, и без конца зевает. — Мне реализма в жизни вполне хватает»
Он немного помолчал, словно ожидая моего ответа, но вскоре сам перевёл тему:
«— Что будешь сегодня делать?»
«— Не знаю, еще не…» — начала печатать я, но внезапно пришедшее от Даши сообщение вдруг отвлекло меня от переписки с анонимом.
«— Чёртов Ягелев меня достал!»  — звякнуло уведомление на телефоне.
Я отстранилась от экрана компьютера и взяла его в руки, пристально рассматривая сообщение.
«— Я всё понимаю, но это не лезет уже ни в какие рамки, — Даша писала быстро, несколькими короткими сообщениями, словно очень злилась и пыталась как можно скорее выплеснуть эмоции. — Сама посмотри!»
Следующим сообщением Даша переслала мне собственную переписку с Артёмом, судя по дате — совсем свежую.
«—Так куда собираешься поступать?» — спрашивал он, не забыв при этом поставить в конце предложения «улыбающуюся» скобочку.
«— В Ростов, скорее всего» — нехотя отвечала Даша. Я поняла это по количеству времени, прошедшему прежде, чем она вообще что-что написала своему собеседнику.
«— Да, Ростов — хороший город, — согласился тот. — Тоже туда поступать буду. Ну что, квартиру будем вместе снимать?»
Сразу после этого сообщения последовало несколько омерзительно смеющихся смайликов, и мне стало не по себе.
«— Ой, я перепутала, — почти мгновенно ответила ему Даша. — Я не в Ростов буду поступать, а в Краснодар. Подальше от дома и всё такое»
«— Ну, в Краснодаре тоже неплохой институт, — похоже, без капли какой-либо совести или чувства внутреннего такта продолжал Артём. — Значит, туда поеду. Буду делать тебе утренний кофе перед учёбой»
От последнего предложения мне сделалось так мерзко, что я не сдержала скривленного отвращения на лице. Сама не знаю, от чего меня воротило больше: от жути преследования или от этого слащавого слога, вдобавок пропитанного такой нелепой Ягелевской самоуверенностью.
«— Что он несет, господи, — быстро напечатала я. — Какой ещё кофе? Он там со своей золотой медалью совсем мозгами тронулся?»
«— Не знаю, чем он там тронулся, — продолжала строчить подруга. — Но лично я, похоже, начинаю сходить с ума. Либо у меня паранойя, либо он меня взломал»
В голове моей возник временный диссонанс. Только что я переписывалась со своим интернет-другом. Программистом, который, как было мне известно, вполне разбирался во взломах чужих аккаунтов, и даже однажды продемонстрировал мне свои навыки. И тут — мне пишет моя лучшая подруга, подозревающая, что её, кажется, пасут.
«— Кто «он»? — на всякий случай уточнила я. — Кто тебя взломал?»
«— Этот придурок, Ягелев, кто ещё?» — двумя сообщениями ответила Даша.
Я тряхнула головой и почему-то выдохнула. Однако секундное непонятно откуда взявшееся облегчение тут же обернулось вновь нарастающим напряжением. У меня появились новые вопросы.
«— Подожди, с чего ты это взяла?» — обеспокоенно спросила я снова.
Быстро и обрывисто, словно в панике, Даша застрочила мне сообщения, одно за другим:
«— Я переписывалась с папой о новом кафе, которое недавно на площади открыли. Сказала, что хочу сходить туда. Через минуту Артём написал мне, позвал сходить туда вместе»
На какое-то время я даже успокоилась.
«—Перестань себя накручивать, — принялась печать ответное сообщение я. — Это просто совпадение. О новом кафе весь город говорит, а этот безнадёжный романтик просто пытается пригласить тебя на свидание, как и сто раз до этого»
Не прошло и минуты, как Даша написала:
«— Да? А как тогда он о моей любимой музыкальной группе узнал?»
«— Чего?» — снова не поняла я.
«— Я искала билеты на их концерт в июне, и он снова написал мне, спросил, не хочу ли я сходить на выступление вместе с ним»
«— «Нервы» ? — покачивая головой, спросила я. — Да вся школа знает, что ты сохнешь по их песням с девятого класса. Это уж точно не эксклюзив»
«— А сериал?! — к большому сожалению, я не видела лица Даши, но по огромному потоку коротких сообщений, сыпавшихся на мой телефон градом, поняла, что та начинает злиться. — Я начала смотреть сериал, тот самый, который запретили недавно. Угадай, что тут же решил поинтересоваться, на какой я, мать его, серии сейчас?! Он не спрашивал, смотрела ли я, он сказал это как факт!»
Даша была где-то на грани между яростью и отчаянием, но почему-то я точно была уверена в том, что она надумывает себе лишнего. Да, может Артём и навязчивый подлиза, но не до такой же степени, чтобы взламывать её компьютер? К тому же, он совсем не разбирается в технике,  и телефон у него старый — весь побитый и расцарапанный. Умел бы он делать нечто подобное — уж точно в деньгах не нуждался бы.
«— Дашунь, пожалуйста, успокойся, — попыталась поддержать подругу я. — Это всё — просто глупые совпадения. Ягелев не мог взломать твою страницу, это просто исключено. Почему бы тебе его просто не заблокировать?»
«— Он — наш одноклассник, — напомнила Шарапова. — К тому же, у меня нет доказательств, и если я действительно ошибаюсь — то получится, что я «бросила» человека в «чёрный список» просто так. В любом, меня всё это жутко тревожит»
«— Постарайся не думать о нём, — советы мои были не полезнее фразы «не паникуйте при пожаре», но я старалась, как могла. — Посмотри фильм, отвлекись. Завтра — последний день учёбы. Скоро сдадим экзамены, и ты его больше никогда не увидишь»
Какое-то время она ничего мне не отвечала, однако иконка аватара ясно давала понять, что Даша здесь, в чате, и никуда не вышла. Она словно сидела по ту сторону экрана, нервно пялясь в переписку и покусывая губы, хрустя костяшками пальцев. Я тоже сверлила взглядом наш чат, не решаясь выйти и бросить её здесь одну. Хотела написать что-нибудь, дабы сгладить это неловкое затишье, но так и не нашлась что именно.
«— Скажи, Ась,» — написала она вдруг, и вновь замолчала на некоторое время.
Я слегка напряглась. Неуверенно напечатала в ответ:
«—Да?»
«— Нам ведь нечего друг от друга скрывать?» — уже через мгновение читала я голосом Даши.
«— Конечно нет,  — торопливо застрочила я, своим уверенным слогом пытаясь успокоить подругу. Как хорошо, что в этот миг она не видела, как сильно я покраснела, как запылал у меня лоб и затряслись в нервном тике пальцы. — С чего бы мне… ну… нам скрывать что-то друг от друга?»
«— Мне ведь не нужно ни о чём беспокоиться?» — задала она вопрос, и от него мне стало только хуже.
«— Разумеется. Это просто стресс от учёбы, — бегло напечатала я. — Всё будет хорошо»
«— Наверное, ты права, — ответила Даша после некоторого молчания. — Это просто паранойя. Я совсем свихнусь скоро от этих экзаменов, нужно отдохнуть»
Мне было неприятно врать, и всё же я была не до конца честна с ней, и мысль об этом была не слишком приятной для того, чтобы держать её в голове. Ещё полгода назад, едва только познакомившись со странным анонимом в интернете, я — как настоящая подруга — первым делом рассказала о нём Даше. Сперва она никак не отреагировала на информацию о моём новом знакомом. И лишь после того, как до чёртиков удивлённая я поведала подруге о том, как Бартоломью_Робертс сам скинул мне видео из моего личного архива, доступа к которому совершенно точно иметь не мог, Даша напряглась.
В течение целого дня она читала мне лекции о моей беспечности и безответственности, упрекала в том, что я учу её никому не доверять, а сама общаюсь с каким-то подозрительным челом из интернета, у которого, к тому же, ник известнейшего разбойника Нового времени, а на аватарке — рок-звезда восьмидесятых, вынесшая себе мозги при помощи ружья. Алексеева взяла с меня обещание, что я оборву это странное знакомство, удалю переписку у нас обоих и больше никогда не буду связываться с «той самой» стороной интернета. И я, конечно, нехотя согласилась. При этом, мысленно я зажимала на пальцах «крестики», уверенная , что пока я не сообщаю анониму никаких личных данных — бояться мне нечего.
Мы с Дашей переписывались ещё некоторое время, обсуждали её предстоящий день рождения. Когда диалог, наконец, сошёл на «нет», я вновь подняла взгляд к монитору компьютера и в ужасе обнаружила семь пропущенных сообщений от Бартоломью_Робертса. Оказывается, я не закрыла с ним диалога, и все его новые и новые сообщения автоматически помечались как прочитанные, пока я была увлечена перепиской с Дашей.
«—Что будешь сегодня делать?»
«—Э-эй»
«—Ау, ты тут?»
«—Куда пропала?»
«—Понятно всё, поматросила и бросила»
«—Не очень-то и хотелось»
Крайним сообщением он отправил мне обиженный смайлик.
Я накинулась на клавиатуру и принялась с бешеной скоростью печатать ответ:
«— Чёрт, прости, пожалуйста, мне написали и я отвлеклась»
Аноним ответил почти сразу:
«— Проехали, я и сам занят был. Так какие планы?»
Я замолчала на некоторое время, слегка отстранившись от экрана компьютера, и хорошенько задумалась. Слова Даши не шли у меня из головы, и хоть рациональная часть моих мозгов и понимала, что всё, что расписала мне подруга — не более, чем тревожный надуманный бред, всё-таки где-то глубоко внутри я беспокоилась: не случилось ли чего на самом деле?
Я сидела за компьютерным столом, откинувшись на спинку стула и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Пальцами отбивала по деревянной поверхности какой-то непонятный ритм, который, не задумываясь, сочиняла на ходу.
«Нет, не может такого быть, — размышляла я. — Ягелев — хакер? Бред»
Аноним вновь дал о себе знать новым сообщением:
«— Ау? Куда опять пропала?»
«Я только проверю, — подумала я. — Просто убежусь в том, что всё это — неправда, и буду спать спокойно. А заодно, и Даша»
Я вновь пододвинулась к клавиатуре и принялась быстро печатать:
«— Слушай, ты ведь программист, верно?»
Бартоломью_Робертс прочёл сообщение, но ответил не сразу.
«— Ну, вроде того» — написал он через какое-то время.
«— Хакерством занимаешься, я точно помню, ты говорил» — не унималась я.
«— Эй, малышка, не спеши, — ответил аноним торопливо. — У маленьких школьниц заказы я не беру. Не то, чтобы я тебе не доверял, но правила есть правила, так что извини»
«— Да погоди ты со своими правилами, — резко перебила я его сообщение своим. — Мне нужен совет»
«— Тебе? Совет?!» — я не видела его лица и даже понятия не имела, как он выглядит, но отчётливо чувствовала, как на этом моменте он рассмеялся.
«— Да, это очень важно»
«— Обычно за совет я тоже беру денежку, подруга, — начал он, и я закатила было глаза, но после второго сообщения тут же смягчилась: — Но ты у меня никогда ни о чём не просила. Так и быть, будем считать, что это эксклюзивная для тебя акция: первый вопрос — бесплатно. Валяй»
Я размяла затёкшие пальцы и принялась объяснять Бортоломью_Робертсу ситуацию, стараясь не называть имён и говорить общими фразами:
«— У моей подруги есть проблемка. Она подозревает, что её действия на разных сайтах отслеживаются и сообщаются третьим лицам. Такое возможно?»
«— Её сталкерят  что ли?» — переспросил аноним.
Я засомневалась немного, а затем ответила:
«— Может быть. Так как? Это возможно?»
Аноним вновь замолчал ненадолго, по-видимому, обдумывая полученную информацию, и через пару минут ответил ясно и развёрнуто:
«— Вполне возможно. Если у неё на компьютере заражение вирусом, программа собирает информацию обо всех действиях, выполненных на том или ином сайте, к примеру — пароли, а затем отправляет заказчику, то есть сталкеру. Найти вирус вряд ли у вас получится, но можно переустановить операционную систему и поменять везде пароли, тогда может сработать»
Так много непонятных заумных слов я не слышала даже на уроке физики, о чём решила незамедлительно сообщить своему интернет-собеседнику:
«— Чел, я ни слова не поняла. Можно по-русски и короче?»
«— Комп пусть переустановит, — ответил аноним, не забыв добавить в конце смеющиеся смайлики. — И с интернета поменьше всякой ерунды скачивает, чтобы сталкеры не мерещились»
Мы ещё немного пообщались, обсудили новый ролик моего любимого блогера, и я, наконец, решила спуститься на первый этаж, чтобы перекусить. За окном по-прежнему было пасмурно, грязные серые тучи закрывали собой солнце, и всё на улице казалось мрачным и безрадостным. Моя семья по-прежнему сидела в гостиной, собравшись на диване и уставившись в новенький телевизор, равнодушно наблюдала за происходящим на экране.
— Ася, там, в холодильнике стоит окрошка, — не отрываясь от монитора почти безэмоционально крикнула мне мама.
— Фу, окрошка… — с отвращением протянул братик, всё также глядя в монитор.
И только папа ничего не отвечал, а лишь негромко похрапывал, откинув голову на спинку дивана.
В холодильнике и вправду оказалась целая кастрюля окрошки. Налив себе в тарелку пару половников, я с удовольствием её съела. Параллельно я не переставала думать о последних событиях, какое-то странное тревожное чувство не оставляло меня в покое. Что-то точно было не так, но я не могла понять, что именно.
«Похоже, общение с Дашей на меня сильно влияет, — подумала я. — Я тоже становлюсь нервной. Нужно успокоиться»
И стоило мне подумать об этом, как мой телефон резко стало разрывать от уведомлений. Испугавшись, я чуть не уронила на пол ложку, но чудом успела подхватить её в воздухе и торопливо бросить в тарелку. Брызги от окрошки обдали мою футболку, испачкав её, а я схватила телефон и поняла: снова пишет Даша.
«— Ася, это катастрофа, — вновь торопливо, на панике застрочила подруга. — Он только что был здесь»
Я поперхнулась.
«— Кто «он»? — мигом ответила я. — И где — «здесь»?»
«— Да Ягелев!! — сплошным потоком, сообщения сыпались одно за другим.  — Он пришёл к моему дому и полчаса тёрся возле ворот»
Я похолодела от тревоги. Выпучив глаза и прикрыв разинутый рот рукой, я откинулась на спинку стула, на время отведя взгляд от экрана телефона.
«—Что?!  — почти в бешенстве написала я. — Зачем? Чего он хотел?!»
«— Он написал, — продолжала строчить Даша. — Сказал, что стоит у моего дома, принёс мне какой-то подарок. Зачем и в честь чего — я сама не знаю»
«— Ты выходила к нему?»
«— С ума сошла? Конечно нет! Я велела ему уходить, сказала, что он меня пугает, и я ни за что к нему не выйду. Откуда он вообще узнал мой адрес?! Он следил за нами?»
«— У тебя дома кто-нибудь есть?»
«— Папа всё ещё в командировке. Дома только мама, но она тоже скоро уедет»
«— Твоя мама прогнала его?»
«— Нет, — последние её сообщения окончательно сбили меня с толку. — Всё намного хуже»
Ягелев и впрямь пришёл к самому дому Даши, с букетом полевых цветов и подарочным пакетиком в руке. Должно быть, Артём незаметно выследил, как мы с ней возвращаемся домой после школы, и произошло то, чего она так боялась Алексеева: он на самом деле узнал её адрес. Артём простоял на месте какое-то время, уговаривая предмет своего воздыхания выйти, пока с другой стороны забора сделать то же самое Дашу уговаривала её собственная мать.
— Ну ты посмотри, как он за тобой ухаживает! — не унималась она, наворачивая круги вокруг дочери, сидящей за обеденным столом и закрывшей голову руками, точно прячась от невидимых ударов. — Такой хороший мальчик, а ты ломаешься. Такие парни на дороге не валяются!
— К большому сожалению… — пробубнила себе под нос Даша.
— Ну что ты, я не понимаю, — мать резко приземлилась на стул прямо напротив Даши и попыталась взглянуть дочери с лицо. — Хочешь, чтобы было как у других? Всю жизнь одна и даже помочь некому?
— А может, я не хочу, чтобы мне кто-то помогал! — взревела вдруг Даша.
Резко убрав руки от лица, она вскочила на ноги и заметалась по комнате, зло топая по деревянному полу.
— Почему обязательно должен быть кто-то, кто непременно меня защитит и от всего убережёт?! — глаза её метали молнии, руки сжались в кулаки. — Почему я должна стоять за чьей-то спиной и ждать, когда меня спасут или вступятся?! Я хочу сама иметь голос, хочу уметь говорить «нет», хочу, чтобы с моим мнением считались, и никто не лез туда, куда его не просят! Разве я не могу быть самостоятельной?!
— Можешь, — кивнула слегка обескураженная мама. — Но это очень трудно, пойми. Ведь гораздо проще, когда рядом есть тот, кто подстрахует, поможет…
— А если в один момент его рядом не окажется?! — Даша остановилась посреди комнаты и взглянула на мать так, что той стало не по себе. — Вдруг он будет на работе, у любовницы, в командировке или вообще — уедет в Ставрополь, поступать в институт! Кто тогда мне поможет? Кто меня подстрахует?!
Мать молчала. Ещё немного постояв на месте, в полнейшей тишине, вся красная и взмокшая от крика, Даша резким движением отодвинула стул и вновь села за стол. Волосы её были взъерошены, губы поджаты. Мать смотрела на неё какое-то время, не решаясь что-то сказать, а затем тихо произнесла:
— Глупая ты, Даша. Я тебя учу-учу, и всё без толку. Пригласи этого Артёма на день рождения, я с ним хоть пообщаюсь.
— Иди! — Даша резко вытянула руку, указывая на выход. — Иди, общайся! Только сделай так, чтобы он перестал меня преследовать! Как ты не понимаешь, что я не хочу такой любви! Я не хочу быть  с тем, кто меня не слышит и не считается с моими личными границами! Я не хочу быть с ним! Не хочу! Не хочу! Я не хочу быть с Ягелевым!
Еще полминуты мать Даши смотрела на дочь, слегка наклонив голову набок и наивно моргая, а затем вдруг спросила:
— Да почему? Ты ведь даже не пробовала…
«— Сошлись на том, что я просто маленькая и глупая, — закончила свой рассказ Даша, писала она много, торопливо, с кучей опечаток и почти без знаков препинания. — А она взрослая, прожила жизнь и знает, как лучше. И всякое такое»
Я сидела обескураженная, не зная, что ответить.
«Что-то это уже за гранью идеи о том, что Ягелев — безобидный дурачок, воспитанный по принципу «раз влюбился — добейся». Он точно не тот, кем кажется» — думала я, пока Даша ждала моего ответа.
«— Он ушёл?» — торопливо спросила я после сиюминутных раздумий.
«— К счастью — да, — ответила она. — Видимо, устал ждать того, чего никогда не произойдёт. Но мне что-то всё ещё не по себе. Мама скоро уедет в клуб, и я останусь дома одна. Где гарантии, что он не явится снова?»
«Гарантий нет» — подумала я, не в силах не согласиться с очевидным.
Остаток вечера я провела в полном одиночестве, в своей комнате на втором этаже. За окном совсем стемнело и зажглись два фонаря — единственные на всю нашу улицу. После разговора с Дашей мне стало гадко на душе, я предложила ей встретиться, но она отказалась, сославшись на то, что ей нужно готовиться к экзаменам. Моя семья давно легла спать, на первом этаже было темно и пусто, и только в моей комнате горел приглушённый свет настольной лампы. В поисках занятия, я слонялась по помещению, разглядывала фотографии в рамках, корешки старых отцовских книг, часть из который стояли у меня в шкафу. Пол под моими ногами противно скрипел, но я так была погружена в собственные мысли, что решительно этого не замечала.
«Противный маленький городок, — думала я, водя пальцами по персидскому ковру, висящему на стене над диваном. — И люди противные. Никто ничем не интересуется, ни к чему не стремится. Одни только разговоры о чужой личной жизни, кто и кому там что должен. Интересно, какого это — жить там, где люди читают книги, а не мораль? Ходят по музеям и выставкам, а не по дворам друг друга? Какого это — общаться с такими людьми вживую, а не только в интернете?
Взгляд мой пал на нашу совместную с Дашей фотографию, стоящую в рамочке в деревянном шкафу, за стеклом.  На ней мы вместе стояли на вручении аттестатов за девятый класс, улыбались в камеру и радостно сжимали в руках свои первые документы об образовании. Оценки с них были средние, цвет обложек — пурпурно-фиолетовый. Нас фотографировала мама Даши, восхищённо бегая туда-сюда в поисках лучшего ракурса, пока моя мама стояла позади неё, вся заспанная и уставшая от воспитания моего новоиспечённого братика.
— Ой, девчонки, какие же вы красивые! — суетилась Дашина мама. — В одиннадцатом классе на вручении аттестатов снова такую фотографию сделаем! Посмотрим, как вы изменитесь за эти два года!
За два года мы почти не изменились, и только больше захотели поскорее уехать из своего посёлка городского типа куда-нибудь, где на улице, по крайней мере, больше двух мигающих жёлтым светом фонарей. А куда именно переезжать и на кого идти учиться — уже было не столь важно.
«— Ты знаешь, я тоже не семи пядей во лбу, — писала я Бартоломью_Робертсу зимой, после того как вернулась от репетитора. — И я не самый умный человек в этом городе. Но я чувствую, что пока я здесь, среди этих людей — ничего точно не изменится. Моя собственная семья меня раздражает. Бесхребетный отец, мать с затянувшейся послеродовой депрессией… Мой брат уже перенял их поведение, ещё немного — и я тоже стану такой. Я уже становлюсь такой: мне совсем ничего не хочется, а если и хочется — не получается. Я устала от этой бесконечной апатии»
«— Ты думаешь, если переедешь в другой город совсем одна и начнёшь там всё заново, то все твои проблемы решатся?» — спросил меня  скептически настроенный аноним.
Я подумала немного, а затем ответила:
«— Не все, но хотя бы часть. Я на это надеюсь»
«— Это не так работает, подруга, — тут же напечатал Бартоломью_Робертс. — Уйдут одни проблемы — появятся другие. Мой тебе совет, как человеку, который заканчивает колледж: не спеши взрослеть, потому что взрослая жизнь — полное дерьмо»
Даша часто повторяла о том, как она не хочет взрослеть. Она давно и страстно мечтала о самостоятельной жизни в Питере, но после того, как выяснилось, что её отец насовсем переезжает жить именно в северную столицу страны, о хоть каком-то счастливом будущем пришлось навсегда забыть. И тем не менее, с каждым днём мы были всё ближе и ближе к тому самому дню, когда все разъедутся и детство действительно закончится. Подобно женщинам, боящимся страшной цифры «тридцать», она боялась цифры «восемнадцать», и число это вот-вот должно было настигнуть Алексееву в её собственный день рождения. Мысль об этом беспокоила мою подругу. Она не хотела мириться с тем, что это лето для нас с ней будет последним, беззаботное время вот-вот канет в небытие, и теперь нам обеим будет не до игр. Ещё больше она боялась одиночества, потому что одна быть не умела. И здесь — дилемма: остаться за спиной кого-то и дальше бояться каждого шороха, или всё-таки рискнуть, выйти из тени и сказать то, о чём, на самом деле, давно нужно было сказать. Прав был Иосиф Бродский: судьба — игра.
Даша не хотела стоять у кого-то за спиной, но и выходить из-за чужой спины не спешила. С самого детства, во всех дворовых играх подругу защищала я. В школе, когда одноклассницы попытались подколоть её за первые прыщи, одёргивала их тоже я. Везде, где были люди, Алексеева вела себя как забитая овечка. И лишь дома, где, наконец, появлялось хрупкое чувство безопасности, Даша, раскрывалась как личность: шутила, смеялась, злилась, спорила, кричала.
— Тебе нужно перестать быть такой застенчивой, — сказала я ей однажды, и очевиднее этого могло бы быть только замечание о том, что трава — зелёная.
— Может я и не была бы такой застенчивой, если бы меня не преследовал одноклассник, клянущийся мне в вечной любви, — ответила Даша тогда как будто бы в шутку, но в её тихом смешке я уловила нотку грусти. — Был бы рядом папа — было бы куда проще.
Отец Даши всё время пропадал в командировках и редко появлялся дома. Дочь он видел только спящей, с женой разговаривал только на повышенных тонах. В те редкие дни, когда Даша могла проводить с ним хоть немного времени, она, по собственному же признанию, была самым счастливым человеком на земле. Бывая у неё дома, я часто было свидетельницей того, как Алексеева, сорвавшись на внезапный телефонный звонок, выходит из дома. Я проходила на кухню, чтобы налить себе стакан воды, и через окно видела, как Даша стоит на крыльце, припав к фасаду дома, и чуть не плача разговаривает с отцом по телефону.
Она задавала один и тот же вопрос:
«— Пап, а ты когда приедешь?»
И получала один и тот же ответ:
«— Пока не знаю, дочь»
Я легла в постель поздней ночью, продолжая думать о ней. Статус в социальных сетях показывал, что Даша ещё не спит, по-видимому — смотрела тот самый сериал.
«На свежую голову думается легче, — засыпая, размышляла я. — К тому же, завтра — забег. Нужно выспаться»
И с этой идеей сознание моё провалилось в сон. Миражами передо мной неслись размытые картинки, лилово-фиолетовые стены нашего класса, зелёный школьный двор. Эхом, словно откуда-то издалека доносились радостные крики школьников и сигналы машин. О да, я помнила этот день, словно это было сегодня. А между тем, этим странным расплывчатым воспоминаниям, наполненным плеском речной воды и тёплым солнечным светом, уже исполнился целый год.
;
Год назад, 1 июня

— Я не могу, это выше моих сил, — пыхтела Даша, вся красная как рак, и потная до невозможности, пока мы всем классом добирались от школы до автостанции, где нас ждал автобус. — Я сейчас расплавлюсь…
— Охотно верю, — также тяжело ответила я. С отдышкой дела у меня обстояли чуть лучше, чем у Алексеевой, но всё же жаркий южный климат победил годы спортивных тренировок. — Нужно потерпеть ещё немного. Надеюсь, в автобусе будет кондиционер…
Я шла впереди, стараясь не останавливаться и не оборачиваться, но с каждым шагом двигаться становилось всё невыносимее. Солнце пекло так, что со всех нас уже сошло по сто потов. Нагревшиеся на жаре рюкзаки всей своей массой тянули к земле, и от сильного трения ткани о кожу лично у меня безумно чесалась спина.
— Зачем мы только подписались на эту авантюру… — я встала на месте, чтобы перевести дух.
Даша поравнялась со мной и тоже остановилась, щуря глаза и прикрывая лицо ладонью.
— Да ладно тебе, — протянула она, то ли с сарказмом, то ли всерьёз, глядя в спины идущим перед нами одноклассникам. — Активный отдых — это здорово…
— Если поездку в музей самоваров в соседнем селе ты считаешь активным отдыхом, то пожалуй — да, — также устало и саркастично выдохнула я.
Мы замерли на пригорке, щурясь от солнца и вглядываясь вперёд. Тёплый летний ветерок ерошил волосы, макушки подпекал зной.
— Девочки, чего замерли? — раздался откуда-то спереди голос Наталии Владимировны. Она пересчитывала класс по головам, без преувеличения, каждые пять минут. Похоже, на этот раз не досчиталась нас. — Давайте, шевелитесь, а то пешком до музея поедите.
В автобусе было намного прохладнее, и довольная Даша, наконец, выдохнула.
— Проходим, тихо, как мышки! — руководила процессом рассадки по местам классуха. — Давайте, не позорьте меня, взрослые люди! Козырев, куда ты лезешь?! Сними рюкзак, а потом садись! Ты сейчас собьёшь кого-нибудь!
Мы с Дашей уселись в середине салона, и я уступила ей место у окна. Едва приземлившись, Алексеева достала из сумки тетрадку и замахала ей у себя перед лицом.
— Слушай, у тебя есть ещё одна? — завистливо протянула я, смотря на то, как подруга жадно наслаждается лёгким дуновением потока холодного воздуха. — Я сейчас сдохну, честное слово…
Даша коротко кивнула и вновь полезла в сумку, в поисках тетради и для меня. Широкий не застёгнутый карман вывалился наружу, и разом на пол из него попадала половина содержимого Дашиной сумки. Мы поспешно склонились над полом, собирая выпавшие вещи обратно, и среди тетрадок, пенала, кошелька и бутылки воды я неожиданно увидела початую пачку сигарет.
Я взяла её в руку, осторожно подняла голову на подругу и удивлённо посмотрела на неё, молча требуя объяснений. Та испуганно выхватила сигареты у меня из пальцев, засунула её обратно, в сумку, и прошептала тихо:
— Я тебе потом всё объясню.
Мы удобно устроились на сиденьях, касаясь тканей кресел обнажёнными спинами. Почти одновременно подняли на затылок солнечные очки, и устало выдохнули.
— Интересно, как долго всё это продлится… — спросила я словно у самой себя, что есть мочи размахивая полученной тетрадкой у своего лица.
— Брось, неужели тебе совсем неинтересно? — удивлённо вздёрнула брови Алексеева, при этом ни голос, ни выражение лица её не выражали никакого энтузиазма.
— В такую жару мне интересны только кондиционеры, холодный лимонад и сидение дома, — недовольно буркнула я. — Но папа, с высоты своего «космического» жизненного опыта, ясно разъяснил, что я, мол, итак глаза свои давно «продала» компьютеру, пора бы уже и поразвиваться хоть чуть-чуть. И выслушав его, я сделала все необходимые выводы и сразу поменяла своё мнение…
Мы посмотрели друг на друга на мгновение. Уголки губ стали медленно расплываться в улыбки, и мы обе дружно прыснули.
— Так, девочки! — шикнула на нас вездесущая классуха, в очередной раз считающая учеников по головам. — Потише, вы тут не одни! Тьфу ты, сбилась. Два, четыре, шесть…
— Как думаешь, она носит парик? — наклонилась к моему уху Даша, едва только учительница прошагала подальше от нашего кресла.
— Я ей под макушку не заглядывала, но… — лукаво улыбнулась я. — Козырев говорил, что однажды на продленке волосы у неё как-то неестественно съехали набок…
Мы тихонько захихикали.
— Шестнадцать, восемнадцать… одного не хватает. Так, кого не хватает, дети? Кто отстал?
Все принялись озираться по сторонам, в поисках кого-то, за кем не доглядела Наталия Владимировна. Минуту она бегала по салону, судорожно пересчитывая подростков снова и снова под громкий возмущённый кашель водителя автобуса и тихие переговоры учеников.
— Дамочка, ну вы скоро? — в очередной раз закатил глаза старый усатый водитель, походивший на сморщенную картофелину.  — У меня время идёт.
— Да прекратите вы нудить, в конце-то концов! — раздражённо чирикала своим высоким писклявым голосом учительница. — У меня ребёнок пропал, а вам всё одно!
— Ребёнок, цыплёнок… — отстранённо протянул мужчина. — Мне без разницы, у меня написано «Отправление в 12:00», значит — отправляемся, я итак вас долго ждал.
— Что?! — взревела Наталия Владимировна. — Да я!.. Да вы у меня сейчас…
— Наталия Владимировна, извините за опоздание! — раздалось снаружи, и все сразу узнали этот голос.
 — О, нет… — я закатила глаза и устало оперла голову о кулак.
В салон автобуса влетел запыхавшийся Ягелев. Даже взмокший от бега и слегка растрепанный, он всё равно выглядел опрятным и чистым, идеально выглаженным и застёгнутым на все пуговицы. Как всегда, он был одет в прямые тёмные брюки, белую рубашку и обут в явно жаркие для этого сезона кожаные туфли. К воротнику, по обыкновению, пристёгнут маленький красный значок в виде звёздочки, в руке зажат потёртый портфель.
— Ему только красного галстука не хватает, — саркастично усмехнулась я. — И можно сразу на советский плакат, честное пионерское…
Даша слегка прищурилась и приподнялась с кресла, пытаясь разглядеть вошедшего, но я тут же одёрнула её за руку обратно, на место. Ягелев же взъерошил свои русые волосы пальцами, сверкнул голубыми глазами и лучезарно улыбнулся.
— Там на пешеходном переходе бабушке помощь понадобилась, вот я и отстал, — слегка растерянно прикрыл он глаза и почесал затылок. — А до вас докричаться не смог.
Разговоры в салоне утихли. Водитель автобуса одобрительно усмехнулся и поправил клетчатую кепку-восьмиклинку, старая учительница расплылась в умилительной улыбке. Я же дёрнула щекой и повернулась к Даше, высунула язык и указала себе рот двумя пальцами. Подруга бесшумно хихикнула.
— Конечно, Тёмочка, проходи скорее, — засуетилась классуха. — Садись, вон два свободных места. Мы без тебя всё равно не тронулись бы…
— … умом, — тихо добавила я, и на сей раз мы с Дашей не сдержались.
— Так, девочки! — мгновенно среагировала на наш дружный смех Наталия Владимировна, выглянув из-за спинок кресел. — Последнее замечание, потом буду рассаживать! Ведите себя прилично!
Жестом мы пообещали успокоиться, но сами опустились головами вниз, прячась за спинками передних кресел, и продолжили подшучивать над нездоровой симпатией старой учительницы к шестнадцатилетнему отличнику.
Автобус, наконец, тронулся с места, и мы поехали, навстречу знаниям и культурному просвещению. В окнах мелькали пшеничные поля, июньское солнце заливало своим светом дорогу, а высокое голубое небо, наполненное «ватными» облаками, громадным куполом накрывало собой всё это необъятное пространство. Бесконечные поля сменяли друг друга на огромной скорости, пестрели то зелёным, то золотым цветом. А когда мы были уже далеко от своего родного городка, вдалеке, на холмах, показались маленькие белые точки. Со стремительным нашим приближением они становись всё крупнее и понятнее.
— Смотри! — восторженно подскочила на месте Даша, указывая пальцем в окно. — Это ветряки!
Вдалеке медленно крутились вентили гигантских  ветрогенераторов. Своими огромными белыми лопастями, словно крыльями, они резали жаркий знойный воздух, и было их так много в одном месте, что мне невольно подумалось, будто они пасутся здесь стадом, как коровы или овцы. Посреди такой громадной пустоши и бесконечных зелёных холмов, они выглядели, словно невероятных размеров добрые стражи, охраняющие покой этих мест и вежливо кланяющиеся всем проезжающим.
Пассажиры автобуса припали к окнам, с любопытством наблюдая за проносящимися снаружи пейзажами. Даша тоже восторженно глядела на меняющиеся виды, возвышающиеся над землёй белые ветряки, как вдруг радость её стала угасать. Алексеева отстранилась от стекла.
— Эй, ты чего? — спросила я обеспокоенно, тронув подругу за плечо. — Всё нормально?
— Тепловая электростанция… — грустно протянула в ответ тихая Даша и отвела взгляд. — Ветряки напомнили мне о ней.
— Вот чёрт, — выругалась я тихо. — Та самая, на которой работает твой отец?
Даша печально кивнула и почесала кончик носа.
— Мы будем совсем неподалеку,  и я всё равно не смогу его увидеть. Впрочем, как всегда.
Я попыталась приободрить её, стала мягко поглаживать подругу по плечу большим пальцем.
— Всё будет хорошо, — тихо заверила её я. — Твой отец приносит своей работой пользу всей стране. Совсем скоро он приедет, и вы снова увидитесь.
— Не знаю, — пожала плечами Даша. — Они с мамой ссорятся в последнее время, и домой папа заезжает всё реже, а в следующем году и вовсе будет переводиться на север. Ты не переживай, я уже начинаю привыкать к мысли об этом. Да и потом: что толку ныть, если всё равно ничего не поделаешь, ведь так?
— Ты поэтому начала курить, да?.. — я понимающе покачала головой.
Даша ничего не ответила. Лишь слабо улыбнулась мне в глаза, и, невольно, я улыбнулась ей в ответ. Мы вновь, как обычно это делали, крепко обнялись, и я в очередной раз вспомнила о том, как же сильно люблю её.
— Не грусти, — когда мы отстранились друг от друга, я похлопала подругу по плечу. — По крайней мере, мы посмотрим на самовары.
— Точно, — подхватила Алексеева, слегка прищурившись в улыбке. — Я смотрела отзывы в интернете, туда одни бабульки приезжают. Чаи пьют, за столом все вместе сидят, такие довольные. Может, классуха найдёт себе там сестёр по разуму, да забудет про нас на пару часов?
— Нет, — сдавливая смешок, возразила я. — Она с Ягелевым сядет рядом и будет его пирогами да сушками с маком соблазнять. «Тёмочка то, Тёмочка это…»
— Я всегда знала, что Ягелев больше любит пуэр …
Не выдержав, мы снова громко рассмеялись, совсем позабыв о Наталии Владимировне и её предупреждении о последнем замечании.
— Так, сладкая парочка! — выкрикнула учительница, приподнявшись с кресла. — Вы мешаете всему автобусу! Я вас предупреждала! Шарапова, пересаживайся вперёд.
Мы с Дашей резко замолчали.
— Наталия Владимировна, мы больше не будем, честно, — немного испугавшись, подала голос я.
— Конечно, не будете, — серьёзно сказала Наталия Владимировна и нахмурилась. — Потому что сидеть вместе я вам не разрешаю, быстро пересаживайся!
— Да куда я сяду?! — воинственно возразила я, подскочив на месте, пока перепуганная Даша таращила на меня свои большие голубые глаза. — Все же занято! Мы тихо, честное слово!
Но старая классуха была непреклонна. Откуда не возьмись, она возникла прямо рядом с нашим креслом и строго взглянула на меня.
— Я это уже слышала, Шарапова, — продолжила она своим противным писклявым голосом. — Садись вон к Тёмочке, у него свободно.
По телу моему словно прошёлся разряд тока. В панике, я быстро заморгала и буквально почувствовала, как бледнею. Даша, всё ещё сидящая рядом и не спускающая с меня глаз, в ужасе прижала ладонь к приоткрытому рту.
— Наталия Владимировна, — принялась шёпотом уговаривать я учительницу. — Только не к Ягелеву, я вас умоляю. Куда угодно, только не к нему!
— Шарапова, — высокий визжащий голос Наталии Владимировны вдруг резко снизился. Это происходило обычно только в самых крайних случаях: когда спорить в ней становилось не только бесполезно,  но и опасно. — Я по сто раз повторять не буду. Пересаживайся к Артёму, или до музея пойдешь пешком.
Скрепя сердце, я поднялась с места. Хмурая и униженная, поплелась вперёд, к месту, где сидел Ягелев.
«Прости…» — одними губами произнесла Даша, когда я обернулась на неё напоследок.
Я обречённо вздохнула, прекрасно понимая, что ей незачем извиняться. Кроме того, я никогда не отличалась покладистостью и послушанием, мои бесконечные споры с учителями и одноклассниками прямо во время уроков давно сделали меня скандалисткой в глазах преподавателей. И потому — вовсе неудивительно, что со стороны взрослых отношение ко мне, порой, было в каком-то смысле предвзятым.
«На «пять» знает только господь Бог» — иронично усмехнулась я, вспомнив слова учителя по физике.
Я поравнялась с нужными сиденьями. Застала Ягелева расположившимся у окна и заворожено глядящим наружу. Он сидел прямо, не горбясь. На свободном кресле держал портфель, доставшийся ему, похоже, по наследству, судя по его состоянию. Ягелев был повернут ко мне затылком и не заметил моего появления, целиком забывшийся в полевых пейзажах. Тогда мне пришлось тактично сообщить о своём присутствии.
Я громко кашлянула. Еле заметно вздрогнув, Артём обернулся.
— У тебя же тут… свободно? — неловко спросила я, похоже, из вежливости, без понятия, чем же заполнить эту неловкую паузу. — Я присяду?
— Да, конечно, — сдержанно улыбнулся он и аккуратно убрал со свободного сиденья свою сумку.
Я снова кашлянула, на сей раз из-за волнения.
— Спасибо.
Очевидно, не ожидавший моего появления, Ягелев с неприкрытым любопытством наблюдал за  каждым моим действием: за тем, как я усаживаюсь на место, как копаюсь в рюкзаке, вынимаю  наушники и с досадой пытаюсь распутать их. Он и позабыл про природные виды, которыми был так пленён всего минуту назад, и теперь отчаянно пытался заговорить со мной.
— Так красиво за окном, да?.. — сказал он вдруг робко и продолжил выжидающе глядеть на мои руки.
— Да, пожалуй, — сухо ответила я, всё ещё мучаясь с распутыванием проводов и не сводя глаз с наушников.
— Жарко очень, — снова подал голос Ягелев, и я почувствовала, как начинаю закипать от одного только его присутствия рядом с собой.
Я раздражённо повернула на него голову, посмотрела мгновение, поджав губы в немой просьбе замолчать, но вслух сказала:
— Да. Очень.
На сей раз пауза в нашей ни к чему не ведущей светской беседе протянулась немного дольше. Ягелев продолжал сверлить взглядом то, как я перебираю пальцами, параллельно ища нужную песню в телефоне. Похоже, он собирался с мыслями, всё пытался придумать тему для разговора.
— В этом посёлке кстати… — начал было Ягелев свою «шарманку» заново, но я перебила его, резко обернувшись в сторону одноклассника.
— Слушай, — сказала я жёстко, даже собственным тоном давая понять, что не настроена на беседу. — Ничего личного, но я на самом деле торчу здесь с тобой не по собственному желанию, в противном случае — всё ещё сидела бы с лучшей подругой. У меня для тебя просьба, я бы даже сказала — мольба: давай мы не будем делать вид, будто нам есть дело друг до друга, и всю оставшуюся дорогу просто поедем в тишине. Я не мешаю тебе, а ты не мешаешь мне, идёт?
Обескураженный Ягелев ничего не ответил, только нервно вздёрнул уголки губ и отвернулся обратно, к окну.
— Спасибо, — выдохнула я и вернулась к выбору песни.
Ещё некоторое время я потратила на то, чтобы отыскать что-нибудь подходящее. Уселась поудобнее и, наконец, расслабилась и прикрыла глаза. Наушники у меня были неважные, старые. Даже на максимальной громкости звук воспроизводился намного тише, чем хотелось бы, при этом окружающим, вполне вероятно, было слышно, что я там слушаю. Не укрылась тайна моего музыкального вкуса и от назойливого одноклассника.
— «Порнофильмы»? — спросил вдруг голос Ягелева откуда-то справа.
Раздражённо потерев закрытые глаза, я повернулась в его сторону и, вытащив один наушник из уха, переспросила:
— Что, прости?
— Группа «Порнофильмы», — уточнил добродушно улыбающийся Ягелев. — Ты слушаешь их песню сейчас.
С досадой я вспомнила об этой проблемной особенности своих проводов.
— Да, — я снисходительно вздохнула, еле удержавшись от того, чтобы выругаться. — Они самые. Ещё вопросы?
Я хотела было вернуть наушник обратно в ухо, но опешила. Одним нажатием выключила плейлист, развернулась к Артёму и спросила у него удивлённо:
— Ты их знаешь?
Ягелев ностальгически усмехнулся и отвёл взгляд.
— Одна из моих любимых групп.
Я недоверчиво нахмурилась.
— Да неужели? — отложив телефон и наушники в сторону, я сильнее развернулась к однокласснику. — Я думала, ты только русские народные песни слушаешь.
Ягелев снисходительно рассмеялся.
— Ну, зависит от настроения, — улыбнулся он мне. — Но в основном — рок. «Кино» там, «Би-2», «Ария». «Порнофильмы» те же самые. Земфира тоже классная.
— Воу, — вполне сдержанно отреагировала я, хотя где-то глубоко внутри моё представление о личности Ягелева слегка пошатнулось. — По тебе и не скажешь.
— Да я и не часто о подобном говорю, — пожал он плечами. — Так, просто к слову пришлось. Я в детстве хотел в музыкальную школу пойти, просил у родителей гитару.
— Почему не пошёл? — я задала вопрос прежде, чем осознала факт того, что уже две минуты разговариваю с тем, с кем наотрез отказывалась даже рядом сидеть. Это было ровно на две минуты больше, чем я вообще планировала с ним беседовать.
— Папа сказал, что это несерьёзная мечта, — Артём развел руками и почему-то усмехнулся. — Что нужно брать выше. Мама и бабушка сказали тоже самое.
— И на кого в итоге ты собрался поступать? — скептически дёрнула я бровью.
— На инженера.
— А хобби? Я имею ввиду, не обязательно же быть Цоем, чтобы играть на гитаре. Об этом твои родители не подумали?
— Мама говорит, что хобби отвлекают от основной цели, — Артём постукивал пальцами по поверхности своего кожаного портфеля, и время от времени отводил взгляд. — Они с папой архитекторы, знают, о чём говорят.
— Похоже, они тебя очень контролируют, — нахмурилась я, вспомнив о своей меланхоличной семье, интересующейся моей жизнью лишь пару раз в месяц, когда нужно расписаться в дневнике. — Должно быть, с ними тяжело ужиться.
— О, вовсе нет, — спохватился вдруг Артём и живо замахал руками, словно оправдываясь. — Они редко бывают дома, всё время в командировках. В основном я с бабушкой, а она очень хороший человек.
— Так и играй, пока родителей нет дома, в чём проблема? — искренне удивилась я.
Еле заметная тень печали скользнула в глазах Ягелева. Он опустил голову, и удалая богатырская улыбка понемногу стала покидать его лицо.
— Нет, мне нужно готовиться к экзаменам. К тому же, родители правы: музыка — это несерьёзно. Я не могу их подвести.
— Подвести «их»? — переспросила я. — Для кого ты вообще учишься, для себя или для «них»?
Он промолчал, похоже, прекрасно зная ответ на поставленный вопрос, но не в силах его озвучить. Мне стало немного неловко за то, что я спросила, и потому тоже опустила взгляд.
— Грустно, когда люди забивают на свою мечту, — заметила я и осторожно покачала головой.
— Да это и не мечта, — Ягелев всё пытался вернуть на лицо былой оскал, но в этот раз ему это плохо удавалось. — Так, баловство.
— Ты говоришь совсем как взрослый, — я вдруг отчётливо уловила нотки обеспокоенности в собственном голосе. — Мне кажется, что ты слишком много переживаешь о том, как выглядишь со стороны и совсем не думаешь о собственных чувствах.
— «Взрослый» — не всегда значит «плохой». Да и как бы то ни было, это уже совсем неважно, — устало вздохнул Артём, разминая запястья. — В следующем году — поступление, и до того, что там у меня внутри уже точно никому не будет дела. Я могу послушать «Вечно молодой» или «Потерянный рай» в любой момент, когда захочу прожить эти эмоции. Но в обычной жизни показывать их точно не стоит, это отвлекает. Мир жесток, и в нём нельзя допускать ошибок.
— Это тебе отец такое сказал?.. — поражённая его словами, я раскрыла рот.
Ягелев молча кивнул. Обескураженная, даже немного напуганная этой ужасной тирадой, повторенной молодым парнем, очевидно, за собственными родителями, я почувствовала, как холодеют у меня руки.
— Допускать ошибки — это нормально, чел, — только и смогла выдавить из себя я. — И уж тем более — испытывать эмоции, хоть плохие, хоть хорошие.
— Только не для меня, — обречённо пожал плечами Артём. — Гораздо проще жить, когда вместо сердца — камень.
Сразу после этого разговора, Ягелев вдруг неестественно повеселел. Попытался рассказать о местном водохранилище, но больше говорить с ним мне совсем не хотелось. Весь оставшийся путь, до самого посёлка мы проехали в тишине, и на сердце я чувствовала какое-то гадкое послевкусие. Что-то липкое, серое и тревожное там, под грудной клеткой. Даже музыка не смогла вытянуть меня из этого омута странных размышлений.
Мы добрались до пункта назначения часа через полтора. На улице по-прежнему было жарко, а музее самоваров — жутко тесно, да и, что уж таить, очень скучно. Всем классом мы стояли в маленькой деревянной избушке с огромным количеством полок и стоящих повсюду расписных самоваров. Кое-где на стенах висели фотографии уже прошедших чаепитий; за стеклом, в большом советском серванте, была аккуратно расставлена посуда. Зазевавшаяся во время перехода от одного экспоната к другому Даша сделала шаг вперёд и чуть не сбила сидящую на краю стола тряпичную куклу в русском платье, кокошнике, с большими набитыми ватой щеками и ярким неестественным макияжем.
— Смотри-ка, — тихо пихнула меня вбок Алексеева, указывая на куклу. — На мою похожа. Помнишь, ту, в фиолетовом платье? Давно я её не видела, куда она делась интересно…
Наталия Владимировна зло шикнула на нас, всем своим свирепым взглядом веля не мешать экскурсоводу. Хозяин музея, старый седой дедок с усами, уже минут пятнадцать долго и нудно показывал, как правильно подготавливать дрова к растопке самовара, то и дело приговаривая одно и то же, как заведённый: «Вот так вот мы её возьмём… вот так вот мы её… вот так вот….»
Казалось, никому это скучное однообразное зрелище не было интересно, кроме самого седого деда, да Наталии Владимировны, отчаянно конспектирующей каждое его слово в блокнот. Даже товарищ Ягелев хоть и стоял в первых рядах, держался отрешённо, сложив руки на груди и сохраняя спокойствие на лице. Также, должно быть, и по моей физиономии было ясно: думала я лишь о том, как бы бахнуть стакан чего-нибудь холодного, да посидеть спокойно на втором этаже в компьютере, а не заниматься всей вот этой вот ерундой.
Я уже практически порвала себе рот в несдерживаемой зевоте, когда вдруг обнаружила, что Даши, всё это время стоящей чуть позади меня, рядом нет. Я принялась озираться по сторонам в поисках подруги, а когда окончательно убедилась в том, что нигде поблизости Алексеевой нет — заметила позади, в дальней части избушки, выход на задний двор. Я осторожно посмотрела на собравшихся: не отвлекаясь, все внимательно следили за усатым хозяином музея, склонившимся над бедным поленом. Он всё ещё делал на нём зарубки топором и приговаривал монотонно:
— Вот так вот мы её берём, вот так вот мы её…
Тогда, я сделала пару осторожных шагов вдоль стены, попутно оглядываясь на класс и учительницу. Никто не заметил моего тайного бегства, и я успешно выскользнула за открытую дверь.
Даша, как и ожидалось, стояла снаружи. Здесь на небольшом пригорке, открывался великолепный вид на посёлок, необъятное лазурное небо, наполненное воздушными облаками, и множество зелёных деревьев, рассаженных по всей местности. Где-то вдалеке виднелись две высоченные красные трубы, и серое здание, из которого они выходили, обнимало растянувшееся на половину посёлка синее водохранилище.
— Там работает мой папа, — указала пальцем Даша на высокие красные трубы, едва я появилась у неё за спиной. В голосе её как будто совсем не было печали, и фраза эта напоминала скорее детское хвастовство перед сверстниками, нежели жалобную тоску. — Он инженер-энергетик, мастер своего дела.
— Ягелев тоже собирается на инженера идти, — вспомнила вдруг я, тепло улыбнувшись и встав рядом с подругой. — В автобусе рассказал.
— Ого, — удивлённо заморгала Даша. — Вы с ним разговаривали? Я думала, ты терпеть его не можешь.
— Мне не нравится эта его показушная добродетель, — я пожала плечами, опустив руки в карманы, и перевела взгляд на простирающийся вид. — Что уж там у него в голове — не знаю, и мне неинтересно. По крайней мере, вкусы на музыку у него такие же старые, как и его манеры.
Даша чуть слышно рассмеялась и вновь перевела взгляд на красные трубы. Она вглядывалась вдаль, пока тёплый поток воздуха шевелил каштановые волосы, скользил по коже и словно обнимал нас обеих. Я вдохнула полной грудью, откинула голову назад и ощутила всем телом то, как я живу. Ощутила, что я — это я, и я есть на этом свете, стою с дорогим мне человеком на холме за деревянной избушкой. И будто весь мир у нас на ладони, и совсем ничего не страшно.
— Давай убежим? — вдруг повернулась ко мне Даша.
— Что? — не поняла я, обескураженная и удивлённая этим внезапным, непонятным предложением без капли контекста.
Даша смотрела на меня в упор, ожидающая дальнейшей реакции. Ветер ерошил её челку, бил локонами по лицу, но девушка этого не замечала.
— Убежим! — повторила она, с восторгом улыбающаяся под тенью крыши, и схватила меня за руки. — Сбежим с этого склада унылых чайников, пробежим по улицам, к самой ГРЭС ! А вдруг мы увидим папу?
— Даш, ты с ума сошла? — быстро заговорила я, выпучив на неё свой поражённый взгляд. — Да нас ни за что туда не пустят, к тому же — это опасно! Это тебе не ярмарка и не парк развлечений, это блин, электростанция!
Но она продолжала заговорчески настаивать, дёргая меня за руки и чуть ли не прыгая на месте от воодушевления:
— Здесь ужасно скучно! Дурацкие самовары, одноклассники и классуха, которая шикает на нас за любой звук!
— Нас будут искать, родители всыпят по первое число, как только узнают!
— Плевать! Что толку бояться, если жизнь такая короткая? Нам выпал такой шанс побывать хоть где-нибудь, кроме нашего собственного села, и этот город...
Она обвила рукой вид, простирающийся перед нами, и, поражённая происходящим, я потеряла дар речи.
— Весь город прямо перед нами, и мы приехали сюда только для того, чтобы посмотреть на деда, колющего дрова?!
Давно я не видела её такой безбашенной и весёлой. Даша зарядилась силами, что та электростанция, и потому не могла устоять на месте. Она светилась, словно искорка, прыгала на месте, кивала головой. От неё веяло таким бешеным детским восторгом и желанием жить, творить, бежать без оглядки в закатное солнце, что я, конечно, не смогла себя сдержать.
— Побежали! — схватила я её за плечи, и, увидав, мою согласную  улыбку, Даша одним коротким рывком обняла меня.
— Вы чего здесь делаете? — окликнул нас кто-то позади.
От испуга мы обе дёрнулись, но стоило обернуться, как от сердца тут же отлегло: на пороге чёрного входа в музей стоял Ягелев.
— Тебе какое дело? — бросила ему я, машинально прижав Дашу к себе за плечо так, что та еле слышно ойкнула.
Ягелев стоял прямо, в этих своих строгих тёмных брюках, ни на миллиметр не помятой рубашке, с портфелем в одной руке. Он застыл в дверном проёме, смотря на нас со смесью строгости и лёгкого беспокойства.
— Мы уже  к обсуждению посуды подошли, вы всё пропустите, — сказал он так, будто и ему вправду было дело до этой посуды и экскурсии в целом.
— Ягелев, — снисходительно нахмурилась я. — Иди куда шёл, мы сами разберёмся.
— Так не пойдёт, — Артём отрицательно помотал головой и, спустившись, стал приближаться к нам. — Хозяин музея старается для всех нас, к тому же Наталия Влади…
Ягелев не успел договорить, потому что я резко выхватила у него старый потёртый портфель, взяла ничего не понимающую Дашу за руку и вместе мы стремглав помчались прочь от музея самоваров. Обескураженный одноклассник остался стоять позади ещё на пару мгновений, прежде чем понял, что произошло. Тогда и сам он сорвался с места и погнался за нами с криками:
— Шарапова! Отдай! Вы куда?!
— Попробуй, отбери! — крикнула ему вслед я, на ходу показывая язык и хохоча во весь голос.
— Наталия Владимировна будет ругать вас! — продолжал кричать несущийся прямо за нами Ягелев.
— А ты её утешь, у тебя хорошо получается! — весело пропела несущаяся рядом со мной Даша.
Мы бежали по холму вниз, смеясь и прыгая с кочки на кочку, хватали друг друга за локти на поворотах, били распростёртыми руками по мелькающим мимо веткам кустов. Бежали по пустынным летним дорогам, на которых почти не было машин, резко сворачивали на перекрёстках, не глядя проносились мимо пёстрых ворот чужих домов, сменяющих друг друга на каждом шагу. Дома, тропинки, деревья, торговые ларьки и белые покосившиеся бордюры. Высокое небо, воздушные облака, яркое солнце и зелень, зелень, зелень!
Мимо нас спокойно шли прохожие, направляющиеся по своим делам. Взрослая женщина, с авоськой апельсинов, пузатый мужик в синей футболке с логотипом известной партии, весёлые радостные дети, проезжающие на ярких велосипедах прямо по дороге. Мы с Дашей неслись мимо них всех, на нас оглядывались, ругались за шум, усмехались нашей беспечности и махали след.  Бедолага Ягелев всё преследовал нас, не отставая ни на шаг, то и дело крича вслед нравоучения и требуя вернуть ему портфель.
— Сначала догони-и! — кричала ему в ответ я, размахивая в воздухе своим трофеем и дразня одноклассника.
— Догоня-яй! — визжала радостная Даша, улыбаясь во все зубы и жадно хватая ртом дующий ей в лицо ветер.
На очередном перекрёстке Даша резко вывернула нас обеих в сторону, ухватившись за моё предплечние. Мы выбежали прямо на вершину высокого спуска, дорога с которого круто пролегала вниз и вела далеко-далеко, мимо зелёных равнин, тополиных аллей, к гуще шумных деревьев с простирающейся до самого горизонта  синей глади водохранилища. По бокам от нас стояли чужие дома, спрятанные за разноцветными воротами, на ярких клумбах бушевали цветы, насыщенный запах сирени бил в лицо. Прямо у одного из дворов в траве стоял разбрызгиватель, выбрасывающий капли воды в воздух и поливающий ими усеянную оранжевыми бархатцами клумбу. Высоко, в почти безоблачном небе над всем городом возвышался яркий солнечный диск. Он заливал своим тёплым светом всё вокруг, отражался в окнах и стеклянных дверях супермаркетов, весело приветствовал всех, кто был здесь и радовался этому дню вместе с ним.
Мы с Дашей остановились на вершине пригорка, замерли под солнцем, держа друг друга за руки и чуть щуря глаза. Вскинув головы к небу, улыбались и вдыхали воздух полной грудью. Время как будто остановилась, и мы были одни, на вершине этого дорожного спуска, смотрели сквозь маленькую, образованную разбрызгивателем, радугу. Обнимались с миром и любили каждую секунду, которой так отчаянно владели. Мы были так увлечены этим невероятным мгновением, что не заметили, как откуда-то из-за угла вырулил огромный грузовик и с жутким рёвом понёсся на нас.
— Осторожно! — совсем рядом крикнул испуганный голос Ягелева, и парень резко напрыгнул на нас, сбив с ног и повалив в клумбу у соседских ворот.
Втроём мы упали прямо на оранжевые бархатцы, в мягкую сырую землю, а по дороге, прямо по тому месту, где только что мы с Дашей наслаждались моментом, со свистом пролетела грузовая машина.
Мы лежали в тени, на прохладной земле. Над нами возвышались два раскидистых дерева, и листва их прятала нас от солнечных лучей. Соседский разбрызгиватель заливал нас каплями холодной воды, попадал Ягелеву на затылок и нам с Дашей прямо в лицо. Мгновение, все мы были в кучу, на одном месте, в тишине и словно на небольшой паузе. Капли воды щекотали мой нос, и я инстинктивно поморщилась, чуть не чихнув. Ягелев, всё ещё нависающий над нами и закрывающий собой обеих, держался в планке, зажмурив глаза. Вдруг, Даша усмехнулась, тихо кашлянула, а потом резко расхохоталась.
Она вскочила на ноги и весело запрыгала под искусственным дождиком, радуясь каждой его капле. Продолжала смеяться и время от времени останавливалась, чтобы перевести дух от закончившейся пробежки по улицам посёлка.
— Я никогда в жизни так не веселилась! — хлопала она в ладоши и продолжала подпрыгивать на месте. Вся её одежда и руки были в земле, волосы и чёлка растрёпаны. Она смеялась, заливаясь этой прекрасной детской радостью, и не могла остановиться. — Так классно! Только бок болит…
Я осторожно посмотрела на Ягелева, всё ещё нависающего надо мной. Резко возникшее чувство отвращения заставило одним толчком сбросить бесячего одноклассника с себя и приподняться с земли. Я огляделась в поисках подруги, и невольно заулыбалась, наблюдая за тем, как та веселится. Мне тоже было весело, быть может, это и не было видно по мне так, как было видно по Даше, но я точно чувствовала это нежное солнечное чувство эйфории, безрассудством ударившее по голове.
— Вы в своём уме?! — закричал вдруг Ягелев, схватив с земли выроненный мной портфель. — Сбежать от класса, да вы умом тронулись! Наталия Владимировна всех по головам считает каждые пять минут, да она нам эти же самые головы и оторвёт, когда обнаружит, что нас нет!
— Ну и что, — совершенно спокойно ответила я, отряхивая одежду и поднимаясь на ноги, пока,  где-то позади, продолжала прыгать под каплями разбрызгивателя радостная Даша. — Подумаешь — отошли на пару метров от музея, чего переживать-то?
— Пару метров?! — взревел Артём, и я поймала себя на мысли о том, что впервые в жизни вижу его таким напуганным. — Да мы за несколько улиц от него, не меньше! Как мы будем возвращаться назад, мы ведь даже не знаем, где мы!!
— Не мы, дорогой мой Ягелев, — наконец, отряхнув штанину влажных летних брюк, сказала я и ударила одноклассника рукой по плечу. — А ты. Даша знает этот город как свои пять пальцев, и в проводнике не нуждается.
— Да, у меня здесь па-апа р-рабо-отает! — пропела Алексеева и несколько раз прыгнула вокруг собственной оси.
— Да, — подтвердила я, обернувшись с подруги на одноклассника. — Так что возвращаться ты будешь сам, в компании своего пионерского портфеля и телефонного навигатора.
— И не думайте, что я пойду назад без вас! — уже спокойнее ответил Ягелев, сдержанно отряхивая грязь со своего плеча, оставленного после моего к нему прикосновения. — Мы все вернёмся назад, или…
— Или что? На ноль нас поделишь?! — я резко задрала нос, с готовностью ожидая, что же он мне скажет.
— Или расскажу Наталии Владимировне о вашем побеге, — строго заявил Артём. — И тогда свои проблемы будете решать сами.
Нахмурившись, я глядела ему прямо в глаза. Вот оно — то, из-за чего меня всегда так бесил этот мамкин отличник в белых рубашечках, с учебниками вместо мозгов: его популистская нравственность и нарциссическое великодушие, которое почти всегда было завязано лишь на том, чтобы правильно выглядеть в глазах окружающих. Всегда спокоен и уравновешен, в комфорте и тепле, не представляющих ему никакой опасности. Но как только «хороший мальчик» оказался за пределами своего нравственного кокона, в компании людей, очевидно не верящих в его общественную роль, истинное лицо Ягелева тут же вышло на первый план: он начал нервничать, ругаться, угрожать.
— Пошёл ты.
Я сказала ему прямо в лицо, почти выплюнула два этих слова, после чего взяла Дашу за локоть и потащила за собой в сторону дороги. Все грязные от земли и мокрые от брызг, мы перешли дорогу и направились в сторону автобусной остановки, находившейся за поворотом.
Ягелев, конечно, увязался за нами вслед, не желая затыкаться ни на минуту. Он всё нудил и нудил, одну за другой читал на нотации, продолжал кричать о том, что мы подставляем учителя, не уважаем хозяина музея самоваров, да и в целом ведём себя безответственно.
—  Я просто не понимаю, чего вы пытаетесь добиться? — сокрушался он, расхаживая из стороны в сторону, пока мы с Дашей стояли, опершись спиной о перила остановки в ожидании нужного автобуса. — Сидели ведь все вместе, всем классом на интересной экскурсии. Выпили бы потом чая, сделали совместное фото и всё — свободны! Зачем всё так усложнять?
Говорил он всё это спокойно и размеренно, словно уговаривая нас. Он вновь надел свою маску добродетели и великодушия, пытаясь предстать мудрым наставником.
— Девочки, миленькие, — Ягелев остановился на месте и посмотрел на нас устало. — Поиграли и хватит. Давайте уже закончим весь этот цирк и просто вернёмся обратно, пока нас не хватились.
Мы с Дашей и бровью не повели. Как ни в чём не бывало, по-прежнему стояли у перил автобусной остановки, опустив на глаза отражающие солнечные очки и даже не глядя в сторону надоедливого одноклассника. Даша зевнула, прикрыв рот ладошкой, а я просто отвернула голову в сторону, слегка размяв шею.
— Ягелев, не будь ты таким занудой, — наконец, устало закатила я глаза. — Что ты вообще к нам пристал? Тебя здесь никто не держит. Ноги в руки — и вперёд, в музей самоваров — пить чай и обсуждать новую прическу Наталии Владимировны.
Артём проигнорировал мой едкий подкол.
— Я просто не понимаю, чего вы добиваетесь, — всё не унимался он.
Ягелев отвернулся в сторону дороги и повесил голову, внимательно  разглядывая ровный однотонный тротуар.
— Ну, ты чего, никогда из дома не сбегал что ли? — я поднялась голову к крыше и развела руками. — Не задерживался на прогулке допоздна? Не воровал кукурузу в чужих огородах, не прятал сигареты от родителей?
— Я прятала! — почему-то весело подняла руку Даша.
— С тобой мы ещё поговорим об этом, — быстро бросила ей я и вновь повернулась к Ягелеву. — Ты вот, можно подумать, дорогу ни разу кассетной лентой перекрывал,  водяные бомбочки из окон не бросал.
— Нет, — сухо ответил тот не оборачиваясь. — Ничего такого я не делал. У меня есть в жизни дела поважнее.
— Оно и видно, — хмыкнула я. — Нет, я тебе, конечно, не указываю. Это твоя жизнь и делай с ней, что хочешь. Но и в чужую в таком случае не лезь, тебя там никто не ждал.
Все замолчали, и пространство осталось заполнено одним только щебетанием птиц, запахом сирени, да отдалённым шумом чьёй-то газонокосилки. Ягелев стоял на месте, по-прежнему спиной к нам, и словно что-то отчаянно обдумывал. Он перетаптывался с ноги на ногу, мял в руке ручку своего портфеля, а потом резко повернулся к нам и сказал серьёзно:
— Не знаю, куда вы там собрались, но я поеду с вами.
Мы с Дашей одновременно повернули на него головы.
— Просто потому, что не хочу, чтобы с вами что-то случилось. И больше не почему.
— Чел, ты нам не нянька, —я вздёрнула брови, опустила очки к кончику носа и посмотрела на него с нескрываем раздражением. — А мы не твои дети, чтобы ты за нами присматривал.
— Это не обсуждается, — отрезал Артём. — Я еду с вами, и мы будем на связи, если вдруг учитель нас хватится. А учитель — поверьте мне, — нас точно хватится, и весьма скоро.
— Ты, кажется, не понял, — аккуратно сняв очки, я сложила их и повесила на вырез своего чёрного топика, после чего сделала несколько шагов и оказалась прямо перед одноклассником. — Мы не берём попутчиков. Мы типа вдвоём, сами по себе, сечёшь? Так что ты и твой доисторический портфель можете прямо сейчас разворачиваться на сто восемьдесят и катиться в храм знаний, изучать роспись гжелью.
— Вообще-то, — спокойно ответил одноклассник, снисходительно прикрыв глаза, точно считал самым последним безграмотным неучем на земле. — Это барсетка, а никакой не портфель. И в музее нам показывали не гжель, а хохлому.
— Да мне, знаешь ли, вообще пофигу, — откровенно призналась я. Наши лица становились всё ближе друг к другу с каждой секундой. И когда я уже почувствовала, как закипаю, сам Ягелев оставался абсолютно спокойным. — Мы тут личного телохранителя не нанимали. Так что ты сейчас либо уходишь по-хорошему, либо я на твоей физиономии такую хохлому нарисую…
— Ребят, смотрите, классики! — раздался вдруг откуда-то сзади голос Даши.
Мы с Ягелевым обернулись на оклик и увидели Алексееву. В своём розовом топике и белой теннисной юбке, измазанной в сырой земле, она стояла прямо на расписанных по асфальту «классиках» и внимательно изучала этот рисунок. В моменте она поджала одну ногу и прыгнула на первое деление игры, затем на второе, двумя ногами оттолкнулась от третьего и четвертого и вновь приземлялась на уже другой ноге на пятое.
— Она это сейчас серьёзно? — удивлённо протянул Ягелев. Не обращая на него никакого внимания, я быстрыми шагами направилась к подруге. Парень устало вздохнул, постоял ещё немного на месте, после чего последовал за мной.
Мы были в паре шагов от автобусной остановки. Вместе с противным мне, немного грустным отличником Артёмом Ягелевым смотрели на то, как весёлая хорошистка Даша Алексеева скачет на одной ноге по нарисованным на тротуаре классикам. Она весело смеялась и, время от времени теряя равновесие, меняла положение, размахивала распростёртыми руками в воздухе и считала:
— Раз, два, три, четыре…
Сложив руки на груди, мы с Артёмом стояли рядом и точно добрые родители смотрели за тем, как веселится наш ребёнок, снисходительно улыбаясь и подбадривая девчонку:
— Давай, молодец. А на одной ноге весь кон можешь?
Даша поджала левую ногу и попыталась пройти всю игру лишь только на ней, но уже на четвёртой ячейке потеряла равновесие и чуть не упала.
— Давай-ка я попробую, — сказала вдруг я, и Даша охотно уступила мне классики.
Я поджала правую ногу и без труда проскакала все деления, с первого до девятого, затем в прыжке развернулась назад, ни разу не остановившись надолго и не потеряв равновесие.
— Вау! — весело захлопала Даша, словно я сделала нечто столь трудно и необычное, что это стоило таких похвал. — Видел бы тебя наш физрук — он бы тебе руку пожал!
Я усмехнулась и сошла с ячеек.
— Да, ты молодец, — с какой-то усталой добротой произнёс Ягелев и тоже негромко хлопнул в ладоши.
— Попробуй ты! — восторженно крикнула Даша.
Ягелев опешил и посмотрел на неё с нескрываемым удивлением.
— Не-ет, — отшатнулся он назад, выставив перед собой руки. — Нет, не стоит.
— Давай! — стала уговаривать его вошедшая в раж Алексеева. — Попробуй, ну чего тебе стоит? Это же просто классики! Все играли в них в детстве!
— Не-не, — продолжал отнекиваться Ягелев. — Глупая затея, это для детей.
— Ну чего ты к нему пристала? — вступилась я. Вновь сложив руки на груди, я с вызовом взглянула на одноклассника. — Не хочет — не надо. Ты не видишь, что он у нас взрослый: сыграет разок в детскую игру — мир рухнет.
— Чего? — как будто искренне не понял он.
— Чего-чего, — усмехнулась я надменно и шмыгнула носом. — Кишка у тебя тонка, вот чего.
Ягелев посмотрел на меня всего секунду, после чего резко опустил свою «барсетку» на землю и, поджав одну ногу, принялся скакать по делениям классиков с таким рвением, с каким, мне кажется, ещё никто в мире в эту игру не играл.
— … семь, восемь. Девять!
Он победно остановился на «девятке» и обернулся на нас.
— А теперь назад! — участливо требовала Даша, пока я, стояла возле неё и качала головой в знак солидарности.
Ягелев великодушно выдохнул, после чего сделал прыжок. На этот раз чуть более спокойный, и уже как будто наполненный интересом, а не желанием кому-то что-то доказать. Прыгнул второй, третий раз. И когда, наконец, вновь оказался вначале, Даша весело зааплодировала, прикрыв глаза.
— Молодец!! — крикнула она ему. — Видишь, классики — это совсем не страшно!
— И мир не рухнул, — саркастично усмехнулась я.
— Это всё ещё очень глупо, — пробубнил уже не такой уверенный в своих словах Артём. — А главное — какой в этом смысл?
— Не во всём обязательно должен быть большой смысл, — пожала плечами Даша. — Классики — это просто весело, вот и всё. В этом их смысл.
Ягелев взглянул на неё. Взглянул как-то иначе, по-особенному. Так, как не смотрел ещё ни разу до этого, словно увидел в Даше что-то новое, доселе ему незнакомое. Меня насторожил этот еле заметный огонёк интереса в его глазах, который он так усердно пытался замаскировать. Но меня не проведёшь: я знала этот взгляд, потому что и сама смотрела на свою лучшую подругу точно также.
Из-за угла перекрёстка вывернул небольшой старый автобус, весь скрипящий, кряхтящий и как будто разваливающийся на ходу. Я вошла в салон первая, вслед за мной последовала Даша. В дверном проёме она остановилась, и я увидела, как Алексеева стоит лицом к оставшемуся на тротуаре медлившему Артёму.
— Ты идёшь? — спросила она, обеспокоенно глядя на одноклассника.
Он замешкал, стоя на одном месте. Неуверенно сжал в руке ручку поднятого с асфальта портфеля. Даша подала ему руку, и я театрально закатила глаза.
— Поехали уже, пионер, — окликнула его я. — Весь автобус тебя ждёт.
«Пионер» промедлил ещё мгновение, и лишь когда двери общественного транспорта начали издавать характерное шипение, опомнился: схватил Дашу за протянутую руку и вскочил в салон.
Мы ехали стоя, держась за поручни. Ягелев точно чувствовал себя неловко, будто не в своей тарелке. Он совсем не улыбался, не пытался говорить или рассказывать про сто тысяч видов каких-нибудь бабочек, о которых вычитал в биологическом атласе, не щеголял своими знаниями в машиностроении и не читал нотации нашему поведению. Он стоял молча, разглядывал мелькающие за окнами виды, крепко держась за поручень, пока мы с Дашей обсуждали только-только начавшиеся летние каникулы.
— Папа обещал, что мы съездим в Адлер в июле, когда ему дадут отпуск, — застенчиво рассказывала Даша, разглядывая ногти свободной руки. — Или в Туапсе. Посмотрим, главное, чтобы его поскорее отпустили.
— Круто, — кивнула я, подняв брови и поджав губу. — У меня в Туапсе тётя живёт, там самая вкусные барабульки на всём юге.
— А вы куда-нибудь летом поедете?
Я отрицательно покачала головой.
— Какие там поездки, — вздохнула я. — Мама вечно с мелким, отец на работе. Пока не до этого. Да я и рада, если честно. Что-то не хочется никуда ехать.
— И чем будешь заниматься всё лето? — хмыкнув, улыбнулась Даша и попыталась заглянуть мне в уставшие глаза.
— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, как всегда: наскачиваю игр с «торрентов» , да и проторчу в компьютере все три месяца.
— На твоём месте, я бы был осторожнее, — подал вдруг голос доселе молчавший Ягелев.
Мы с Дашей обернулись: он стоял позади, движение автобуса раскачивало бедолагу из стороны в сторону, но тот продолжал попытку удержаться на ногах крепко, мёртвой хваткой вцепившись в поручень и смотря прямо на нас. Я вопросительно взглянула в его сторону, немым кивком спросив, о чём это он.
— Не скачивай что попало с интернета, — поучительно посоветовал он. — Весь компьютер вирусами заселишь, а то и на каких-нибудь мошенников нарвёшься.
— Очень интересно, — саркастично покачала я головой из стороны в сторону. — Ты у нас, смотрю, вообще на все руки мастер: всё знаешь, всё умеешь.
— Нет, — обыкновенно пожал он плечами. — То, что скачивать якобы бесплатные файлы с подозрительных сайтов небезопасно — итак все знают. Наверняка, и ты тоже.
— Я тоже, — ничуть не удивившись его словам, я почти равнодушно развела руками. — Но я уже не первый год так делаю, ещё ничего не произошло. Да и к тому же, кому я нужна? Кто там будет за мной следить?
Похоже, Ягелев почувствовал, что спорить со мной бесполезно, и отвернул голову. Стоящая между нами растерянная Даша попыталась спасти этот неловкий, ни к чему не ведущий разговор и вдруг спросила у Ягелева:
— А ты летом куда поедешь?
Он поднял подбородок и посмотрел на неё, минуя зрительного контакта со мной. Взгляд этот отличался, был чуть менее серьёзен и в нём проглядывались капли стеснения.
«Вот же гад, — мысленно я закатила глаза и сложила руки на груди, но в реальности воздержалась и от жестов, и от комментариев. — Показушник!»
— Никуда не поеду, — он пожал одним плечом и сказал это весьма спокойно, ничуть не грустно и без капли сожаления. — Буду к экзаменам готовиться.
— Ка-ак, уже?! — ошарашенная Даша выпучила на него свои светло-голубые глаза и чуть наклонилась вперед, подавшись корпусом к собеседнику.
Автобус наехал на кочку, и салон знатно тряхнуло, да так, что Даша еле удержалась на ногах и чуть не упала на первого отличника школы. Машинально мы с Ягелевым попытались помочь ей, каждый со своей стороны, но Алексеева и сама успела удержаться.
— Да, у меня трудные предметы, — улыбнулся Артём, когда девушка разогнулась и вновь крепко встала на ноги. — Лучше готовиться заранее. Тем более, я не могу допустить плохих результатов экзаменов.
— Кажется, будто ты боишься не экзаменов, — озабоченно заметила Даша. — А кого-то, кто тебя за эти экзамены поругает.
Ягелев рассеянно засмеялся, пытаясь скрыть за смехом переживание.
— Дело вовсе не в этом, — заверил он нас. — Я и сам понимаю, что мне это необходимо. А эмоции отвлекают от подготовки, так что поживу как-нибудь потом. Я ведь мужчина…
— «Мужчина», посмотрите на него… — тихо передразнила я, закатив глаза и покачав головой. Не оборачиваясь, Даша больно пихнула меня локтём в грудь.
Ягелев смерил меня слегка раздражённым взглядом, а затем вновь обратился к Даше, делая вид, что меня нет рядом:
— Я мужчина, а мужчина не должен быть слабым. Он должен быть сильным, настоящей опорой.
— По-настоящему сильный человек не боится показать своих слабостей, — серьёзно сказала Алексеева, сочувственно глядя на одноклассника.
Тот пожал плечами.
— Но точно не сейчас, — ответил он на выдохе и сцепил пальцы в «замок» и поручне. — На кону поступление в институт.
— И на кого же ты будешь поступать? — искренне поинтересовалась Даша, и меня тут же охватила волна досады. Я возмущённо фыркнула и выпучила глаза, пока она, как ни в чём не бывало, расспрашивала Ягелева о планах на будущее, словно я не говорила ей  о них всего час назад.
— На зануду, — негромко пробубнила я и раздражённо сложила руки на груди, совсем позабыв о качке. Даша незамедлительно наступила мне на ногу, невербально попросив заткнуться.
— На инженера, — ни минуты не раздумывая над ответом отчеканил Ягелев. — Хочу приносить пользу обществу, да и деньги это хорошие.
— Вот здорово, — задумчиво покачала головой Даша. — Мой папа тоже инженер. Тоже приносит пользу обществу.
В сердце мне кольнуло какое-то острое чувство несправедливости. Наш с Дашей глубоко личный задушевный диалог, состоявшийся на заднем дворе музея самоваров всего каких-то час и десять минут назад, вот так просто, на моих глазах был перефразирован и как нечто новое пересказан этому смазливому любимчику престарелых учителей. Разговор наш потерял всякую ценность и подлинность, и больше не казался мне чем-то особенным. Теперь, в его тайну был посвящён третий, совершенно лишний человек, которому, очевидно, было плевать на Дашины переживания. И так мне стало обидно и ревностно, что я не нашла лучшего способа спрятаться от этого чувства, как просто взять и отвернуться в сторону.
«Ты ведёшь себя как ребёнок, — пронеслось в моей голове, пока за окном проносились аллеи пирамидных тополей. — Это ведь просто разговор. Он никому не принадлежит. В конце концов, ты ведь её лучшая подруга, а не он»
И всё-таки, меня напрягало само его присутствие здесь, поблизости. С той самой игры в классики я напряглась в отношении этого странного несуразного человечка в белой рубашке, с белыми взлохмаченными волосами, явно не являющегося тем за кого он пытался себя выдать. Я почувствовала в что-то нечистое, и с тех пор ни на секунду не смогла расслабиться в его присутствии, видя в Ягелеве потенциальную опасность. Не знаю, что бы ему следовало сделать для того, чтобы усыпить мою бдительность.
— Скорей бы июль, — вдруг потревожила мои размышления своим мягким голосом Даша. — Так хочется на мо…
Она не договорила. Взгляд девушки остановился на окне, она раскрыла рот от удивления, и замерла с одним только слогом на языке: снаружи промелькнуло несколько деревьев, и автобус выехал на дорогу, вид с которой простирался на бескрайнюю водную гладь местного водохранилища.
Оно как будто объяло собой всё мыслимое и немыслимое пространство, беря своё начало отсюда и идя к самому горизонту. Синюю воду мелкой рябью гнал ветер, в чистой зеркальной поверхности отражалось высокое небо, огненное солнце,  две высокие красные трубы, выходящие из-за горизонта. И даже через слегка приоткрытую форточку автобусных окон все мы отчётливо уловили свежий влажный воздух, тут же заполнивший собой весь салон.
— … море… — на выдохе произнесла Даша.
Она резко отпрянула от окна и крикнула водителю:
— Остановите у пляжа, пожалуйста!
Водитель среагировал почти моментально, и автобус затормозил уже через несколько мгновений.
— Ты чего творишь? — тихо спросила, выглядывающая из-за плеча подруги.
Даша ничего не ответила. Одним прыжком она выскользнула из общественного транспорта, как только двери его открылись, и со всей ног понеслась к берегу. Обескураженные её поведением, мы с Артёмом торопливо бросились вслед, чуть не застряли вдвоём в уже закрывающемся дверном проёме, и едва не поубивали друг друга в попытке вытолкнуть хоть кого-нибудь из нас наружу. Машина тронулась с места и поехала дальше по запланированному маршруту, а мы оказались на обочине — растерянные и не понимающие, что произошло.
Когда мы подошли к Даше, стоящей в тени деревьев, растущих вдоль береговой линии, она стояла на песке, почти у самой воды. Девушка заворожено смотрела на ребристую водную гладь, слегка щурилась и, следя за маленькими волнами, взглядом упиралась в красные трубы электростанции, находящейся на другой стороне водохранилища. Вода перед её ногами прибывала и убывала, тихо плескалась о берег и кроме её журчания, да шума листвы деревьев здесь больше ничего не было слышно.
— Когда я была маленькая, мы с мамой и папой приезжали сюда купаться, — тихо прошептала Даша, не сводя очарованного взгляда с воды. — Здесь было так много людей, все жарили шашлыки на мангалах, слушали музыку из открытых машин. Пару лет назад неподалёку построили базу отдыха, и больше сюда никто не ходит.
Мы молчали, прекрасно осознавая, что слова здесь излишни. Даша ворошила детские воспоминания, с таким трепетом рассказывая о тех временах, когда им с родителями было хорошо, и никому не было дела до экзаменов и проблем на работе. Мне было жутко страшно даже дышать, пока она говорила, и, тем не менее,  я чувствовала, при каком невероятно личном моменте присутствую.
— Эта электростанция… она совсем недалеко, — улыбнувшись, Даша протянула руку вверх, мягко расставив пальцы, словно хотела дотянуться до того, что было на противоположном берегу. — И папа там. Он старается, он делает всё возможное, я знаю. Так зачем же мне ехать к нему, пытаться убедиться в чём-то, — она вдруг коротко обернулась на меня и криво улыбнулась. — К тому же, вряд ли нас туда пустят, да это и опасно, ведь так?
Я ничего не отвечала, чувствовала себя скованно. Но это был её монолог, её драматическая сцена, и я не посмела лезть в неё своим совсем недраматичным языком. Даша вновь отвернулась к воде.
— Я подожду здесь. Подожду дома, и он обязательно приедет. Он мне пообещал.
Двумя резкими движениями Даша вдруг скинула с ног белые кроссовки, стянула носки и бросила их прямо на песке. С разбегу влетела в воду, улыбаясь и смеясь на ходу, раздвигая волны руками. Кончики её каштановых волос намокли, одежда облепила хрупкое худое тело. Даша смеялась как ребёнок, словно никогда ещё не была так счастлива. Она остановилась на месте, очевидно касаясь ногами каменистого дна, и закричала нам:
— Идите сюда! Вода совсем тёплая!
— Я не могу, — уперся Ягелев, крепко вцепился пальцами в собственные локти и замотал головой. — Как мы потом мокрые пойдём? Все будут на нас смотреть!
— Пусть смотрят! — крикнула Даша, рукой зазывая нас обоих к себе. — Пусть смотрят и завидуют!
В смятении, мы с Ягелевым простояли еще пару мгновений, пока Даша резвилась в воде, кружась по кругу и обдавая всё вокруг брызгами. Тогда и мы сбросили с себя обувь и осторожно вошли в водную гладь, аккуратно ступая по каждому камешку.
Резкий волнительный вдох холодным ветром ударил мне в грудную клетку. Вода действительно была тёплая, но от того не менее завораживающая, захватывающая дух. Она поглощала меня всё больше, увлекала за собой куда-то далеко от реальности. Я сделала ещё несколько глубоких вдохов и выдохов, испуганно глядя на водную поверхность, дошедшую мне уже до самых рёбер, как вдруг кто-то схватил меня за руки. Я инстинктивно дёрнулась и посмотрела вперёд: улыбающаяся, вся мокрая до нитки Даша стояла прямо передо мной и держала меня за запястья.
— Я с тобой… — тихо прошептала она.
И только тогда я смогла, наконец, чуть-чуть расслабиться и поддаться её воле. Моя лучшая подруга кружилась со мной в тёплом водохранилище, вместе с таким ненавистным мне одноклассником мы плескались и бесконечно баловались. И было мне так хорошо, как тогда: когда не было школы, экзаменов, не было вечно спящих или пропадающих неведомо где родителей. Когда не нужно было думать ни о чём, кроме того, во что бы поиграть сегодня на улице со своей самой лучшей в мире подружкой. Я не думала ни о страхах, ни о волнениях, не переживала за мир во всём мире, не боялась стать никем и прожить жизнь впустую. Я просто жила тогда, и мне было этого вполне достаточно.
;
Ночь с 24 на 25 мая
Я проснулась из-за громкого звука разрывающегося от звонка телефона. Оглушительный и резкий, он вонзился мне в уши, словно сирена при пожаре, и я подскочила в постели как ошпаренная. За окном было по-прежнему темно, как в мешке, а в доме тихо, и посреди этой сонной тишины — истеричный вой телефонного вызова.
Боясь разбудить семью, я в два прыжка подскочила к компьютерному столу, схватила в руки смартфон, и, даже не глядя на экран, подняла трубку к уху.
— Алло? — как можно тише, но всё ещё напуганная до чёртиков сказала я в телефон.
— Ася, мне страшно! — на том конце сигнала послышался плачущий  голос Даши.  — Он снова здесь!
— Кто «он»? — спросонья не поняла я.
Я похолодела от ужаса, когда в ответ из трубки раздалось:
— Ягелев! Он бродит у меня по двору!
Уже через минуту, лохматая, в пижаме, с отцовским фонариком в руках я со всех ног бежала по лестнице вниз, на первый этаж, сшибая всё на своём пути. Дверь в родительскую спальню была открыта, и оттуда доносился слабый свист и негромкий храп. Братик мирно спал в своей комнате, и даже мой оглушительный топот по скрипучим деревянным ступенькам никого не разбудил.
По улице я бежала так, как, зачастую, требовали от меня бежать на тренировке. Все соседские дома давно спали, укутанные в глубокую непроглядную тьму. Где-то позади остался один жёлтый фонарь, и впереди виднелся второй. На одном только чистом адреналине, совершенно не соображая, что происходит, я летела по опустевшей тёмной улице, пока под ногами у меня бились друг о друга камни, а в мыслях было лишь Дашино напуганное лицо. Я думала о ней, молилась о том, чтобы с подругой всё было в порядке, а я успела вовремя.
«Пожалуйста, дождись меня, — без остановки крутились мысли в моей сонной голове. — Только дождись!»
Я поравнялась с последним уличным фонарём, ступила в тусклую жёлтую лужу его света и вдруг остановилась. До дома Даши оставалось всего несколько метров, а впереди — жуткая непроглядная темнота.  Гнетущая тишина словно вакуум наполняла мои уши, едва слышимый шелест кустов запугивал и  нашёптывал что-то нехорошее. По коже скользил лёгкий ночной холодок. Один шаг — и я окажусь там, в царстве тьмы, где каждый шаг — ловушка.
Я никогда в своей жизни не боялась темноты, по крайней мере, мне так казалось. Но в эту ночь, почему-то,  всё виделось мне совершенно иным, нереальным и каким-то пугающе сказочным. В один миг огромное ночное небо стало для меня куполом, заключившим меня в хрустальном шаре и не дающим из него выбраться. Кусты шептали что-то страшное, предостерегали и велели убираться. А старый жёлтый фонарь, как единственный на свете друг и товарищ, пытающийся меня защитить, изливал на меня свет. И когда я смотрела на него снизу вверх, словно понимающе он кивал на фоне колышущихся от ветра верхушек деревьев.
«Ты боишься?» — словно спрашивал он меня глубоким мужским басом, и голос его был слышен лишь у меня одной в голове.
«Боится, боится…» — шептались меж собой тёмные розы на соседских клумбах десятками высоких женских голосов.
— Н-нисколько я не боюсь… — ответила я тихо, почему-то вслух. Я смотрела на фонарь, запрокинув голову вверх, и ждала его ответа, а когда получила, сама не поняла: то ли не ожидала, то ли наоборот — вовсе не была удивлена его внезапному общению со мной. — Просто я не люблю темноту…
«Она ведь тоже не любит, — всё тем же низким величественным басом отвечал мне фонарь. — И, быть может, ей даже страшно»
«Страшно, страшно, конечно, ей страшно!» — вторили его словам розы.
— Я знаю… — протянула я и опустила голову. — Но я… мне трудно. Трудно ступать в неизвестность. Что со мной там будет?
«А что будет с ней? — голос фонаря отдавался эхом в моей голове. — Об этом ты подумала?»
«Подумай, подумай!» — всё также, наперебой друг другу сплетничали розы.
Я вновь взглянула вперёд, прямо перед собой. Дорога во тьму, и где-то там — моя лучшая подруга, сидит, вжавшись в угол, и ждёт, когда я приду и спасу её. И я спасу, спасу сейчас, спасу завтра и послезавтра. А я? Кто спасёт меня?
Где-то впереди послышался скрип калитки, и телефон в моём кармане снова зажужжал от уведомлений.
«Ася, где ты? — появилось сообщение от Даши на главном экране. — Прошу тебя, давай быстрее! Мне страшно!»
Я опустила руку, нервно сглотнула, ещё раз взглянув вперёд.
«Я смогу, — решительно пронеслось в моей голове. — Мне не страшно. Ни капельки»
Фонарь мне больше не отвечал, и розовые кусты шелестели совсем тихо, бессвязно и совершенно непонятно. Я убрала в карман телефон и крепче сжала в другой руке папин фонарик. Взглянула вперёд, и, стиснув зубы и стараясь не думать ни о чём и ни о ком, кроме Даши, решительно ступила во тьму.
Небольшой белый луч фонарика нервно трясся, скользя по тёмной каменистой дороге. Здесь, как будто было тише, чем там, откуда я пришла. Ни кустов, ни деревьев, ни даже сверчков не было слышно. Купол громадного ночного неба был усыпан белыми звёздами, и я вдруг поймала себя на мысли о том, как давно я их не видела. Каждый мой шаг отдавался громким шорохом, и от каждого я вздрагивала, опасаясь, что кто-то идёт за мной позади, но боялась обернуться.
«Иди, — твердила я себе, пытаясь отвлечься — Просто иди вперёд и ни о чём не думай. Всё будет хорошо. Тебе не страшно»
Дом Даши, как и все остальные, был окутан во тьму и виднелся лишь чёрным жутким силуэтом на фоне звёздного неба и колышущихся каштановых деревьев. Тёмный железный забор, старый каменный бордюр, приоткрытая калитка. И лишь в одном окне горел слабый приглушённый свет — в окне Дашиной комнаты.
Я осторожно подступилась к незакрытой калитке, коснулась пальцами холодной ручки, и тело моё пробило дрожью. Кто-то здесь был. Я точно ощутила его присутствие.
Осторожно толкнула калитку, и та с пугающим скрипом подалась вперёд, пропуская меня в мрачный тёмный двор Дашиного дома. От былого радостного места, где мы в детстве играли днём с подружкой в догонялки, не осталось и следа. Яркие пёстрые клумбы, посаженные Дашиной матерью, помрачнели и уснули, садовая мебель призраком стояла вдалеке, словно исподлобья наблюдая за каждым моим движением, а маленький кирпичный сарайчик, в котором отец Даши хранил свои инструменты, и вовсе заслонял собой всё, что было позади него. Он словно говорил мне всем своим видом: я тебя отсюда никуда не выпущу.
Резкий порыв ветра ударил мне в лицо, заставив на мгновение задержать дыхание, и позади меня с силой захлопнулась калитка. От ужаса я подскочила на месте и едва не закричала, затряслась мелкой дрожью и отцовский фонарик выпал у меня из рук.
— Чёрт… — дрожащим голосом прошептала я и поспешно подняла его.
На долгий, продолжительный стук во входную дверь мне никто не ответил. Ни на одно из отправленных мной сообщений Даша ничего не написала и даже не прочла их. Леденящее чувство паники мурашками разливалось у меня по позвоночнику, подступая к горлу, и я осторожно сошла с порога, пытаясь осмотреться.
Свет из окна Даши по-прежнему горел с обратной стороны дома, выглядывая за забор, во двор к соседям. Медленно, точно цепляясь за невидимый канат, я стала огибать дом кругом, вдоль его каменных стен и углов. Неровный асфальт под ногами сменила полусухая жухлая трава. Она шуршала под каждым моим маленьким шажком, отдаваясь в ушах эхом. То и дело, подошвой своих шлёпанцев я наступала на лежащие на земле гнилые каштаны. Каждое движение стоило мне огромных усилий, но я продолжала идти, одной рукой держась за каменные стены дома, а другой сжимая фонарик и освещая себе путь, шаг за шагом.
«Мне не страшно, — молитвенно повторяла я сама себе. — Мне не страшно»
Наконец, я подошла к окну Даши. Подоконник его начинался на уровне моих глаз, и я, как ни старалась встать на цыпочки, не могла заглянуть внутрь и посмотреть, всё ли с ней в порядке. Тогда, нащупав ногой валяющийся на земле кирпич, я осторожно встала на него, стараясь балансировать так, чтобы не упасть и не подвернуть себе лодыжку.  Сжатой в кулак рукой я потянулась к стеклу, в попытке постучать по нему.
— Давай… — тихо кряхтела я сама себе. — Ещё немного…
Что-то пугающе зашелестело неподалёку. Я обернулась вбок, направив на источник звука фонарик. Поток ветра вновь ударил по мне, на сей раз толкнув в спину. Ноги соскользнули с края кирпича, и я ударилась лицом о железный оконный козырёк, успела неуклюже шлёпнуть костяшками пальцев по стеклу и полетела вниз.
Окно резко раскрылось, с размаху дав мне по руке, и тёмная фигура, высунувшаяся наружу, резко выкрикнула Дашиным голосом:
— Ася, это ты?!
Я упала в гнилую влажную траву, приземлилась в груду рассыпавшихся по земле орехов, и болезненно взвыла, вновь выронив из рук фонарик.
— Прости, пожалуйста! — залепетала Алексеева, тут же схватившись за собственную голову. Она склонилась надо мной прямо из окна, перегибаясь через подоконник по пояс, и испуганно глядя на то, как я корчусь от боли и потираю собственный нос в попытке понять, что вообще только что произошло. — Ты в порядке? Сильно ударилась?
— Какого хрена ты не отвечаешь на сообщения?!— недовольно простонала я и попыталась осторожно привстать с холодной земли.
— Я звонила маме, — запинаясь от страха, стала оправдываться  Даша. — Она уехала в клуб с подругами, оставила меня одну. Обещала, что вернётся к двенадцати.
«А сейчас сколько?» — впервые задумалась я.
Я аккуратно извлекла из кармана телефон, взглянула на время. Экран показал два часа ночи.
— Твою же… — устало выругалась я. — А она что?
— А она пьяна, — всё тем же дрожащим голосом продолжала Даша. — Говорит: «потом, потом». А мамино «потом» — это вообще когда угодно!
Голос её срывался в плач. Поднявшись на ноги, я прильнула пальцами к железному козырьку, так некстати ударившему меня по носу. Я взглянула на наклонившуюся ко мне Дашу, в её испуганные глаза.
— А мне почему не открыла? — обеспокоенно вспомнила вдруг я. — Я пять минут стояла, в дверь тарабанила!
— Чтобы открыть дверь, нужно в прихожую идти, — жалобно закусила губу Даша. — Там свет выключен и выключатели далеко, а я темноты боюсь. Кроме того, мама мои ключи забрала. А он где-то здесь, бродит по двору, в окна стучится.
— Дяде Васе звонила?
— Участковому? Звонила.
— А он?
— Ну а что он? Послал меня куда подальше, сказал спать идти и не мешать взрослым работать. Ася, мне страшно. Что теперь будет? Что он со мной сделает? Я не усну, я не смогу больше спать спокойно!
Я судорожно выдохнула, пытаясь успокоиться, а заодно и успокоить подругу.
— Тише… — я взглянула ей в самые глаза, потянула руки вверх и обхватила холодными пальцами её тёплые мягкие предплечья. Она дрожала как котёнок, попавший под грозу, из приоткрытого рта срывались тихие жалобные стоны, а по щекам катились слёзы.  — Всё будет хорошо, слышишь? Ты просто перенервничала, и тебе показалось всякое. Я пойду и проверю, чтобы тебе не было страшно.
 Я схватила ладонями горячее и мокрое от слёз лицо Даши, низко склонившееся надо мной, и мягким движением опустила его ещё ниже. Я смогла соприкоснуться с ней лбами и, не разрывая прямого зрительного контакта, сказала тихо, словно слова эти на всём белом свете предназначались лишь ей одной:
— Даже если здесь кто-то и есть, он ничего тебе не сделает, клянусь. Страх лишь у тебя в голове.
— Ас-сь, у тебя кровь из носа теч-чёт… — заикаясь, пролепетала Алексеева.
Я проигнорировала её слова и только шмыгнула, всем своим видом давая понять, что мне ни капельки не больно.
— Перестань плакать, всё будет хорошо. Я обещаю, слышишь? — вкрадчиво шептала я ей прямо в лицо.
Давясь собственными всхлипами, Даша нервно кивнула мне в ответ.
— Вот и умница. Где ты слышала его шаги в последний раз?
— Он тёрся у меня под окнами. Шуршал в кустах, в дверь скрёбся. Кругом обойти не догадался видимо, потому что здесь я его не видела. Свет приглушила, шторы задёрнула. В последний раз слышала шаги где-то за сараем. Не знаю, чего он хочет, я боюсь! Ась, я не знаю, что делать!
«Думаешь, я не боюсь? — пронеслось у меня в голове нервным скрипучим голосом.  — Да я сейчас помру от страха. А если Даше не показалось? Если здесь и вправду кто-то есть? Кто знает, что у него там на уме? Огреет меня лопатой по затылку, и прощай, Ася Шарапова! Нет, нет, пожалуйста, только не в сарай!»
— Жди здесь, — сказала я серьёзно, как будто бы даже решительно, пока мои коленки тряслись от подступающей паники. — Я пойду в сарай и проверю.
Я дёрнулась было в сторону, но Даша, точно обезумевшая, вцепилась в мои руки, пытаясь удержать.
— Ась, не ходи! — взмолилась Шарапова, и слёзы хлынули по её личику с новой силой. — Прошу тебя, не ходи, это опасно! Он псих, мы не знаем, что ему может прийти в голову, а вдруг он нападёт на тебя?!
— Не говори глупостей, — нахмурилась я, и слова эти выскальзывали из меня с такой лёгкостью и непринуждённостью, словно кто-то говорил вместо меня. — Наверняка тебе показалось. Это не может быть он, да и вообще  — кто такой этот Ягелев? Ну что он может сделать? Расскажет мне теорему Пифагора? Всё будет хорошо, подружка. Не плачь, я справлюсь.
О да, за меня говорило моё безрассудство, моё стремление во что бы то ни стало защитить свою лучшую подругу, и я, как будто совершенно не владела собственным языком. В голове пронеслось, что нам обеим сейчас несладко, так пусть хоть Даша будет думать, словно мне ничего не стоит пойти одной в тёмный сарай, где меня в лучшем случае поджидают мыши, а в худшем — ненормальный влюблённый мальчишка. И я сама не понимала до конца, правильно ли поступаю, когда вот так, практически без раздумий жертвую своими чувствами и, быть может, даже самой собой. Но тогда мне казалось, что это и есть настоящая дружба — когда ради своего близкого ты способен на всё, даже на такие безрассудные поступки. Наверное, это и была настоящая любовь.
Я крепче сжала в руке фонарик и двинулась на задний двор Дашиного участка. Здесь располагалось всё то, что было так необходимо для настоящей дачной жизни: летний душ, колодец, небольшой огород и уличная мебель — стол и несколько стульев. Чуть поодаль — железный мангал и мешки с углём. По каменной плитке, сменяющей асфальт, ночной ветер гонял листья, с сиденья покачивающихся садовых качелей свисал плед. У колодца стояли железные вёдра, валялась куча выдернутых с корнем из огорода сорняков — по-видимому, днём мама Даши наводила здесь порядок, но до мусорки так и не дошла. Прямо под белым пластмассовым столом, как неприкаянный, валялся железный совок, точно такой же, как у нас дома — с зелёной рукояткой и выгравированным на обороте названием местного хозяйственного магазина. Он был весь в грязи, брошенный где попало, и мне на секунду пришло в голову, что ни разу ещё во дворе у Алексеевых я не видела такого беспорядка.
Недолго думая, я подняла инструмент с земли и, на всякий случай сжав его за спиной, осторожными шажками пошла вперёд по каменной дорожке, ведущей к сараю. Освещая непроглядную темень отцовским фонариком, я ступала осторожно, прислушиваясь к каждому шороху и боясь собственных волос, спадающих мне на глаза. Гнетущая тишина звенела у меня в ушах. Ничего, кроме тихого, едва различимого свиста ночного ветра, да скрежета летящих по садовой плитке сухих листьев.
Так, осторожно, шаг за шагом, я оказалась у входа в сарай. Должно быть, у каждого в нашем городе во дворе был такой: старый, с гнилыми скрипучими дверьми и битыми стёклами вместо окон, крашеный вонючей малярной краской и прикрытый побитым шифером  в роли крыши. В таких сарайчиках хранили всё, что только можно было: инструменты, кирпичи, дрова, сено мешки со старыми вещами, которые всё никак не получается выбросить или отдать кому-нибудь. Часто в подобных местах можно было наткнуться на крыс или мышей, и почти всегда — на клопов и паутину. И днём в сараях местного устоя следовало бы ходить с опаской, прощупывая ступнёй каждый шаг и оглядываясь наверх, в страхе увидеть там огромного мерзкого паука. Ночью же соваться сюда — и вовсе дело гиблое.
С глубоким вдохом я осмотрела старую деревянную дверь сарая, осветив его лучом фонарика. Погнутый ржавый гвоздь, служивший для того, чтобы запирать сарай снаружи через железную петельку, болтался свободно, и сама дверь была приоткрыта. Сквозь небольшую щель виднелись груды мусора и старых вещей, сваленных в кучу, и всё это — в кромешной ужасающей темноте. Отец Даши не предусмотрел для этой пристройки даже жалкой лампочки, которая могла бы свисать на синем проводе с потолка и хоть как-нибудь освещать помещение.
 Я молча стояла на месте, вглядываясь в то, что удавалось разглядеть, и собиралась с мыслями. Нервно кусала губы, переминалась с ноги на ноги, сама не понимая, кого я боюсь больше — мышей, клопов и тараканов или притаившегося где-нибудь в тёмном углу человека. По крайней мере, от мышей и насекомых знаешь чего ожидать.
Я осторожно подцепила приоткрытую дверь ногой и мягко толкнула её на себя. С жутким противным скрипом она отворилась. Собрав всю свою смелость и отвагу, граничащие с детским безрассудством, я переступила через порог и оказалась внутри.
В сарае было холодно и отвратительно воняло сыростью. Всюду под ногами валялось сено, какие-то мелкие опилки и куриные перья. Тонким лучом фонарика я осветила перед собой стоящие, опершиеся по диагонали о стену громадные деревянные балки, а под ними — кучи грубо сваленных друг на друга кирпичей. Неподалёку — чёрный мешок, в котором отец Даши, по-видимому, и хранил свои инструменты, в углу на гвоздях весела рыболовная сеть, покрытая пылью и паутиной. Я крепче сжала в руках фонарик и совок, продолжая идти вперёд и готовясь в любой момент закричать или отбиваться — смотря, что в этой ситуации было бы эффективно.
«Если этот кто-то что-нибудь и ищет, так это лом или плоскогубцы, — мысленно рассуждала я. — Вряд ли он успел обшарить весь сарай. Поди, найди что-нибудь в этом бардаке»
Каждый шаг отдавался шорохом сена под моей обувью и скрипом деревянных досок, скрывающихся под ним. Я продолжала идти вперёд, попутно заглядывая по углам, под доски и кучи строительного мусора, укрытого тканью. Шла, пока не упёрлась в холодную кирпичную стену, ознаменовавшую собой тупик.
«Никого нет, — подумала я. — Успел слинять? Или его и вовсе здесь не было?»
За спиной послышался жуткий протяжный скрип, и у меня внутри всё похолодело. Я резко развернулась на звук и почувствовала чьё-то присутствие. Будто кто-то стоял снаружи, на улице, и наблюдал за мной.
— Кто здесь? — крикнула я в пустоту.
Мой голос пронёсся сквозь дверной проём и эхом отразился по всему двору. Никто не ответил. Сердце сжалось от страха, во рту пересохло, но я собрала остатки своей решимости в кулак. Зло нахмурившись, крикнула снова:
— Кто бы ты ни был, я знаю, ты здесь, — ладони мои потели, я боялась, что фонарь или совок могут выскользнуть у меня из рук, и в панике я этого даже не замечу. — Только попадись мне на глаза — ты покойник.
Немая ночь всё также мучила меня своим молчанием, ответа не последовало. Снаружи вновь что-то зашуршало, и я чётко расслышала несколько шагов. До боли стиснув зубы, я решительно ступила вперёд, намереваясь выйти из сарая, но вдруг что-то щёлкнуло под моей ногой. Резко остановившись, я навела свет фонарика вниз и увидела грязную тряпичную куклу Даши, одетую в фиолетовое платье и чепчик.
— Я люблю тебя! — звонко пропела кукла, и всё внутри меня резко похолодело.
Что-то мелькнуло снаружи. В два прыжка я подлетела к выходу, и дверь захлопнулась прямо перед моим носом, со всей силы ударившись о деревянный косяк. Справа, в углу валялся перевёрнутый открытый мешок отца Даши, и из него выглядывали вывалившиеся на пол инструменты.
Моё тело похолодело от ужаса. Я чувствовала, как волосы встали дыбом и ноги затряслись.
— Сволочь! — в панике я забила кулаками по двери, выкрикивая его фамилию, словно это могло что-то поменять. — Немедленно выпусти меня! Сейчас же открой дверь, скотина, или я прикончу тебя собственными руками!
Ожидаемо, мои истеричные крики не возымели никакого успеха и вовсе не убедили кого бы то ни было выпустить меня из сарая. В панике я колотила дверь руками и ногами, с каждой секундой ощущая, как кромешная тьма замкнутого пространства начинает давить на меня со всё большей силой. От шума проснулись мыши и запищали где-то у меня за спиной. Обернувшись на писк, я в ужасе столкнулась лицом с нависшими надо мной худыми деревянными балками. Свет папиного фонарика осветил рыболовную сеть, и огромная страшная тень, которую она отбросила, леденящим сердце монстром нависла надо мной, словно намереваясь проглотить.
Я закричала во всю глотку, не в силах сдержать ужас. Всё внутри сжалось, и я вновь истерично забила руками по двери. Снаружи послышался грохот падающей на каменную плитку мебели и раздался истеричный вопль:
— Нет! Не трогай меня!
— Даша! — закричала я в дверь и вмиг забыла обо всех своих страхах.
Где-то снаружи кричал её голос, полный паники и ужаса, а я была заперта здесь, в этой проклятом сарае, заваленным строительным мусором.
«Если я сейчас же не выберусь — будет поздно!» — подумала я.
Решимость наполнила меня от головы до кончиков пальцев, и, повернувшись боком к двери, я с размаху ударила по ней плечом. В моменте я почувствовала, как натиск деревянной преграды начал ослабевать и сообразила: ещё пара ударов — и ржавый гвоздь, который итак держится на честном слове, слетит с петель. Сгруппировавшись всем телом, я со всей силы навалилась вперёд. Удар, ещё удар — и хлипкая дверь резко открылась, а я — не удержав равновесия — кубарем повалилась на землю.
— Даша! — крикнула я снова, мигом подскочив с земли и даже не заметив, что ободрала себе все колени и на них проступила кровь. — Даша, я бегу!
Тотчас сорвавшись с места, я со всех ног понеслась через весь двор, на крики подруги. Не успев даже добежать до окна Дашиной комнаты, уже издали я заметила кружащуюся под железным козырьком тёмную фигуру. Он обернулся на меня и, испугавшись, дал дёру прочь.
— Стой!! — закричала я, зло оскалившись, и погналась за тенью ещё стремительнее прежнего.
В попытке скрыться, фигура убегала от меня зигзагами, задевая и опрокидывая всё, что попадалось под ноги. С жутким грохотом по двору летели железные вёдра, падали садовые стулья и словно в буре по воздуху проносились листья. Прямо передо мной на землю упал железный мангал и так громко ударил собой по каменной плитке, что от шума проснулись соседские собаки. Они повыскакивали из своих убежищ и залаяли наперебой друг другу, одно за другим стали зажигаться окна ближайших домов и послышались недовольные возгласы людей.
Мерзкая тёмная фигура, ещё больше перепугавшаяся из-за поднятого вокруг шума, вылетела со двора прочь, проскользнув через калитку, и попыталась скрыться. Не замечая ни криков, ни лая собак. Я бежала за ней стремглав. В обувь ко мне набилась пыль, в темноте я вечно спотыкалась о камни и неровный бордюр, но продолжала преследовать ночного гостя, намереваясь поймать его, во что бы то ни стало. Мне почти удалось нагнать его: на выезде с нашей улицы между мной и тенью осталась всего пара метров, я вытянула руку вперёд и почти схватила человека за капюшон. Вдруг прямо передо мной, как из-под земли вырос шиферный забор, и, резко впечатавшись в него носом, я потеряла равновесие и рухнула на каменистую дорогу. Фигура в последний раз мелькнула впереди и скрылась за поворотом.
Я провела какое-то время, сидя на земле и потирая дважды ушибленный за эту ночь нос и не менее пострадавшую во всей этой погоне часть тела ниже спины. Только сейчас, в полном одиночестве и относительно спокойном уединении и осознала, как адски у меня болит левый локоть, горят и пульсируют в кровь разодранные колени. На правом шлёпанце почти наполовину слетела резиновая стяжка, прикрывающая ногу, ещё немного — и я могла бы запросто лишиться обуви вовсе.
Кряхтя и болезненно постанывая, я поднялась на ноги, уже совершенно точно понимая, что убежавшего мне не догнать. Я поспешила как можно скорее вернуться к Даше, чтобы не оставлять её одну надолго и не заставлять нервничать ещё больше.
Я обнаружила её сидящей на корточках у самой калитки при входе во двор. Она не плакала и не билась в истерике, а только тихо сидела, сжавшись в комок, и отстранённо курила — ждала моего возвращения. Я удивилась и спросила, как она без ключей выбралась из дома.
— Вылезла через окно… — монотонно, почти призрачно произнесла Даша, глядя в одну точку и выпуская изо рта белый дым.
Человек, в два часа ночи наведавшийся «в гости» к моей лучшей подруге, тот, что шарил по двору её дома, дёргал за ручку входной двери и закрыл меня в сарае — скрылся. Пока я была заперта в четырёх стенах кирпичной постройки, он попытался влезть в дом через распахнутое окно, но Даша успела ударить его острым углом тяжёлой книги по руке, а потом вытолкнула наружу. Лица фигуры она не разглядела: человек был в медицинской маске и чёрном капюшоне.
Проснувшиеся от грохота соседи вышли на улицу, увидели нас с Дашей возле ворот, поругали за шум и удалились. На мои крики и мольбы вызвать полицию, соседка посоветовала поменьше смотреть фильмов ужасов и запирать на ночь калитку, чтобы во двор не забегали бродячие животные и не поднимали по всей улице шум.
Я задыхалась от обиды и ненависти. Хотела закричать, разразиться отчаянным рыданием в ответ на бездействие, но из бури беспокойных эмоций меня выдернула Даша: она коснулась моей руки, ухватившись ладонью за мою кисть, и я внимательно посмотрела на неё сверху вниз.
— Это был он, — горько, со смирением произнесла она тихо. — Наверняка приходил, чтобы вручить подарок. В честь чего? День рождения? Но как он узнал?
Меня пробило мелкой дрожью.
«— Кстати об этом, как там твоя подруга? Цветёт и пахнет?» — тут же возникло у меня перед глазами сообщение анонима.
 Всё внутри сжалось, лицо похолодело от осознания. Не желая верить в то, во что всё это могло вылиться, я замотала головой:
— Не-ет! — почти задыхаясь, на выдохе возразила я. — Не может того быть. Он дурак, но не ненормальный. Он не мог зайти настолько далеко…
Я говорила это тихо, надрывисто, точно пытаясь убедить в собственных словах не Дашу, а саму себя.
Даша же ничего не ответила, а лишь тихо хмыкнула и указала пальцами, сжимающими сигарету, куда-то перед собой. Я проследила за её жестом, и дыхание моё окончательно спёрло: в метре от нас, в пыли у бордюра валялся увядший букетик из маленьких жёлтых цветов со школьной клумбы.
;
25 мая, понедельник

Последний урок последнего учебного дня мы с Дашей досиживали в молчании. Учительница разрешила ничего не делать, а потом и вовсе вышла из класса. И пока одноклассники переговаривались, что-то бурно обсуждали меж собой, мы с подругой не решались даже посмотреть друг на друга. После событий, пережитых ночью, на душе было гадко, и где-то в груди нарастала противная скрипучая тревожность. Никогда ещё мне не было так неспокойно, как сегодня. О состоянии Даши и говорить нечего.
Его в школе мы сегодня не видели. Со слов Наталии Владимировны, бабушка Артёма позвонила утром и сообщила о том, что её любимый внук сильно ушиб плечо и где-то нацеплял заноз, поэтому придёт в школу только к дневному забегу.
Полночи мы с Дашей судорожно тёрли всё, что было у неё на компьютере: переписки, адреса, личные данные. Вышли со всех сайтов и поудаляли половину её аккаунтов, после чего напрочь снесли операционную систему.
— Мать меня прибьёт, — ошарашено сказала Даша, прижавшись спиной к стене, когда дело было сделано. — Здесь была её личная страничка, и она не помнит от неё пароля.
— Лучше мать, чем Ягелев, — справедливо отчеканила я в ответ.
Слегка нахмурившись, я взглянула в школьное окно. Я голове вертелась лишь одна мысль, пугающая меня больше остальных: я думала о своём интернет-друге. Нервно хрустела костяшками пальцев, пялясь в одну точку, до боли кусала губы. Я не верила ни в Бога, ни в чёрта, но именно в эту отчаянную минуту на языке вертелось лишь одно:
«Господи, только бы всё это было просто глупым совпадением. Пожалуйста, только бы я была не причём»
Я попала в эту мерзкую, отвратительную ловушку морали, и теперь не знала, как из неё выбраться. Рассказать ли подруге прямо о том, что натворила, или будет лучше, если она никогда об этом не узнает. А не узнает ли?
«— Скажи, Ась, — пронёсся у меня в мыслях среди всего прочего голос подруги, пока настоящая Даша сидела рядом и молчала. — Нам ведь нечего друг от друга скрывать?»
Я нервно сглотнула, сжимая дрожащие пальцы в «замок». Серое, почти чёрное от туч небо за окном окутывало улицы в мрачные безликие оттенки, по школьным окнам били крупные капли дождя.
— Какой уж тут забег, — услышала я голоса одноклассников, переговаривающихся друг с другом. — Теперь разве что в спортзале.
Я осторожно скосила глаза на Дашу, сидящую слева. Как и последние несколько часов, она сидела смирно, не сутулясь и не перегибаясь дальше края парты. Руки её были сложены на коленях, и она почти не шевелилась: лишь слегка трясущиеся пальцы чуть-чуть постукивали по ногам, словно в попытке сконцентрироваться. Даша думала о чём-то, сосредоточенно глядя вперёд, в одну точку. И в глубине души я, конечно, догадывалась, о чём таком она размышляла, потому что и у меня самой из головы всё никак не шло то же самое.
Алексеева заметила, что я её разглядываю, и резко повернула голову. Слегка испугавшись, я дёрнулась: взгляд её — тяжёлый, стальной, как никогда серьёзный — пригвоздил меня к стулу, и что-то внутри перевернулось. Она смотрела на меня молча, ноющим вопросительным взглядом, и, не выдержав, я отвела взгляд вниз. Даша тоже отвернулась, и старая немая сцена возобновилась с прежнего момента.
Когда прозвенел последний в нашей жизни звонок с урока, Алексеева сорвалась с места первая, одним рывком закинув себе на плечо полупустой рюкзак и с грохотом задвинув за собой стул. Не такая уверенная, как она, но тоже полная противоречивых эмоций, я последовала её примеру. Мы вышли из кабинета и притормозили на мгновение в коридоре. Посмотрели друг на друга, всё ещё немного сомневаясь, но понимая: нужно.
— И слышать ничего не хочу! — директриса демонстративно прикрыла глаза и подняла руки, показывая нам свои ладони. — Глупости!
— Глупости?! — злость во мне кипела в одном котле с обидной и чрезвычайным чувством несправедливости.
Мы стояли в дверях большого светлого кабинета директора школы. Как всегда, невероятно занятая, но такая «чуткая» и «справедливая» — она сидела за столом и уже минут пять делала вид, что ей есть дело до какого-то идиотского отчёта и прочей кипы бумажек, хаотично покрывавших её рабочее место. До этого, когда мы только постучались в кабинет, она радушно приняла нас и пообещала выслушать. И сначала она даже улыбалась, но стоило Даше только заикнуться о Ягелеве — директриса, уже догадавшаяся о том, куда пойдёт разговор, тут же переменилась в лице.
— Глупости! — повторила она, однозначно цокнув, и уголки её противных сморщенных губ, крашеных яркой розовой помадой, опустились даже ниже, чем требовалось для того, чтобы изобразить безразличие. Широко растопыренные пальцы её запорхали над бумагами, сверкая свежим красным маникюром и золотыми кольцами. Директриса отчаянно делала вид, словно чем-то очень занята и совершенно нас не замечает, но выглядело это до того нелепо и театрально, что мы с подругой потеряли дар речи.
Оскорблённая подобной реакцией, Даша нетерпеливо нахмурилась и сделала шаг вперёд, подавшись к женщине.
— Я сейчас всё правильно услышала, Галина Николаевна? — голос её скакал то вверх, то вниз, и я чувствовала, что он вот-вот сорвётся на истеричный крик. — Постоянная слежка, преследование, угрозы и, в конце концов, проникновение в мой дом ночью — для вас глупости?! Да это как минимум три статьи!
— Алексеева, а ты что у нас, в уголовном праве разбираешься? — саркастично усмехнулась Галина Николаевна. Она даже на секунду оторвалась от созерцания пустого листа формата «А4», очевидно, для того, чтобы бросить на нас свой мимолётный взгляд поверх очков. — Что ж ты раньше-то не говорила, мы бы тебя на олимпиаду отправили!
— Да вы что, издеваетесь что ли?! — взревела я и, подлетев к директорскому столу, ударила по нему кулаком с такой силой, что фикусы, стоящие на книжных стеллажах, затряслись.
— Шарапова, — Галина Николаевна сказала это низким, почти рокочущим голосом, полным ярости и обещающим принести огромные проблемы. Она обвила меня медленным, испепеляющим взглядом, от поясницы до подбородка, и хотела было вновь открыть рот, чтобы разразиться чем-то ещё, но я успела сделать это раньше:
— По-вашему это нормально?! Весь учебный год Даша терпит его уродские выходки, слушает бред про любовь до гроба! Он ждёт её перед уроками, после уроков, за школой, в школе, в туалете, а теперь ещё и у дома! Пишет сообщения про то, что поедет поступать с ней в один институт и собирается жить по соседству, мониторит каждое её действие в жизни и в интернете, а сегодня ночью вообще забрался к Даше домой! И когда она, уже в отчаянии решается обратиться за помощью к вам — директору, главному человеку в школе — вы называете её слова глупостями?!
— Девочки, вы мешаете мне работать, — всё также строго равнодушно процедила Галина Николаевна и, даже не посмотрев на нас, продолжила шлифовать надменным взглядом документы.
За спиной у меня послышалось яростное шипение: решительным шагом Даша подошла к столу и резко выхватила у женщины из рук пустую бумажку, со злостью отшвырнув её в сторону.
— Вы либо что-то делаете с этим, — зашипела она прямо в глаза Галине Николаевне, облокотившись руками о стол. — Либо у моего отца вдруг появится очень много вопросов к тому, куда пошли деньги, которые мы сдавали на новый линолеум два месяца назад.
— И ещё полгода назад, — тут же подхватила я, дёрнув щекой. — И год. Держу пари — всем интересно посмотреть на этот распрекрасный новый пол, а то спотыкаться о дыры в старом уже как-то поднадоело.
Директриса лишь слегка поёжилась, но достоинства не утеряла. Она снисходительно выдохнула и  сняла очки.
— Послушайте сюда, дорогие мои девочки, — сказала она это так, словно угрозы наши её почти не напугали. — Я, конечно, понимаю: возраст, гормоны играют, а теперь ещё и школа позади. Но не забывайте, с кем и где вы разговариваете. Я рада, что у вас такая хорошая память, что вы помните, кто, когда и на что сдавал деньги в этой школе. Но хочу заметить, что меня память тоже пока ещё не подводит, и я отлично припоминаю, кто выпрашивал у меня шанс годовую контрольную переписать, — она сверкнула глазами в мою сторону, и мне вдруг стало не по себе. — А за кого я к физруку ходила, четвёрку в четверти просила вытянуть, — взгляд Галины Константиновны ударил по Даше. — А также помните, что оценки ваши в аттестаты ещё не выставлены. А жизнь — штука непредсказуемая, всякое случиться может.
Мы застыли на месте, до глубины души поражённые такой наглостью. Сидеть в своём кабинете, говорить подобные вещи прямо в глаза ученицам собственной школы и даже не покраснеть.
— Свободны, — она вновь надела очки и устремила взгляд в экран ноутбука.
— И вы ничего не сделаете? — в отчаянии бросила Даша.
Директор и бровью не повела.
— Вот так просто? — продолжала сокрушаться Алексеева. — Вам что, совсем наплевать на то, что жизнь вашей ученицы в опасности?! А если он похитит меня или убьёт?! Что тогда?!
Галина Николаевна устало вздохнула и была вынуждена отвести взгляд от компьютера. Она одарила нас снисходительным взглядом и, подперев подбородок руками, заговорила с каплей раздражения в голосе:
— Дашуля, ну что ты такое говоришь? Ягелев? Похитить или убить? Да он за тобой ухаживать пытается, цветы, конфеты, комплименты… А ты? Как дурочка, от него шарахаешься, ей-богу. Что ж тебе ещё нужно-то?
— Мне нужно, чтобы он от меня отстал! — резко отрезала девушка.
— Ну, сама посуди, — всё также снисходительно, директриса улыбнулась. — Такой хороший мальчик, вон как по тебе убивается. Рукастый, хозяйственный, из отличной семьи, золотой медалист! Между прочим, один отличник в этом выпуске! И ты мне сейчас что предлагаешь сделать? Сдать единственного медалиста параллели в детскую комнату полиции, потому что тебе там что-то ночью во дворе привиделось? Дашь, ну самой не смешно?
И тут меня как громом поразило.
— А-а… — протянула я, схватившись ладонью за голову. — Так вот оно что… вы просто проблем не хотите. Возиться, оформлять, допрашивать. Да ещё и — как вы выразились? — единственного золотого медалиста выпуска? Ну, теперь-то всё ясно!
Снисходительная улыбка директрисы сползла по подбородку вниз, и та вновь стала мрачнее тучи.
— Вон пошли, — сказала она строго. — Обе.
В коридоре школьники неслись огромной разрозненной толпой, спеша похватать свои вещи и скорее бежать домой, навстречу летним каникулам. Погода же в этот момент, надо сказать, была совсем не радостная: жуткий ливень молотил по окнам беспощадной стеной холодных капель, яростный ветер метал несчастные деревья, срывал с кустов молодые зелёные листочки и уносил прочь. Время от времени небо озарялось яркой вспышкой и лишь после неё, с некоторой задержкой, на землю обрушивался оглушительный громовой рёв.
Я вышла из школы вместе с Дашей, чтобы проводить её до машины и вернуться обратно — физрук велел никуда мне не уходить и оставаться в школе до самого забега, чтобы успеть размяться. Алексеева же, как и все остальные прочие, хотела заехать домой, чтобы переодеться и пообедать, но, глядя на её мрачное лицо сейчас, я почему-то твёрдо была уверена: аппетита у Даши не было.
Мы стояли под козырьком, на самом выходе. Впереди, у ворот, уже припарковалась машина Дашиной семьи. За рулём сидела её ещё слегка помятая после ночных похождений мать и старательно выводила себе красной помадой контур на губах. По сторонам мимо нас с радостными возгласами пролетали школьники, держа над головой портфели и сбегая вниз по ступенькам. Они легко неслись по мокрому асфальту, без боязни шлёпая обувью по лужам и обдавая грязными брызгами себя и всех, кто бежал рядом. Для них тяжёлая пора закончилась, и началось беззаботное время, полное веселья и приключений.
Даша, в отличие от меня, не замечала всеобщего ликования. Словно в трансе, она стояла на месте и смотрела вокруг себя пустыми помутнёнными глазами. Губы её едва заметно дёргались, плечи дрожали, и девушка без остановки выворачивала собственные пальцы туда-сюда, до хруста сжимала костяшки и нервно стучала подушечками по собственным ладоням. Тогда я поняла: потерянность и тихая завороженность Даши — иллюзия, и на самом деле, глубоко внутри неё закипала такая невероятная жуткая злость, что было ясно: одно только неверное слово или прикосновение — и Алексеева взорвётся.
Я хотела что-нибудь сказать, но боялась, да и совсем не находила слов. За пару дней мы обратились ко всем, к кому только можно было: к учителям, родителям, соседям и даже к директрисе. Не помог никто. От каждого моя лучшая подруга слушала одни и те же слова, все как одно сказанные на снисходительной улыбке, словно говорящие пытались дать совет нерадивой школьнице:
«Такой хороший мальчик…»
«Хороший мальчик» довёл до нервного срыва самого спокойного и доброго человека из всех, кого я знала — мою Дашу. Ту, что всегда, сколько я её помнила, выступала за мир во всём мире, читала только добрые книжки и закрывала глаза и уши во время пугающих сцен из фильмов ужасов. Сейчас она стояла передо мной под школьным козырьком, одолеваемая страшным нервным припадком. Я не могла узнать собственной лучшей подруги, до того она поменялась всего за несколько дней.
Я открыла было рот, чтобы всё-таки хоть что-то сказать, уже даже сама не помню, чего именно. Наверное, что-нибудь ужасно глупое или настолько пустое и нелепое, что со стороны звучало бы как жалкая попытка прервать тишину. К сожалению или к счастью, Даша перебила меня, едва только мои губы разомкнулись.
— Я так больше не могу, — твёрдо заявила она, смотря, по-прежнему, куда-то мимо меня. — Этот Ягелев не оставит меня в покое и не даст нормально жить. Я должна покончить с этой подростковой влюблённостью сама. Раз и навсегда.
— Что ты собираешься делать? — осторожно осведомилась я, не зная, что и думать.
— Поговорю с ним, — решительно ответила Даша, и я почувствовала, как по моей коже проносятся мурашки. — Сама. Лично. Ни за кого не прячась и никого не прося.
— А если он тебя не послушает?.. — я произнесла это шёпотом, почти одними губами. Даша медленно повернула на меня голову и, наконец, посмотрела мне в глаза. Словно поражённая электрическим током, я слегка дёрнулась под её строгим испепеляющим взглядом.
— Пригрожу полицией, — отчеканила Алексеева, не разрывая со мной зрительного контакта. — Накричу, запугаю, что угодно! Неважно, что я сделаю. Главное, чтобы это сделала я сама, иначе толку точно не будет.
— Он псих… — не двигаясь, я медленно закрыла глаза и прикусила собственные губы.
— Да, но… — сосредоточенно помотала головой Даша. — В первую очередь, он просто маленький влюблённый мальчишка, запутавшийся в собственных чувствах. До соревнований три с половиной часа, я поговорю с ним — и он всё поймёт, я уверена.
— Даша, — выпалила я вдруг так, словно это был мой последний шанс что-то сказать.
Алексеева посмотрела на меня внимательно, всё такая же серьёзная, непоколебимая. Признание встало у меня поперёк горла. Я хотела, очень хотела сказать, тысячу раз прокрутила в голове все те слова, что должны были вот-вот вырваться наружу. Сжала кулаки, дрожа и нервничая, открыла рот, но вместо того, в чём на самом деле хотела признаться, выпалила нечто совершенно иное.
— Давай сбежим, — я запрокинула голову к козырьку и закрыла глаза, не в силах смотреть на неё в такую минуту.
— Что? — послышался искренне удивлённый голос подруги.
Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло. Каждое слово давалось с трудом, я собиралась с силами и боялась, что даже неровное дыхание сможет меня сдать.
— Давай сбежим, — повторила я, опустив голову и серьёзно взглянув на подругу. — Сразу, после вручения аттестатов. Соберём вещи, соврём родителям, что ушли в гости, а сами уедем. Вдвоём.
— Но куда? — в глазах лучшей подруги мелькала смесь страха и любопытства. Она кусала внутренние стороны щёк, сжимала и разжимала пальцы, и я видела, как она колеблется.
— Куда угодно, — тут же ответила я, и резко схватила её за плечи так, что Алексеева вздрогнула от неожиданности. — Но уедем, вдвоём, как можно дальше. Уедем в Питер, о котором ты так мечтала. Туда, где родился Бродский. Забудем всё, что было в этом противном маленьком селе, спрячемся в какой-нибудь коммуналке, и никто нас больше не найдёт: ни родители, ни учителя, ни этот Ягелев. Никто больше не будет указывать, что нам делать.
— Ты правда думаешь, что если мы переедем в другой город, то все наши проблемы вот так просто исчезнут?.. — Даша отвела взгляд, но я ясно читала в нём немое желание.
Жар от знакомой фразы ударил мне в голову.
— Да! — решительно сказала я ей прямо в лицо и крепче сжала за предплечья. — Именно так, чёрт возьми, я и думаю. И я, сука, уверена в этом как никогда ещё ни в чём не была уверена.
Она помолчала немного, в раздумьях потупив взгляд. Я не торопила, старалась растянуть эти минуты, которые мы тратили на бестолковый, как будто ничего не решающий и ни к чему не ведущий разговор на школьном крыльце. Наконец, когда и сама я печально опустила взгляд, её руки коснулись моих, и я резко вздёрнула голову.
— Сразу после вручения, — серьёзно ответила Даша, и уголки губ её еле-еле заметно дёрнулись в воодушевлённой улыбке. — На родину Бродского.
Она коротко сжала мои руки и отпустила. Подняла над головой рюкзак, сделала несколько шагов вперёд и вышла из-под укрытия бетонного козырька. Холодный косой ливень забил по школьной форме Даши, мигом намочив белую рубашку и короткую серую юбку. Даша вздрогнула. Она хотела было сделать ещё шаг, намереваясь спуститься по ступенькам вниз, к асфальту, как вдруг остановилась, потому что я окликнула её.
— Даша! — крикнула я ей и сама не узнала собственного голоса.
Алексеева медленно обернулась на зов своего имени. В два прыжка я подлетела к лучшей подруге, самому близкому человеку в своей жизни, и с силой сжала девушку в своих объятиях. Крепких, сильных, по-настоящему любящих объятиях. Сердце моё бешено колотилось, и своей грудью Даша наверняка это чувствовала.
Я прижимала подругу к себе с таким жаром, с таким трепетом и безнадёжным отчаянием, словно пыталась вдавить несчастную, и без того задыхающуюся Дашу в себя целиком, без остатка. Я так не хотела её отпускать, так не хотела, чтобы она уходила, словно уже что-то подозревала, что-то чувствовала. Её длинные каштановые волосы, как всегда, по обыкновению сплетённые в косу, сосульками стекали по её лицу. Наша школьная форма промокла насквозь, и тонкая прозрачная ткань прилипла к холодной коже. Я чувствовала её так, как не чувствовала раньше никогда, и мысленно как будто отгоняла всё плохое, что только шло мне в голову.
— Не ходи к нему,— горячие слёзы на моих щеках смешивались с ледяными дождевыми каплями, голос срывался на всхлипы и всё моё тело било мелкой дрожью. — Обещай, что сдержишь слово и в шесть тридцать придёшь в школу. Сядешь среди остальных и будешь болеть за меня.
— Ася, я… — в недоумении прошептала Даша.
Я резко вжала её в себя ещё сильнее, прервав на полуслове. На самом деле, я просто хотела заглушить подкатывающий к горлу необычайно громкий всхлип, и выкрикнула его подруге в плечо.
— Обещай мне! — я крикнула громче, требуя ответа немедленно, будто он что-то способен был поменять.
Обескураженная Даша осторожно коснулась пальцами моей спины и, наконец, крепко обняла меня в ответ.
— Обещаю, — твёрдо ответила она. Землю озарила очередная яркая вспышка, и страшный рокочущий гром оглушил всех вокруг.
Я стояла посреди школьного двора, под дождём, среди мчащихся в одну сторону школьников, и смотрела на удаляющуюся от меня подругу. Растущее чувство голубой тревоги жирным пятном растекалось у меня в груди, не давая дышать ровно. Плохое, очень плохое предчувствие подкатывало к моему горлу, всё тело оцепенело, и я не столь уже понимала: от холода или от страха. Страха перед неизвестностью. Я взяла с неё обещание, но что-то злое, что-то потаённо далёкое внутри меня уже заранее знало, что Даша его не сдержит.
В шесть часов вечера я и остальные участники соревнований уже стояли в актовой зале, переодетые, размявшиеся и готовые ко всему на свете. Расцарапанные ночью, мои руки горели, ободранные коленки с новой силой запульсировали после упражнений, а подступающая мигрень уже начала душить голову, но мне было плевать. Я думала лишь о ней.
В шесть тридцать спортивный зал уже был заполнен до отказа. Пришла вся параллель, младшие и старшие классы, родители, учителя. На самой приличной, ещё более или менее красивой скамейке, впереди восседала директриса, с грацией морской свинки закинув ногу на ногу и надменно глядя по сторонам. Меж рядами суетилась наша классуха — Наталия Владимировна — нервно и сбивчиво пересчитывала присутствующих, велела особо говорливым успокоиться. Соревнования вот-вот должны были начаться, и в зале были все, кто только можно. Все, кроме неё.
Я обеспокоенно выглядывала из-за перегородки, за которой скрывался кабинет физрука, и взглядом всё надеялась найти её, застенчиво пробирающуюся через ряды, к нашему классу. Я послала ей, по меньшей мере с десяток сообщений, и ни одно из них она даже не просмотрела. От постоянного пользования телефон почти разрядился, и оттого на душе становилось ещё тревожнее.
Я переминалась с ноги на ногу,  ходила туда-сюда.
С моим плечом вдруг кто-то поравнялся. Я обернулась и увидела его, стоящего совсем рядом, как ни в чём не бывало.
Красная бурлящая ненависть наполнила меня с ног до головы. Будучи на грани, я хотела обвинить во всех бедах кого угодно, только не себя, и он Ягелев удачно подвернулся под руку. Ни секунды не раздумывая, я схватила одноклассника за шиворот, с силой сжала разрез его спортивной футболки прямо у него под горлом и зашипела в самые его глазёнки:
— Ты… ты во всём виноват! Говори, где она?!
— Ась, успокойся, — омерзительно спокойно и как будто даже доброжелательно пролепетал Артём, выставив руки вперёд. — Что с тобой, переутомилась? Я ничего не понял!
— Всё ты понял, сволочь, — глаза мои налились кровью, и если не кулаками, то взглядом я готова была прибить его прямо здесь и сейчас. — В шесть тридцать Даша должна была быть здесь, она мне слово дала. Ты точно в этом как-то замешан, я знаю!
Я тряхнула Ягелева со всей силы, которая только во мне была, но тот остался невозмутим и даже совсем не сопротивлялся.
— Сила есть — ума не надо, — растерянно покачал головой Артём. — Если Даша дала тебе слово, с чего тебе вдруг переживать?
Ягелев старался выглядеть невозмутимым, но глаза выдавали его: Артём нервничал, притом довольно сильно. Я видела это в нём, чувствовала что-то неладное, но не знала, за что зацепиться, ведь у меня не было доказательств.
— Не заговаривай мне зубы, Ягелев! Ты с ней общался?! Что ты ей сказал про меня?!
Моё злое и, почему-то, оправдывающееся шипение вдруг прервал громкий голос физрука, объявляющего о начале забега и приглашающего всех участников выйти в центр зала для приветствия. Я неуверенно отпустила вырез футболки Ягелева, оставив одноклассника в покое, и мельком заметила, как сильно помяла его спортивную форму своей мёртвой хваткой.
— Если я узнаю о том, что ты хоть как-то в этом замешан — ты покойник, Ягелев… — тихо, но грозно, почти в самое его ухо произнесла я. — И судьбе твоей грязной противной душонки не позавидует сам Николай второй , это я тебе обещаю!
Он смотрел на меня пристально, впервые не отводя взгляда. Позади него, на размытом фоне двигались старшеклассники в спортивной форме, выходили в зал. И он стоял среди них, сосредоточенно глядел мне в глаза, непонимающе и…
… виновато.
Вдруг Брови его сдвинулись. Артём нахмурился и тряхнул головой.
— Не лезь не в своё дело, Шарапова, — произнёс он серьёзно и, развернувшись ко мне спиной, затерялся в толпе.
 
1 июня, понедельник
Дашу хватились вечером, когда её мучающаяся от похмелья мать обнаружила, что дочь не вернулась домой. Весть о пропавшей девочке облетела весь посёлок, и тут же всем вокруг стало не наплевать на ту, что так отчаянно просила о помощи всё это время. Поиски велись на протяжении нескольких дней: чуть ли не с собаками и факелами прочёсывались местности, опрашивались одноклассники, соседи, знакомые. На уши поставили всю школу, отдельно проводилась беседа с директором, классным руководителем и, конечно, самой матерью пропавшей девушки. Все они, как один, искренне удивлялись и плакали, не понимали, куда средь бела дня могла пропасть красивая скромная Дашенька, которую все так любили, никто не обижал и не желал причинить девочке вреда.
Сразу после соревнований я заходила к подруге домой, и её там, конечно, я не застала. Её мама встретила меня на пороге. Лицо её удивлённо вытянулось в ответ на мой вопрос о том, дома ли Даша.
— Разве вы не вместе собрались идти со школы?
Оперативные поиски шли безрезультатно. Были опрошены все, кто хотя бы мало-мальски был знаком с ученицей одиннадцатого «А» класса Дашей Алексеевой, включая меня. Несколько раз нас всех вызывали в школу, и там мы давали показания. По лицам полицейских было видно, что уже на третий день поисков былой энтузиазм от своей работы испытывать они перестали. Спрашивали обыкновенные, я бы даже сказала штампованные вопросы, показания записывали неохотно. Всем быстро наскучила эта игра в оперативность, новость о пропавшем без вести ребёнке уже не была такой сенсационной. А я всё сидела по полчаса в кабинете, наедине с двумя иссохшими от водки мужиками в форме. Рассказывала о том, где была и что знаю, и уже к третьему вопросу поняла простую и такую очевидную вещь: никто не будет искать школьницу Дашу Алексееву всерьёз, ведь никому уже не было до неё дела. Никому, кроме меня.
Я вышла из кабинета, загруженная и не вполне соображающая, что вообще происходит. Лишь в раздевалке, когда я села и начала завязывать шнурки, до меня вдруг дошло:
«Я только что была на допросе. Моя лучшая подруга пропала без вести»
Следствие несколько дней опрашивало одних и тех же очевидцев тихой и спокойной жизни Даши Алексеевой. Они только и делали, что недоумённо хлопали глазами и в ужасе ахали в унисон друг другу. В это время, пучины моих мыслей продолжала пожирать пугающая неизвестность. Все пять дней, пока шли безрезультатные поиски, постепенно сходящие на «нет», я провела в бесконечном не заканчивающемся круговороте тревоги и ненависти к себе. Целыми днями не выходила из собственной комнаты, с выключенным светом лежала на кровати, не в силах встать и хотя бы причесаться. Подробный просмотр содержимого последних переписок с подругой ни к чему не привёл, аноним Бартоломью_Робертс не отвечал ни на одно сообщение, а далее — тишина. Даша словно растворилась в воздухе,  никто её не видел.
С каждым днём я ненавидела себя всё больше. Перебрала в голове все возможные причины пропажи лучшей подруги, начиная от самого безобидного и заканчивая ужасным. И по любой из версий в моей голове виновата была я.
«Она узнала, — думала я, сжимая и разжимая трясущиеся пальцы, пока по щекам катились слёзы. — Она всё узнала…»
Я стояла в своей комнате, у большого окна, из которого ещё в детстве любила наблюдать за соседями. Как на ладони я вновь увидела дядю Васю, сидящего во всё том же плетёном садовом кресле и вдумчиво читающего что-то в планшете. Видела его жену тётю Любу, как всегда, поливающую цветы на клумбах. Неподалёку, в собственной песочнице, играли их внуки, время от времени из дома выходила соседская дочка, беременная уже третьим ребёнком. Я задумчиво смотрела, наблюдала за каждым их шагом, каждым действием, как делала это и десятки раз раньше. Я старалась отвлечься от навязчивых мыслей, не покидавших моей головы, пыталась не думать о Даше. Но у меня не выходило. Я смотрела на соседей, вспоминала наше с ней прощание. В мельчайших подробностях помнила то, как Даша согласилась бежать вместе, как мы обнимались, и как она обещала прийти на соревнования вовремя и болеть за меня.
Из головы всё никак не шли её особые, такие родные и чуткие дружеские объятия. Те самые, в которых я хотела оказаться снова, прямо сейчас, в этой вот комнате. Я закрыла уставшие веки и осторожно обняла сама себя руками, принялась раскачиваться из стороны в сторону. Я так ясно представила её рядом с собой, улыбающуюся на солнце. Она крепко прижимала меня к себе, а я плакала и тихо просила:
— Пожалуйста, прости…
Но Даша ничего не отвечала. Она стояла молча и просто держала меня в воображаемых объятьях. И какое-то знакомое чувство тревоги разъедало мне грудь: там, в своих мыслях и фантазиях я вдруг увидела где-то вдалеке Ягелева. Он стоял за школьной оградой и смотрел на нас. Смотрел нехорошо, и мне самой стало дурно.
Резко раскрыла глаза. Соседи по-прежнему были на своих местах, каждый занимался своим делом, а я продолжала молча пялиться на них из окна, о чём они, конечно, не подозревали. И сделалось мне вдруг так неприятно, так противно от самой себя, что, то ли злая, то ли напуганная, я резко задёрнула штору и отвернулась.
Мой взгляд пригвоздился к стоящей на полке фотографии. Из всей комнаты, заваленной хламом, учебниками и грязной нестиранной одеждой, в полумраке я сразу увидела именно её. Фото в рамке стояло на другом конце помещения, и с него, прямо в глаза мне смотрели две девятиклассницы — Ася и Даша. Они были такие уставшие и замученные, но глазами улыбались, потому что, всё же, им было чему улыбаться.
«Я… — твердила я себе шёпотом, до боли зажмурив глаза и сползая по стене на корточки — Во всём виновата только я…»
Я была опустошена. Ком в горе мешал говорить, а блок в голове — плакать. Пятый день меня мучила неизвестность, шок не покидал разума и от сидения в четырёх стенах потихоньку начала ехать крыша. Я ничего не соображала и молча, на автомате выполняла простые жизненно важнее задачи. Выходила из дома, шаталась по двору в поисках чего-то. Я пыталась вновь заговорить с яблоками, с высокими шумными  деревьями. Рассказывала им о том, как страдаю, умоляла старый добрый садовый фонарь поговорить со мной, но никто мне не отвечал. Глубокое кровоточащее отчаяние поглотило моё сердце, и я сама не заметила, как оказалась на другом конце города, на чужой улице, возле едва знакомых мне ворот.
На громкий гудящий стук в калитку откуда-то со  двора залаяла собака. Долгое время никто не выходил, а псина всё заливалась агрессивным бранью в мой адрес, пока вдруг не раздался скрип двери. Зашаркали уличные шлёпки, низкий, весьма уставший голос велел собаке заткнуться, и калитку мне открыл Ягелев.
В лицо ударил противный запах псины, смешанный с вонью удобрений. Я хотела поморщиться, но сдержалась. Сам Ягелев был удивлён увидеть меня, выглядел ужасно мрачным и подавленным. Глаза его были красные, заплывшие, лицо небритое, а одежда мятая.
— А, это ты, — устало произнёс Ягелев. — Прости, я не могу сейчас говорить, готовлюсь к экзаменам…
Он хотел было закрыть калитку, и уже даже стал разворачиваться от меня прочь, но я резко вытянула руку вперёд и помешала. Ягелев вопросительно взглянул мне прямо в глаза.
— Если ты пришла в очередной раз напомнить мне о том, какой я плохой, — снисходительно выдохнул Артём. — О том, как я всех достал, и что всё это из-за меня, то…
— Поговори со мной.
Ягелев опешил. Он совершенно точно не ожидал услышать от меня чего-то подобного.
— Что, прости? — искренне не понял он и замер в полуобороте.
— Мне так плохо, — не в силах смотреть на него, я отвела взгляд. — Меня пугает неизвестность, и у себя дома, одна, я скоро точно чокнусь. Ты ведь тоже боишься. Ты тоже переживаешь. Она…
Я замялась, подбирая нужные слова и отсекая лишние. Громкий шум листьев заглушал эту неловкую тишину, холодный ветер пасмурного дня безжалостно ерошил мои волосы. Ягелев всё сверлил меня непонимающим взглядом и ждал ответа. Я почесала проколотую бровь и, наконец, сказала:
— Она и тебе тоже дорога. Пожалуйста, давай поговорим.
Тень сомнения промелькнула в глазах уставшего потрёпанного Ягелева. Он колебался с полминуты, еле заметно покачиваясь то в мою сторону, то в сторону дома. Наконец, сильно зажмурился, словно решение далось ему ужасно тяжело, сделал шаг мне навстречу и закрыл  за собой калитку.
— Только не здесь,  — тихо ответил Ягелев. — Отойдём подальше.
Мы прошли несколько чужих ворот в полнейшей тишине, пока не завернули за угол и не оказались в тупике. Здесь, за уличным столом, в тени деревьев обычно собирались местные пьянчуги: кучи мусора, потушенные сигаретные бычки и старые ветхие лавочки, абы как сколоченные из гнилых досок. Мы с Ягелевым приземлись здесь, и ещё долго сидели в тишине, не зная, с чего начать этот неловкий разговор.
— Я очень виновата, — вдруг сказала я, сидя немного на расстоянии от неприятного мне одноклассника, глядя куда-то в землю.
— В чём же? — тихо ответил он, также глядя в сторону.
Каждое слово и каждый вдох давался мне с трудом.
— Я дала обещание. И не сдержала его.
Ягелев понимающе хмыкнул.
— Никогда не обещай того, чего не сможешь выполнить. Даже самому себе, — сказал он с грустной улыбкой.
Я промолчала. Разговор получался неловкий и очень скомканный, но никто из нас не спешил уходить. Даже Ягелев сидел неподвижно, хоть и спиной ко мне.
— Я так боюсь, — вдруг честно призналась я. — Боюсь, что всё из-за меня. Я сделала кое-что нехорошее, и так и не нашла в себе сил признаться в этом. А когда она не пришла — испугалась, захотела свалить вину на кого угодно, лишь бы только не сойти с ума. Я запуталась, и уже, похоже, никогда не узнаю, кто прав, а кто виноват. Одиночество пожирает меня, мне плохо. Прости, если сможешь.
Ягелев, конечно, ничего не ответил, да и слова здесь были излишни. Непонятно, чего вообще я ожидала услышать. Скорее, вопрос в том, что же именно я хотела сказать.
— Где она сейчас?.. — протянула я жалобно. — Что с ней? Я гоню мысли прочь, потому что боюсь надумать лишнего. И мне страшно, Тём. По-настоящему страшно от того, что будто бы никому кроме меня до неё нет дела, даже её собственной матери. Мне всё больше кажется, что я всё разрушила. Надеюсь лишь на то, что она просто сбежала прочь, туда, где ей будет хорошо. Плохо только, что я виновата, и она, наверное, уже никогда меня не простит.
— Я тебя понимаю, — осторожно произнёс в ответ Ягелев. — Я и сам не смог вовремя остановиться. И понял это слишком поздно, когда и извиниться уже не перед кем.
— Ты ведь любил её? — голос мой дрожал, и я боялась услышать ответ, каким бы он не был.
— Любил, — горько выдавил Артём. Я слышала, как тяжело давалась ему каждая буква этого слова.
— Сильно? — вновь спросила я зачем-то.
Он вновь помолчал, прежде чем ответить, и лишь когда на шаткий деревянный стол приземлился упавший с дерева зелёный листок, еле слышно выдохнул:
— Сильно.
— И я любила, — повесила я голову и отчаянно сцепила пальцы. — Возможно даже сильнее, чем следовало бы. Кто знает, может именно наша любовь и сыграла с ней злую шутку, разорвала на части. Но она была единственной, кто вообще давал…
— … надежду? — хмыкнул Ягелев.
Вначале я растерялась, но почти сразу ответила, отводя стыдливый взгляд:
— Да.
— Я понял, о чём ты, — он запрокинул голову вверх, принялся рассеянно разглядывать листья. — С её появлением всё словно расцвело, приобрело смысл, которого раньше не видел или не замечал. Когда целыми днями торчишь за учебниками, ни с кем не общаешься и кроме упрёков дома больше ничего не слышишь — начинаешь потихоньку сходить с ума. И когда всё кажется бессмысленным, и ты уже на грани того, чтобы смириться с мыслью о том, что родился как раб, проживёшь как раб и также умрёшь — вдруг появляется она и говорит о том, что «классики» — это здорово. О том, как весело бегать по улицам, ждать лета и прямо в одежде купаться в водохранилище. Заходишь в воду вслед за ней, смотришь на то, как она улыбается и смеётся, и думаешь: а жил ли ты до этого вообще?
Я слушала молча, не перебивая, и мне вдруг стало так стыдно за то, как я обращалась с человеком, который, по сути, просто был одинок. Он совсем не умел общаться с тем, кто ему по-настоящему нравился, с тем, кто не подыгрывал. Впервые он говорил то, что думал, и как бы было проще, если бы все всегда говорили правду, как на духу. Как в этот вот самый момент, когда мы сидели на лавочке в обшарпанном тупике, закиданном сигаретными бычками. Глупо, наверное, но это в самом деле имело смысл в моей голове.
— Наверное, ты был удивлён, — слегка улыбнулась я, отлично понимая, о чём идёт речь.
— Очень, — Ягелев кивнул. — Когда встречаешь этого человека, вдруг понимаешь, что все песни, что ты слушал до этого, были именно о нём. Понимаешь, что это именно тот последний герой, которого ты так долго искал. И в день, когда нашёл…
— … с ума сошёл?
Ягелев обескуражено улыбнулся. Мы просидели молча некоторое время, слушая шум листвы, пока он, наконец, не сказал тихо, словно стыдясь собственных слов:
— Я тоже виноват. Намного больше твоего. И мне ужасно больно от того, что всё сложилось именно так, как сложилось.
Вдруг он повернулся ко мне, словно ошпаренный. Обескураженная, я тоже обернулась, и взгляды наши встретились.
— Я боялся, понимаешь? — жалобно процедил он. — Думал, что она уйдёт. Думал, что упущу и больше никогда не найду человека, о существовании которого и не подозревал столько лет. Она всегда была рядом, но моё холодное, отрешённое воспитание держало её далеко. И я, скованный рамками приличия, даже не смел знать, какая она есть на самом деле. И лишь когда рамки эти раздвинулись, узнал о том, что существует другая жизнь! Другая реальность! Я стал совсем как герой романтических книжек! Думал, что она…
Он замялся, пытаясь подобрать нужные слова.
— Ты думал, что она — твоя судьба? — улыбнувшись, подсказала я.
— Я думал, что она — моё всё, — вздохнул Артём. — А судьба…
Он горько усмехнулся.
— Я всегда говорил, что судьба — игра…
Всего мгновение прошло между тем, как слова пронзили воздух и тем, как он понял, что сказал. Моя понимающая улыбка мигом угасла, и лицо стало серьёзным. Мы оба замерли, не в силах сдвинуться с места или произнести ещё хоть что-то. Я осторожно скосила глаза на Ягелева и отчётливо увидела, как сильно он побледнел. Волосы на его голове встали дыбом, а сам парень украдкой глядел на меня, пытаясь прочесть реакцию.
Я поняла всё сразу. Дрожь пробила тело, от спины и до самых кончиков пальцев. Я почувствовала, как кожа загорелась, стало не хватать воздуха. А он всё смотрел. Он самый, прежний Ягелев, вовсе не искренний, а этот страшный, жуткий — он смотрел выжидающе, наблюдая за каждой морщинкой на моём лице.
«Она пошла к Ягелеву, — вдруг пронзило до меня. — И не вернулась»
— Она ведь приходила к тебе не так ли?.. — тихо прошептала я, не спуская осторожного взгляда с белого, перепуганного Ягелева. — Хотела поговорить. Вы поговорили?..
Он нервно сглотнул, отчаянно закусал губу и стал сжимать и разжимать кулаки.
— Приходила? — твёрже спросила я, чувствуя, как кровь стынет в моих жилах, смешиваясь с закипающей ненавистью и леденящим ужасом.
— Приходила… — тихо ответил Ягелев.
Еле заметно он заёрзал на месте, и я едва заметила, как он начинает отодвигаться. Времени оставалось всё меньше, и я не знала, что будет, когда оно кончится.
— О чём поговорили?.. — я держалась на месте, слегка сгорбившись и почти не двигаясь, чтобы не спугнуть его. — Она тебя просила о чём-то?
— Просила… — всё также осторожно молвил напряжённый Ягелев.
— И куда потом ушла?..
Он ничего не ответил. Просидел так, под моим испепеляющим взглядом около минуты. Потел и трясся, как осиновый лист, а потом пролепетал сбивчиво:
— Мне нужно д-домой. Я не запер к-каллитку, а дома ник-кого нет…
Он осторожно встал, и я встала вслед за ним.
— Я тебя провожу, — не сводя с одноклассника выпученных глаз, я продолжала говорить тихо, настороженно.
Он не посмел возразить. Пошёл вперёд, я — за ним. Спиной отчётливо чувствовал моё напряжённое молчаливое присутствие, но боялся даже обернуться. Едва поравнявшись с воротами, тихо тронул ручку калитку пальцами и сказал дрожащим голосом:
— Я пойду, нужно готовиться к экзаменам...
Я всё ещё ошарашено глядела прямо на него, боясь или, может, даже не зная, что делать. Страшные мысли волнами проносились в голове, сбивали друг друга и не давали толком ничего понять. В лицо, с новым потоком ветра ударил запах псины и удобрений.
— Чем это у тебя так воняет?.. — каждое слово я проговаривала медленно и максимально чётко, слегка скосив голову, но не сводя глаз с Ягелева.
— Бабушка режет свиней, — быстро ответил тот, почти не колеблясь.
— Ты же сказал, что дома никого нет…
Мы оба стояли не двигаясь. Молчали, боясь произнести хоть одно лишнее слово, но у каждого в голове уже давно построился свой собственный диалог.
— Мне пора, — было последним, что выпалил затрясшийся от страха Ягелев и захлопнул калитку прямо у меня перед носом.
Я вернулась домой стремительно, словно каждая минута стоила мне жизни. Забежав на второй этаж в собственную комнату, в панике залезла в личную переписку с Бартоломью_Робертсом. Трясущимися руками собиралась потребовать от него объяснений. Чёрт знает, чего вообще я хотела услышать и что именно спросить, но все планы рухнули, как только вкладка открылась: чат был пуст.
Я почувствовала себя поломанной, избитой и униженной. Если Дашу и взломали, то как Ягелев узнал о её любимом стихотворении? Следил за нами после школы? А если нет? Я обсуждала вкусы лучшей подруги в поэзии, не называя ни имён, ни личных данных, лишь с долбаным анонимом, которого подцепила на новостном форуме полгода назад. Так получается, что взломали меня? Ведь я качала файлы с небезопасных сайтов. Я продолжала общаться с незнакомым мне подозрительным человеком лишь ради философских рассуждений о жизни даже тогда, когда лучшая подруга взяла с меня слово прекратить делать это. Но если взломали меня, то как Ягелев узнавал первым обо всех интересах и личных, не касающихся меня переписках Даши?
 Мне захотелось накричать на анонима, найти любой ценой и расцарапать ему лицо, но всё, что было в моих силах — лишь заблокировать его. И это, конечно, было уже так смехотворно и глупо, что я просто расплакалась и закрыла сайт. Одна из десятка вкладок в моём браузере исчезла и вместо неё открылась та, что вызвала мелкую дрожь и ледяной ужас по всему моему телу: экран показал незакрытую страничку Даши, из которой она забыла выйти, когда была у меня дома.
Мне захотелось ударить себя по лицу, закричать и расцарапать собственную кожу до крови, забиться в угол и захлебнуться в собственных слезах. Холодная неизвестность в моей голове заполнилась страшными догадками. Каждая из них кричала наперебой остальным, тьма заполнила собой всё свободное пространство. Я шаталась по собственному дому, в бреду кидалась из стороны в сторону. В глазах потемнело, руками я хваталась за всё, что попадётся, совершенно ничего не соображая. Шла вдоль стен, заходила в каждую попавшуюся мне комнату, открывала дверцы шкафов и шифоньеров. Хаотично выкидывала из них всё, что видела, в поисках маминых успокоительных. На пол летели книжки, одежда, украшения, игрушки младшего брата, паспорта и документы. В очередном припадке, я с силой распахнула настежь верхнюю створку бельевого шкафа, до которой можно было добраться лишь если встать ногами на подлокотник кресла в родительской спальне. Почти у самого края лежала стопка таблеток, перевязанных жёлтой резинкой, а чуть глубже белое полотенце закутывало в себе знакомые очертания длинного тяжёлого предмета. Я сразу узнала дедушкино ружьё.
Я шла по пустынной пасмурной улице, вся взлохмаченная и потрёпанная. Полы моего коричневого плаща развивались на ветру, я еле передвигала ногами, шаталась из стороны в сторону и совершенно точно не выглядела вменяемо. Мои короткие тёмные полосы, всклокоченные и сбившиеся в кучу огромных колтунов, взлетали в воздух и вновь опадали на голову. Одной рукой я вынимала из кармана слабые мамины успокоительные и раскусывала их одну за другой, словно конфеты. Второй же рукой я крепко держала ружьё, сжимала его дуло пальцами, небрежно опустив вниз.
«Через тернии, провода, — тихо напевала я себе под нос. — В небо, только б не мучиться…»
Я свободно передвигалась по безлюдным улицам, слушала в наушниках громкую, почти оглушительную музыку, охотно подпевала любимым строчкам вслух. Пару раз на своём пути встретила прохожих, проводивших меня удивлённым взглядом. Я улыбалась им и приветливо махала приподнятым вверх ружьём. Свистела и выкрикивала ругательства, проходя мимо полицейского участка, срывала со школьных клумб мелкие жёлтые цветочки и прямо так, комком, засовывала их себе в карманы. Никто из тех немногих, кто меня видел, и ухом не повёл, не остановил и ничего не сказал.
Я вилась вокруг дома Ягелева, как волк вокруг добычи. Разжевала последнюю таблетку, выкинув металлическую оболочку от неё в кусты. Вставила в охотничье ружьё гильзы, похлопала ладонью по карманам, звенящим патронами. Встала прямо напротив калитки во двор одноклассника, опустошённо выдохнула и прикрыла глаза, поднятые к небу. Губы мои дернулись в улыбке.
— Не выходи из комнаты, — прошептала я, сама не понимая кому. — Не совершай ошибку.
Резко раскрывшиеся мои глаза налились кровью, и с жутким рёвом я ударила ногой по калитке.
— Ягелев!!!
Залаяла дворовая собака, и страшный грохот от удара по металлу пронёсся по всей улице. Дверца, разумеется, оказалась заперта.
Я ударила в калитку ещё, на сей раз коленом, а потом замолотила кулаком по железной поверхности, крича:
— Открывай, сука, а ни то я выбью дверь! Я знаю, что ты здесь!
Ответа не последовало, а чёртова собака всё заливалась громким лаем. Я подождала ещё несколько секунд, прекрасно понимая, что никто мне не откроет. Я чувствовала, как руки мои трясутся, страх постепенно парализует тело, но продолжала решительно бить рукой в ворота. Когда и это мне, наконец, надоело, я сделала шаг назад и с размаху ударила ручку калитки прикладом. Грохот ударил мне в уши, едва не оглушив, и с третьей или четвёртой попытки мне, наконец, удалось сломать замок: и без того хлипкая ржавая ручка сорвалась с петель и повисла в дверном отверстии. Со всей силы я ударила калитку ногой, и та резко раскрылась, ударившись о забор с обратной стороны.
Во дворе было полно хлама, повсюду валились кирпичи, кучи веток, дрова и мешки с цементом. Злая маленькая дворняжка с раздражающим лаем кидалась в мою сторону, но сделать это ей мешала цепь, сковывающая шею с грязной гнилой будкой. Под ногами валялись осколки камней, ошмётки сена и комки грязи. Впереди стояла ветхая деревянная пристройка с двумя дверьми, очевидно служащая сараем, а слева — дом. На крыльце, прижавшись к  двери плечом и лихорадочно перебирая в руках ключи, стоял почти седой Артём Ягелев.
Он вздрогнул и обернулся на меня, едва калитка с грохотом распахнулась. В глазах его застыла паника, ужас и непонимание. Руки припадочно задрожали, и Ягелев выронил ключи на ступеньки.
Я глубоко вдохнула, втянув как можно больше воздуха в свои лёгкие, и снова почувствовала уже едва уловимый запах удобрений, собачьей шерсти. На сей раз к ним присоединился тонкий, но точно различимый запах металла.
— А почему ты здесь?.. — издевательски высоким голосом спросила я и удивлённо выпучила глаза. — Разве ты не должен быть в колледже?
Он стоял на месте как вкопанный, ноги тряслись и я ждала, что он вот-вот рухнет на землю.
— Чего ты от меня хочешь?! — истерично закричал Ягелев, когда понял, что бежать ему уже некуда.
Я крепче сжала в трясущихся руках ружьё и, пытаясь не выдавать страха, сделала несколько медленных шагов вперёд по направлению к однокласснику. Всё внутри кипело от злобы и холодело от ужаса, зубы скрипели от ненависти и в страхе стучали друг об друга. Ладони вновь вспотели, и я снова боялась, что оружие выскользнет из рук, ударится об асфальт и разломится надвое. Но, не смотря ни на что, я продолжала идти вперёд, всё ближе подступая к Ягелеву, как паук подступает к своей жертве.
— Зачем ты это делаешь?! — продолжал кричать он, в ужасе хватаясь за ручку уже запертой им же двери. — Что тебе нужно?!
Медленно, не сводя с него полного животной ненависти взгляда, я подходила всё ближе. Оказавшись у самого порога, осторожно вынула из кармана смятые жёлтые цветы и с нескрываемым отвращением швырнула их Ягелеву под ноги.
— Вот, — резко прошипела я, всё крепче сжимая в руках ружьё, дулом направленное на парня. — Держи, свинья, это тебе на похороны.
В панике, тот быстро посмотрел на скатившийся по ступенькам клубок увядшего мусора, и тут же поднял вопросительный взгляд на меня.
— Я не понимаю! — продолжал голосить он. — Чего ты хочешь?!
— Поймёшь, — всё также шипела я, не сводя с одноклассника своего пристального взгляда и ружейного ствола. — Ты, тварь, у меня всё поймёшь. И про всё мне расскажешь. Про торренты, про безопасность в интернете. Про рок-музыку и стихи Бродского. Расскажешь, как вломился к ней в дом ночью, как и когда она к тебе приходила, о чём с тобой разговаривала и куда потом подевалась.
С каждым шагом я чувствовала всё нарастающую дрожь в своём теле. Было тяжело стоять на ногах, и ком в горле так сдавливал мне шею, что каждое слово давалось с невероятной мукой.
— Я понятия не имею о чём ты! — Ягелев продолжал визжать, царапая ногтями дверь и нервно дёргая ручку в надежде открыть её. — Она просто попросила оставить её в покое, я всё понял и мы разошлись!
— Ну да, — голос мой истерично скакал то вверх, то вниз, балансируя на грани визга. — И именно после того, как побывала у тебя, она ушла в неизвестном направлении и больше никто её не видел. Конечно, ты здесь не причём. Ты вправду думал, что я в это поверю?!
Ещё решительнее я прицелилась в него, дёрнула пальцем, делая вид, что хочу выстрелить, и Ягелев резко дёрнулся в очередном припадке.
— Ну хорошо, да! — залепетал он, сильнее вжимаясь в дверь. — Мы повздорили! Я не хотел её отпускать, просил дать мне шанс, но она и слушать ничего не хотела! Перешла на крик, а потом вообще на ругань! Представь, каково было мне?! Она не выслушала, не пожалела…
— Ты больной псих, Ягелев, — закричала я что есть мочи, широко раскрывая рот и обнажая зубы. — Тебя нельзя жалеть! Ты взломал мой компьютер?! Чёртов Бартоломью Робертс — это ты?! Отвечай!
— Я понятия не имею, о чём ты говоришь! — вновь заскулил парень и еле заметным приставным шагом стал двигаться к краю порога.
— Где она?!— затрясла я ружьём в воздухе, всё ещё не сводя дула с цели. — Говори правду, сука, или я тебе мозги вышибу!
Это был блеф чистой воды. Никогда в своей жизни я не стреляла из оружия, и уж тем более из тяжёлого охотничьего ружья. Я вообще не была уверена на все сто в его исправности, но терять было уже нечего: надежда была лишь на то, что слизняк обделается от одного только вида огнестрела в руках своей одноклассницы и всё расскажет.
— Я ничего не знаю! — взмолился Ягелев, и по щекам его полились слёзы. — Я не виноват! Я просто боялся потерять её! Боялся, слышишь?!  Она была моей последней надеждой, и я понял, что если упущу — жить как прежде уже точно не смогу!
— И поэтому решил следить за ней и вламываться домой?! — зазлорадствовала я и даже на секунду выглянула из-за прицела. — Умно, придурок, именно так и общаются с девушками своей мечты!
— Я не знал, как иначе! — всё скулил он. — Папа с детства говорил, что женщин нужно добиваться! Родители, учителя, одноклассники! Все говорили одно и то же!
— А мозг свой включить ты не догадался?! — голос мой срывался на вопли всё сильнее, и я чувствовала, как начинают болеть связки.
—  Я любил её! Да я никого в жизни ещё не любил так, как её! С детского сада меня пичкали знаниями, разговаривали со мной только как с мальчиком на побегушках, кричали, что если я не сдам экзамены — то я никто, и жизнь закончится! С самого детства: домашняя работа, контрольная работа, проверочная работа. И что в итоге?! Что я видел в своей жизни, кроме учебников и тетрадей?!
Ягелев перешёл на агрессивный крик, и теперь молчала я. Единым монологом он атаковал меня, не давая вставить ни слова, пока на фоне заливалась собака, и противно воняло удобрениями.
— Я имею право на эти чувства, потому что люблю её! — зло нахмурившись и захлёбываясь в слезах, кричал Ягелев. — Люблю также, как любишь её и ты!
— Нет, Ягелев, — я, наконец, замотала головой. Пыхтела, жадно хватая ртом воздух, и с каждым словом чувствовала, как слабеют ноги и руки.— Ты не любишь. Ты просто привязан, а это не одно и то же. Ты вцепился в то, чем так сильно хотел завладеть, и не пожелал выпустить из рук даже после того, как тебя умоляли об этом. Ты просто мерзкий трус, боящийся собственных эмоций. И если бы ты на самом деле любил, ты нашёл бы в себе силы отпустить.
— А ты?
Вопрос этот, резко выкрикнутый им, ударил прямо мне в сердце,  всё тело словно пронзило током.
— Ты бы отпустила?
Я замерла, широко раскрыв глаза и глядя на вжавшегося в колонну, подпирающую крышу крыльца, парня. Он смотрел на меня взглядом, полным паники и ужаса, тяжело дышал и боялся двигаться.
И я тряхнула головой.
— Да, — я резко нахмурилась и увереннее сжала ружьё в руках. — Ты и вправду понятия не имеешь, о чём говоришь. Я знаю её почти с рождения. Я росла с ней в одной песочнице. Мы были рядом друг с другом в горе и в радости, мы пережили то, что тебе, домашний пай-мальчик, и в кошмарных снах не снилось. Ты же пришёл на всё готовенькое, ты как паразит присосался к нашей дружбе.
Терпение моё было на грани, и голос стал срываться на плач. Я вспомнила лицо пропавшей подруги, её солнечную улыбку и весёлый смех. Горло вновь сковал удушающий ком, по глазам потекли слёзы. Я больше не говорила, не шипела и не кричала. Я плакала. Рыдала, как ребёнок, потерявший маму в толпе прохожих.
— Ты попытался рассорить нас! — я давилась собственными всхлипами и трясла в воздухе пушкой по направлению к парню. — Следил за ней, навязывался, когда она говорила «нет», проник к беззащитной девушке, зная, что она дома одна. Ты довёл самого дорогого мне человека до нервного срыва и паранойи, растоптал её последние попытки выйти из комнаты и стать чуточку смелее! И только за всё то, что я сейчас перечислила, я готова с тебя кожу живьём содрать, а потом подвесить на крюк как свинью и наблюдать за тем, как ты мучаешься!
Он молчал, весь бледный и мокрый от пота и слёз. Моё лицо вибрировало от истерики, зубы скрипели друг о друга. Рукавом я утёрла горячие слёзы, и вновь сдвинула брови.
— Даю тебе последний шанс, паскуда, — низким, чуть более уравновешенным, но всё ещё плачущим голосом поставила я ему условие. — Тот самый, о котором ты так просил. Говори, где она и что ты с ней сделал. Иначе свои мозги будешь с бордюра соскребать. Мне терять нечего.
Опустошённый Ягелев закрыл глаза, горько всхлипнул и, скользнув спиной по кирпичному фасаду, приземлился на корточки. Он прикрыл голову руками и с силой сжал пальцами лицо.
— Я не хотел… — виновато заскулил он, раскачиваясь на месте то вперёд, то назад. — Я не думал, что так может случиться…
— Чего?! — я теряла остатки своего терпения и с каждой секундой всё больше приближала палец к спусковому крючку. — Чего ты не хотел?!
— Она пришла после школы, — продолжал реветь Ягелев. — Постучалась в ворота.

Всё утро я чувствовал себя ужасно паршиво, еле держался на ногах. Бабушка даже разрешила остаться дома и не идти на уроки, хотя родители, конечно, прибили бы, если б узнали. Полдня провалялся в постели, потом помогал по хозяйству — переносил закрутки на зиму из кухни в подвал. Под вечер бабушка ушла по делам, а мне нужно было собираться на соревнования. И когда я уже готовился выходить, в калитку постучались.
Я очень удивился, не ожидал её увидеть. Даша стояла на пороге, лохматая, немного взволнованная, но очень решительная. И по взгляду её я понял, что ничего хорошего от этого визита ждать точно не стоит.
— Могу войти? — спросила она, как-то настороженно глядя на меня исподлобья.
Я немного растерялся, но, в конце концов, отошёл в сторону, пропуская её вперёд. Даша вошла осторожно, почти на цыпочках. Держалась прямо, потирая ладонями предплечья. Я поймал себя на мысли, что волнение ей к лицу. Она стояла в смятении, несмотря ни на что такая прекрасная и чистая, такая, как никто другой на свете, пожалуй. Даже собака не залаяла при её появлении. Я загляделся, как всегда, не сразу поняв, что она уже минуту осторожно машет ладонью перед моим лицом, пытаясь привлечь к себе внимание.
— Нужно серьёзно поговорить, Тём, — начала она, когда я, наконец, пришёл в себя. — Думаю, ты и сам понимаешь, о чём.
Я знал. Знал, но боялся даже подумать об этом. Прожить этот очередной «серьёзный» разговор, с одним лишь отличием от всех остальных: я уже понял, что наломал дров, и она, кажется, об этом догадывалась.
— Ты про уроки? — я попытался увести тему, но получалось это из рук вон плохо. Неудивительно — времени на раздумья оставалось немного. — Да, я не очень хорошо себя чувствовал, но уже гораздо лучше. Мне приятно, что ты волнуешься…
— Я не волнуюсь, — перебила она резко, одним движением подняв на меня голову и взглянув своим проницательным голубым взглядом. — Хватит себя обманывать, ты прекрасно всё понял.
Я нервно сглотнул, ощутив, как по спине проходит холод. Пытался держаться особняком, даже сцепил руки на уровне торса. Смотрел на неё со всей серьёзностью, давал понять, что слушаю, хотя мысли мои, на самом деле, мешались в кучу.
Даша молчала в нерешительности некоторое время, словно обдумывая каждое слово. Глаза её бегали туда-сюда, зубы нервно прикусывали губы. И я ничего не говорил. Стоял на месте, наблюдая за каждым её движением, каждым мускулом на её лице. И было мне не по себе, потому что в глубине души я догадывался, чем всё это кончится.
— Так не может больше продолжаться, — выпалила она, наконец, резко разжав руки и обернувшись на меня. — Ты вправду не понимаешь, что своими выходками только сильнее меня отпугиваешь?
— О чём ты? — я говорил с ней спокойно, не выражая ни удивления, ни насмешек.
— О том! — Даша сказала это на глубоком выдохе, глядя мне в глаза.
Дыхание у меня спёрло, голова похолодела. Она смотрела на меня, свирепо, беспощадно. Напуганная и разозлённая. Такая, какой я никогда прежде её не видел.
— Я всё знаю, Артём! — она часто моргала, точно сама пыталась успокоиться. — Я понимаю тебя и твои чувства. Я уважаю твою любовь ко мне, но принять её не могу. Пару раз мы с тобой уже об этом говорили, и ты обещал, ты клялся, что всё понял. Умолял меня позволить тебе быть хотя бы моим другом. И я тебе поверила. Я поверила в то, что если я на самом деле тебе нравлюсь, ты не будешь делать глупостей. Но что же по итогу?
Я молчал, не в силах подобрать нужных слов. Не знал, что ей сказать. Боялся спугнуть, а может — просто слабак.
— Я не хочу и никогда не хотела с тобой ссориться, — Даша мотала головой, не сводя с меня глаз. Голос её дрожал, и говорила она быстро, на эмоциях, точно боялась, что если замолчит — заговорить снова уже не сможет. — Я столько раз давала тебе шанс исправиться, я даже перед Асей тебя защищала. Но то, что ты сделал не входит уже ни в какие рамки.
Я не стал уточнять, чего же такого я сделал. Боялся услышать это. Боялся удостовериться в том, что всё это был не сон, не жуткая картинка в книжке со страшилками, а самая что ни на есть реальность, жестокая и правдивая.
С каждым словом Даши тело моё всё больше обкладывало льдом, но внешне я никак не давал ей понять, что мне страшно. Одно неловкое движение, неверный сигнал мимики — и она всё поймёт, догадается, и тогда я точно буду беззащитен как котёнок.
— Я боюсь тебя, Тём, — серьёзно сказала Даша, прикрыв глаза, после некоторой паузы. Говорила она тихо, почти шёпотом, и скорее от усталости, чем от страха. —  Ты по-настоящему меня пугаешь. До ужаса, до боли в горле. И это последняя капля.
Она раскрыла веки, и я почувствовал, как задрожал всем телом.
— Если ты ещё хоть раз приблизишься ко мне или моему дому, — ледяным тоном прошептала она. — Я обращусь в полицию.
Я ей не поверил.
— Не обратишься, — сказал я низким спокойным тоном.
Уже было развернувшаяся ко мне спиной, чтобы уйти прочь, Даша остановилась. Обернулась на меня, смерила испепеляющим взглядом, полным обиды и отвращения. Горько усмехнулась и хотела уже идти, но неожиданно для самого себя, я резко схватил её за запястье.
Даша вздрогнула и отпрыгнула в сторону. Затряслась, как ягнёнок, загнанный волком в тупик, залепетала что-то невнятное, одним сплошным потоком. Но я не слышал. Глаза мне застила белая пелена.

— Я не хотел, — Ягелев повторил это в очередной раз, когда я стояла в паре метров от него с ружьём в руках, и повесил голову. — Я и сам испугался, Начал хватать её за руки, умолять остаться, дать мне шанс. Её тон становился всё жёстче, и тогда она сказала, что знает, кто пробрался к ней домой посреди ночи, указала на синяки на моей руке!
Он резко закатал рукав и показал мне свой локоть с почти зашей ссадиной и едва заметным ушибом.
— Она стала злиться, кричать. Говорить гадости. Она истерила, размахивала руками и говорила такие обидные вещи, что я стал чувствовать, как злость закипает внутри всё сильнее. Раньше я всегда справлялся с эмоциями, прятал их внутри, как учили родители. Не показывал ни обиды, ни ненависти, ни страха. Со всеми был вежлив и учтив, особенно с ней…
Вдруг он поднял голову, взглянул на меня испепеляюще.
— И чем она решила отплатить мне?! — крик его срывался на плачь, я видела, как почти поседевшие волосы на его голове становятся дыбом. — Отказом?! Криками о том, как ненавидит, и видеть меня не хочет?! Вопила, как истеричка: «Никогда, Артём! Никогда мы с тобой не будем вместе! Как бы тебе не хотелось, как бы не мечталось! Я никогда, никогда, никогда, никогда не полюблю тебя!»
Ягелев вдруг спрыгнул с крыльца и, не сводя с меня своего дьявольского, полного злобы взгляда, стал медленно надвигаться. Я слушала его, и ужас постепенно парализовал моё тело. Руки, держащие охотничье ружьё стали медленно опускаться, а сама я — пятиться назад.
— Я вдруг почувствовал, как сильно ненавижу её! — глаза его налились кровью, и страх от одного только вида такого Ягелева ударил по мне как ледяное лезвие. — Ненавижу эту маленькую дрянь, которая сначала дала мне смысл, надежду на то, что всё может быть иначе. А потом отняла её. Жестоко. Подло. Без капли сожаления.
Я пятилась назад, лихорадочно сжимая ружьё одними пальцами, и с каждым шагом всё отчётливее слышала запах удобрений. По мере моего приближения к пристройке, он становился ярче и сильнее, пока я не поняла вдруг, что это не псина и не садовый перегной. Это запах гнили.
— Ты не понимаешь, — шипел теперь он. — Это зависимость, одержимость. Это как покурить однажды для снятия стресса и больше не найти в себе силы бросить. Всегда, сколько себя помню, я держал себя в руках. Терпел, страдал, выслушивал всё, что мне скажут! Глотал каждое слово, каждое унижение! Но теперь не смог совладать со всем, что копилось внутри долгое время. Со всем, что не находило выхода столько лет.
Я замерла возле двери в сарай, не в силах больше шевелиться. Деревянные пальцы выронили ружьё, и оно с грохотом ударилось об асфальт. Растрёпанный, разъярённый, словно чёрт, Ягелев переступил через валяющийся на земле заряженный огнестрел и подошёл ко мне. Он прижался вплотную к моим трясущимся на груди рукам, взглянул мне прямо в глаза.
— Хочешь знать, где твоя подруга?.. — он сказал это тихо, мне в самое лицо.
Я затряслась, не зная, что отвечать. Тогда он схватил меня за подбородок, впервые прикоснулся ко мне своей горячей потной рукой, до боли сжал челюсть и рывком поднял свою голову выше.
— Хочешь?! — Ягелев рявкнул так, что сердце моё чуть не остановилось.
В испуге я зажмурила глаза. Поджав губы, глотая слёзы и всхлипы, я быстро закачала головой. Мгновение Ягелев молчал, по-видимому, разглядывая меня, словно никогда раньше не видел. Затем, резко схватил за предплечье, с силой сжал так, что я взвизгнула. Тряхнул, словно тряпичную куклу, и развернул лицом к двери сарая.
— Тогда смотри, — прошептал он мне в самое ухо и раскрыл хлипкую деревянную дверцу настежь.
Резкий запах гнили ударил мне в ноздри, и я едва не потеряла сознание от этого жуткого смрада. Сделав над собой усилие, распахнула глаза, и предо мной возникла крутая лестница в тёмный подвал, предназначенный для закруток на зиму. Тусклый мигающий свет жёлтой лампочки мигал где-то там, внизу. Он освещал маленький погреб, деревянные полки и лежащее на бетонном полу окровавленное тело. Оно было завалено осколками попадавших со стеллажей стеклянных банок. Ученица 11 «А» класса, моя лучшая подруга и единственный по-настоящему дорогой мне человек, Алексеева Даша.
Была мертва.
Леденящий ужас сковал всё моё тело, поднял волосы дыбом и покрыл кожу мурашками. Меня бросало то в жар, то в холод, и, глядя вниз, я не могла произнести ни слова.  Чувствовала рвотные позывы, хотела сложиться пополам, а лучше — убежать без оглядки. Последним, что я успела увидеть, была тень Ягелева, замахнувшаяся на меня прикладом дедушкиного ружья.
;
Эпилог

Петли железной калитки заскрипели, а ворота издали жуткий гул, когда я вошла во двор, но никто этого не заметил. Солнце близилось к горизонту, озаряя пустынный двор бордовым светом, тихо шумела листва, где-то у соседей кричали дети. Прямо у крыльца Дашиного дома валялись брошенные садовые принадлежности, а протянутый от колодца зелёный шланг нещадно заливал водой бедную цветочную клумбу, смешивая её с грязью. Входная дверь была приоткрыта и из дома вылетала и раскачивалась на ветру белая кружевная занавеска. Уже в столь ранний час, свет в комнатах был включен, и из дома доносились неистовые крики — жуткая ругань Дашиных родителей.
Слышался громкий топот, брань и оскорбления, что-то падало на пол, отскакивало от стен, с грохотом билось на осколки. Они перебивали друг друга, и расслышать хоть что-то внятное было очень трудно. Хотя, по правде говоря, мне это совсем не было нужно. Я осторожно закрыла за собой калитку, направилась на задний двор, к ветхому сарайчику, потому что знала: если родители Даши снова ругаются, значит в доме её точно нет.
Я нашла подругу именно там, где и ожидала увидеть. Она сидела на крыше невысокого кирпичного здания, свесив ноги вниз и глядя вдаль, над чужими огородами, сквозь соседские дома. Одной рукой слегка придерживалась за край ребристого шифера, а в другой пальцами сжимала горящую сигарету. Изо рта её выходил лёгкий прозрачный дымок и таял в воздухе, пронизываемый закатными лучами.
— Привет, я подсяду? — тепло улыбнулась я, встав рядом и опершись локтём о кирпичную стену сарая.
Даша резко обернулась на голос, и её каштановые волосы рассыпались у неё на плечах. Увидев меня, она ласково заулыбалась, её чудесные веснушки заиграли на щеках в свете заката. Даша усмехнулась и свободной ладонью похлопала по местечку рядом с собой, на крыше.
Я ловко взобралась наверх по куче кирпичей и досок, сваленных в одну кучу возле сарая. Удобно устроилась на шифере рядом с подругой, а та выпустила очередной комочек белого дыма, кружащегося в воздухе.
— Снова куришь? — не без досады в голосе протянула я.
Она молча кивнула.
— Не надо тебе курить, — я печально вздохнула и качнула свешенными вниз ногами. — Вредно это. Привыкнешь — потом не отучишься.
— Сама знаю, — меланхолично поджала губы Алексеева и опустила сигарету чуть ниже, стряхнув с неё сгоревший пепел. — Брошу, как только папа с мамой помирятся.
— Думаешь, они помирятся? — осторожно осведомилась я и отвернулась в сторону, чтобы не встретиться случайно с ней обреченным взглядом.
Но Даша и не смотрела на меня. Она глядела на багряное небо, рыжие облака, рвущиеся всё дальше и дальше и прячущие за собой солнечный диск. Серый пепел опал вниз, догорев в пространстве, и Даша снова выпустила в воздух струйку сигаретного тумана.
— Нет, — грустно улыбаясь, цокнула она. — Уже нет.
Мы просидели с ней на крыше до наступления темноты. В полной, невероятно счастливой тишине, под громадным куполом августовского неба, в последних жарких лучах дня. Даша подтянула к себе ноги, широко раскрыла глаза и тут же прищурилась от света, прикрыла лицо ладонью. Почему-то улыбалась, и её детское личико заставляло и меня невольно поддаться какой-то непонятной радости. Даша смотрела на зелёные посевы, высокие кукурузные ветви и на пролетающих мимо чёрных птиц. Наверное, думала о родителях, об экзаменах, поступлении, о неудобном ребристом шифере и пачке сигарет, лежащих рядом. А я ни о чём не думала. Я просто хотела забыть обо всём и побыть с ней рядом. Чтобы она вновь улыбалась, ветер играл с её волосами, и моя лучшая подруга держала меня за руку, поглаживая тыльную сторону  большим пальцем.

Я очнулась среди гула смешавшихся друг с другом звуков: чьи-то голоса, пиканье аппарата с мигающей красной лампочкой, шорканье тапок. По палате расхаживал переживающий отец, испуганная мать вжималась в дверной проём, а врач в белом халате сосредоточенно щупала мне пульс, иногда слегка поглаживая руку большим пальцем. Голова жутко болела и, еле разлепив веки от какой-то сонной усталости, я вяло простонала что-то нечленораздельное.
Меня забрали в больницу прямо со двора Ягелева, после того как вернувшиеся домой мама и братик обнаружили погром в доме и исчезновение целой стопки таблеток, в придачу с ружьём. На шум, поднятый моим визитом к однокласснику, соседи вызвали полицию, и наряд подоспел как раз вовремя: я лежала без сознания возле спуска в погреб, а прямо рядом со мной, на земле, сидел Ягелев. Он был весь красный, мокрый от слёз и пота, держал в руках заряженное ружьё. Хотел застрелиться, но не смог. У труса не хватило смелости.
Уже в больнице мне в срочном порядке промыли желудок: произошла передозировка успокоительными. Новость о сумасшедшей школьнице, едва не застрелившей собственного одноклассника, облетела весь город, и очень скоро уже весь район знал об этом. Дом Ягелева был оцеплен, на его территории организовали обыск, и в этот же день из холодного погреба, с зимними закрутками, в чёрном мешке вынесли ледяное тело несколько дней назад пропавшей без вести девушки — всю в крови, с проломленным черепом, мёртвую.
Пока бледную, слабую, трясущуюся от бессилия и ничего не соображающую меня откачивали в районной больнице, Артём Ягелев уже давал показания в участке. Сначала долго молчал, в ужасе смотрел в одну точку и ни на что не реагировал. Начал бормотать себе под нос что-то, нервно хрустел пальцами, бегал глазами по комнате.
— Я не хотел…
В конце концов, и он пришёл в себя после шока. Признался во всём, а потом сник. Закрыл голову руками и заплакал.
Тогда, после школы Даша пригрозила, что закричит, если он к ней приблизится, позовёт на помощь. Ягелев не послушал, стал хватать возлюбленную за руки, клясться в вечной любви, и всё повторилось снова. Напуганная Даша ударила его. Я размаху влепила своему преследователю пощёчину, и тут же одёрнула ладонь. Застыла в ужасе, не веря в то, что подняла на кого-то руку. Ягелев стоял напротив, с красной щекой и униженным, растоптанным достоинством, разбитым сердцем.
— Это и есть твоя благодарность?.. — прошипел он тихо, зло взглянув на девушку исподлобья.
— Тём, прости, я… — залепетала она, сжав руки у лица и быстро захлопав кукольными глазами.
— Ты такая же, как они… — пыхтел на месте Ягелев, сжав руки в кулаки. — Такая же чёрствая, холодная и жестокая. Гадина. Это ты во всём виновата.
Даша подалась было вперёд, протянула руку, и хотела коснуться его. Но, охваченный злостью, не в силах больше сдерживаться, он с силой оттолкнул её, ударил рукой в грудь. Девушка не удержала равновесие, полетела спиной в открытый подвал. Опомнившийся Ягелев попытался схватить Дашу за руку и поймать её, но было слишком поздно: девушка прокатилась по крутым бетонным ступенькам, ударилась о деревянные полки и рухнула на холодную землю. Стеклянные банки с грохотом попадали на тело несчастной и окончательно завалили её осколками. Черепно-мозговая травма. Моментальная смерть.
На опознание отец Даши не явился. Её мама плакала, моей стало плохо, и она удалилась из помещения, едва только успела в него войти. Лишь только я стояла смирно, глядя на безжизненное мёртвое тело подруги, в её закрытые распухшие синие глаза.
— Я не сдержала своё обещание, а ты — своё… — произнесла я одними губами. — Мы квиты.
Осознание пришло лишь дома. Когда я поднялась наверх, включила свет в своей комнате, посмотрела на задёрнутые рыжие шторы. Компьютер был выключен, вещи постираны и аккуратно разложены по полкам. Как всегда, пахло папиными книгами. Всё было по-прежнему, как всегда было раньше. И как раньше, на другом конце комнаты, в шкафу, в рамке стояло наше совместное фото с девятого класса. На ней мы как всегда улыбались, держа в руках розовые аттестаты.
Меня мигом охватили злость, тоска и отчаяние. В три шага я подбежала к полке, схватила фото и, замахнувшись, с силой швырнула его в стену. Рамка ударилась о поверхность и упала на пол, стекло треснуло и разлетелось вдребезги. А я вжалась в угол комнаты, забилась в истерике и что есть мочи испустила болезненный вопль, до кровавых следов царапая ногтями собственные колени.
Весь район ещё долго говорил о произошедшем. Глава администрации распорядился провести каждому классу нашей школы беседу с детским психологом. Я же, после вооружённого нападения на собственного одноклассника и попытки совершить самосуд, так просто отделаться не смогла: со мной и Ягелевым работал районный психиатр. К счастью, врач диагностировала мне обыкновенный нервный срыв, прописала какие-то таблетки, пить которые я даже не собиралась, и посоветовала меньше стрессовать. Пожелала удачи на экзаменах и благополучно отпустила.
 Хорошему мальчику Артёму Ягелеву дали небольшой срок в исправительной колонии для несовершеннолетних. Экзамены он сдавал уже из неё, и все вокруг жалели несчастного мальчика, лишившегося любви всей своей жизни.
«Очень жалко, — читала я на очередном региональном форуме, в комментариях под скудно написанной статьёй по делу одноклассника. — Понятно, что убийца, но дай Господь ему покаяние и жизнь. Это не люди виноваты, а дьявол изувечил сознание наивных, которые отвергают Бога»
«Кается пускай общество, которое само порождает убийц и маньяков» — напечатала я в ответ комментатору и закрыла вкладку. С тех пор я больше никогда не сидела на интернет-форумах.
 Я сдала экзамены, покинула ненавистный мне маленький городок с его отвратным населением,  и начала новую жизнь. На новом месте, в кругу новых друзей и свежих интересов, мне почти удалось забыть ужас, пережитый в конце последнего учебного года. Я погрузилась с головой в учёбу, целиком отдала себя своей будущей профессии, поклявшись стать следователем.
И всё же, каждое лето, в августе-месяце, прямо перед началом учебного года я приезжала повидаться с семьёй. Мой маленький братишка совсем подрос, пошёл в школу. Мама с папой подумывали о том, чтобы продать дом и переехать, но пока это были только разговоры. Родители Даши развелись через несколько месяцев после её похорон, и мать её окончательно спилась. Я же приходила на кладбище, каждое лето, что приезжала в город, посещала её могилу, приносила цветы. Здесь всегда было тихо, по обыкновению одиноко и пустынно. Я могла часами сидеть на лавочке подле мраморного памятника с её фотографией, и думать о будущем, оставшемся так далеко в прошлом. Я вглядывалась в портрет, пыталась вспомнить, как же выглядит моя лучшая подруга, которая так не хотела, чтобы лето начиналось. Даша боялась одиночества, и вот теперь осталась совсем одна.
Мне было стыдно перед ней, в особенности потому, что я и вправду стала забывать черты её лица. Её весёлая улыбка, жесты и мимика — с каждым разом всё это таяло, утекало из моей головы, словно кровоточащие раны сами пытались затянуться. Я всё сопротивлялась, думала о ней, о её зелёных… нет, серых глазах?..
Однажды, когда я вновь пришла навестить свою лучшую подругу с гвоздиками в руках, я вдруг издали заметила тёмную фигуру, сидящую подле могилы Даши. То был высокий подтянутый молодой человек, весь одетый в чёрное. Он склонился над могилой моей покойной подруги с какой-то книжкой в руках, читал вслух стихи Бродского, и у ног его лежал маленький букетик полевых цветов. А мимо проходили люди, пришедшие на могилы своих родственников, печально утирали слезинки с собственных глаз платочками, и приговаривали вполголоса:
— Ах, какой хороший мальчик.