Портфель

   - юмор -

Аннотация

Рядовой столяр  втайне завидует разного рода начальникам: он бы тоже не дурак посидеть в каком-нибудь кресле, покомандовать другими. И когда жильцы дома предложили ему занять вакантную должность старшего по подъезду, то он не раздумывая, согласился...


Глава 1. Мечта сбылась

              Что ни говорите, но у простого народа отношение к начальству довольно-таки противоречивое. С одной стороны - простолюдин недолюбливает чиновников,  и за глаза считает их виновниками всех своих бед и неудач. Но в душе рядовой труженик завидует тем, кто облечён хоть какой-нибудь властью, предполагая, что руководящая должность даёт приятное чувство превосходства над подчинёнными. Известно же: "Начальника ты можешь не любить, но слушаться его обязан!"

Вышеописанным внутренним раздраем страдал и сорокадвухлетний Тимофей Лошаков. Он, конечно, был не из графьёв. Окончил 8 классов, затем - ремесленное училище, и работал простым столяром в жилищно-эксплуатационной конторе.

Лошаков изо-дня в день пилил и строгал доски, заменял двери и окна, ремонтировал казённую мебель. От ежедневного физического труда кожа на его ладонях огрубела настолько, что стала твёрдо-каменной, как у черепахи панцирь. На работе он постоянно ходил в спецовке, припудренной мелкими древесными опилками.

- Я по восемь часов, не приседая, вкалываю, а эти белые воротники целый день  сидят по своим кабинетам и бумажки с места на место перекладывают. Хорошо устроились, бюрократы! - частенько, не скрывая зависти, бурчал Лошаков. И неизвестно, сколько бы он вот так себя напрасно терзал, не преподай ему жизнь поучительный урок.


             ...Однажды в многоквартирном девятиэтажном доме, где проживал Тимофей Лошаков проходило собрание жильцов: нужно было выбрать нового старшего по пятому подъезду.
 
Прежний "смотрящий" Александр Мандрик, по причине частых запоев утратил доверие коллектива. Собрание единогласно проголосовало "За" освобождение Мандрика от занимаемого им выборного поста с формулировкой: "Перегорел служа обществу". А в качестве компенсации за утраченное здоровье, постановили вручить ему подарок: билет на нынче модный трёхдневный семинар для анонимных алкоголиков.

Так как сам Александр Мандрик в тот день "болел", и был не в состоянии присутствовать на собрании, к нему на квартиру отправили курьера в лице непьющего язвенника, Николая Кацуру.

Вскоре "гонец" вернулся и доложил обстановку:
- Мандрик "отставку" принял покорно. Поблагодарил за подарок, передал всем вам пламенный привет, и вот - возвратил казённый портфель, числящийся на балансе подъезда.

Лишь только Тимофей Лошаков узрел, доставленный Кацурой чёрный, изрядно потёртый, портфель, то его охватило волнение. "Вот она власть! - подумал он. - Стоит только овладеть портфелем, и моя жизнь кардинально переменится".

И когда дворник Данилин, повернувшись лицом к собранию, натужно-сиплым голосом выкрикнул:
- Кто желает?..

Лошаков торопливо, чтобы его никто не опередил, взметнул жилистую руку вверх, и предложил свою кандидатуру на вакантное место старшего по подъезду.

- Может ещё кто желает.., - снова прохрипел дворник.

Поскольку собравшиеся желали только одного: поскорее разойтись по своим квартирам, то на должность "смотрящего" по пятому подъезду утвердили Лошакова, и тут же вручили ему портфель, который был изъят у Мандрика.

По окончанию собрания Лошаков, вне себя от радости, помчался домой. На пороге своей квартиры он замер, восстановил дыхание и во внутрь вошёл уже степенно, гордо подняв голову и слегка помахивая портфелем.

Его жена, Нина, узнав, что за новость принёс её благоверный, ахнула:
- Ты зачем в политику полез? Вон, по телевизору показывают, как депутатов и мэров всяких по судам таскают, да по тюрьмам сажают!  Если о себе не думаешь, то подумал бы обо мне - эгоист несчастный!

Лошаков, не ожидая такой негативной реакции со стороны жены, растерялся и, словно рыба, беззвучно открывал и закрывал рот. А дело было в том, что последнее слово в семье всегда оставалось за Ниной, и она опасалась, что став старшим по подъезду, муж начнёт качать ей права.


Глава 2. Жажда деятельности

              На следующее утро, собираясь на работу, Лошаков порывался прихватить с собой портфель, чтобы в мастерской жилищно-эксплуатационной конторы все узнали о его новом назначении и прониклись к нему уважением. Но в последнюю минуту передумал, решив, что портфель будет ему мешать орудовать пилой, рубанком или иным столярным инструментом. Он задвинул портфель подальше под кровать и пошёл на работу, махая словно маятниками своими длинными руками.

В тот день Лошакову не работалось: его тянуло поскорей приступить к выполнению обязанностей старшего по пятому подъезду, и навести в нём образцово-показательный порядок.

           ...Вечером за ужином Нина Лошакова была на редкость обходительна с мужем. Она подливала в его тарелку наваристого борща, а на второе, с картофельным пюре положила не одну, как обычно, а две поджаристые котлеты.

Выпив на десерт чашку плодово-ягодного киселя, Тимофей Лошаков погладил, заметно округлившийся после трапезы живот, глянул ласково в глаза жены и блаженно улыбнулся.
- Коля, - проворковала Нина, - пообещай мне, что завтра ты откажешься от этой своей общественной должности!

Лошаков тут же перестал улыбаться. И потупив взор, пробурчал тоном ребёнка не желавшего расставаться с понравившейся ему игрушкой:
- Ниночка, это не серьёзно! Вчера согласился, а сегодня уже отказался! Что люди подумают?

- Вот так, да? - вскипела Нина. - Тебе люди важнее чем я! Так я и знала!

Она бросила тряпку, которой намеревалась вытереть обеденный стол, в мойку и гаркнула:
- Вымой за собой посуду и подмети пол, начальник! - и торопливо вышла из кухни.

Несмотря на то, что вечер был испорчен, Лошаков чувствовал себя "на коне": он не сдался, не оробел. "А как же иначе, - ведь должностное лицо обязано иметь твёрдый характер...  А Нина со временем это поймёт и простит меня: она отходчивая".

              В субботу, когда жена ушла по своим делам, Тимофей Лошаков решил, что самое время ознакомиться с вверенной ему подъездной документацией. Он вытащил из-под кровати портфель и извлёк из него увесистую пачку разноформатной писчей бумаги.

Надев очки, он взял верхний листок и с трудом принялся читать чьи-то неразборчивые каракули.

Это было заявление от пенсионерки Мухиной, проживающей в пятьдесят второй квартире, старшему по подъезду Александру Мандрику. Старушка жаловалась, что на дворе зима, а в её квартире собачий холод по причине плохого отопления. Просила принять срочные меры, пока она ещё совершенно не околела.

Лошаков взял второй листок: снова заявление! Рабочий Зайцев из семьдесят четвёртой квартиры, жаловался на частый шум по ночам в виде громкого песнопения, смеха и танцев. Всё это производили его соседи проживающие за стенкой. Из-за этого он не высыпается и не выполняет дневной нормы на заводе...

Кроме жалоб, в портфеле ничего не было. Лошаков пересчитал их: вышло - сто восемнадцать, и все на имя старшего по подъезду Александра Мандрика.

"Ага, - догадался новый "смотрящий" - значит жильцы подъезда сигнализировали Мандрику о непорядках, а он передавал эти сигналы компетентным органам для принятия решительных мер. А в портфеле - это копии заявлений, которые Мандрик сохранял для отчёта о проделанной им работе. Теперь мне всё ясно. Я тоже так смогу: мне это по силам!"

От таких радужных мыслей настроение у Лошакова сразу улучшилось. Насвистывая мотив песни: "Капитан, капитан - улыбнитесь: только смелым покоряются моря", он затолкал заявления жильцов обратно в портфель и отправился к Мандрику, чтобы выяснить, что ему делать с документацией: сдать в  архив домоуправления, или Мандрик оставит их себе на память?


Глава 3. Визит к соседу

            Бывший старший по подъезду Мандрик обрадовался приходу Лошакова.

- А, приемник явился. Поздравляю, поздравляю! Как тебе в кресле маленького начальника: удобно?  Хотя и так вижу по твоему лицу, что рад. Это хорошо! Проходи, Тимофей, садись - поговорим за жизнь. Жаль, что выпить у меня ничего нет, а то бы мы обмыли твоё избрание. Я ведь с понедельника завязываю пить... Заботливый народ записал меня на курсы анонимных алкоголиков. Да-а-а! Сегодня и завтра ещё можно, а потом ни-ни: сам понимаешь.

- Я собственно на минуточку! У меня к тебе, Саша, есть один  деликатный вопрос.

- На засыпку?

- Да нет, просто я сегодня делал ревизию портфеля и обнаружил в нём документацию. Так как она давнишняя и вся на твоё имя, то я решил заглянуть к тебе и выяснить: что мне с ней делать?

- А-а-а.., заявления жалобщиков! Меня так скоропалительно сняли с "должности", что я не успел замести следы. Выгрузи эту макулатуру вон туда в угол. Я её после спалю во дворе.

- Саша, зачем? Оставь на память!

Мандрик с удивлением посмотрел на Лошакова.
- Ты это что, серьёзно? Хорошо... Так как ты, Тимофей, никогда мне не пакостил, то в знак благодарности я введу тебя в курс дела, за которое ты опрометчиво ухватился. Но без бутылки разговора не получится. Давай, беги в лавку! Потом мы сядем рядком, и я буду тебя просвещать.

Заинтригованный Лошаков отправился за спиртным, но не в ларёк, а просто спустился на два этажа ниже, зашёл в свою квартиру, взял из холодильника  бутылку "Старорусской", отобрал из трёхлитровой банки в полиэтиленовый пакет квашеной капусты и, волнуясь словно школьник перед экзаменом, вернулся в квартиру экс-старшего по подъезду.

...Выпив одну за другой, вдогонку, два стопаря водки, Мандрик захватил из кулька щепотку капусты, бросил её в рот и, откинувшись на спинку стула, задвигал челюстями. Он жевал медленно и долго, как корова жвачку и при этом, не мигая, сверлил испытующим взглядом Лошакова.

- Так что же ты хотел мне рассказать, Саша? - прервал тот затянувшееся молчание.

- А-а-а, не терпится? Волнуешься? И правильно делаешь, Тимофей. Ты вот наверное решил, что портфель, за который ты ухватился - это хвост жар-птицы. Я угадал?

- Нет, я так не думал.

- Не юли, сосед - это тебе не идёт! По глазам вижу, что угадал, - тоном строго учителя сказал слегка захмелевший Мандрик.

- Хорошо! Ты - прав! Но лишь отчасти.
 
- Молодец, что признался! Люблю честных! Я тоже такой, поэтому скажу тебе, Тимофей, прямо, не виляя: старший по подъезду - это не почетная должность, а бомба замедленного действия!

- Какая бомба? - встревоженно переспросил Лошаков.

- А такая!.. Со смешной рожицей! Давай друг ещё по рюмашке хлопнем, чтобы у меня духа хватило поведать тебе то, о чём лучше молчать в тряпочку и делать вид, что всё нормалюк.

Мандрик  заглотил очередную стопку старорусской, пожевал капусты и слегка подавшись корпусом в сторону Лошакова, произнёс строгим тоном:
- Надеюсь, сосед, - ты понимаешь: всё, что я буду тебе сейчас вещать -  конфиденциальная информация, и разглашению не подлежит?

- Само собой разумеется, Саша! Я же не баба базарная! - обиженно произнёс Лошаков и приготовился слушать.



Глава 4, заключительная. Такие вот дела

               Александр Мандрик с минуту молчал: по-видимому всё ещё сомневаясь - открывать соседу карты или нет. Затем махнул рукой и начал вещать.

 - Так вот, как тебе, Тимофей, известно, примерно год назад, большинством голосов, подъезд доверил мне старшинство. Тогда я был другим человеком: практически не пил... Так, пивка чуть-чуть после работы, и всё!
 
Значит, взялся я за порученное общественностью дело рьяно. Ночей не спал, всё думал, как сделать наш подъезд самым лучшим в доме. Но фантазировать - это одно, а дела делать - совсем другое.
 
И дня не прошло, является ко мне, как к старшему по подъезду, пенсионерка Степашкина из шестьдесят третьей квартиры с жалобой на жильца этажом выше - Григория Дорохова.  Он, с её слов, взял моду вытряхивать на балконе половики именно в те дни, когда Степашкина вывешивала на своём ниже расположенном балконе бельё для просушки. Такой вот негодяй!

Я, конечно, написал письмо на место работы Дорохова, чтобы его там хорошенько пропесочили за неуважение к соседям. А через неделю мою, зелёного  цвета входную дверь, кто-то чёрной краской облил. Я тогда подумал, что это вредительство совершили недоумки подросткового возраста, так сказать, от избытка дурной энергии. Усилил бдительность и продолжил, как ни в чём ни бывало, выполнять обязанности старшего по подъезду.

А тут как раз жилец из сорок первой квартиры пожаловался мне, что его сосед напротив, из сорок третьей, бросает окурки не под свою дверь, а под его. Как будто он слепой и не видит, где его дверь, а где чужая.

Я пошёл в сорок третью, сделал хозяину выговор и приказал, с целью воспитания, пособирать окурки на всей лестничной площадке. А то, говорю, с полицией дело будешь иметь. Тот извинился, всё убрал и даже пол мокрой тряпкой протёр. А утром на коврике, что лежал под моей дверью, я обнаружил приличную кучку кала.

- Не может быть? - удивился Лошаков.

- И я своим глазам не поверил: нагнулся, понюхал: точно - фекалии! И очень похож на человеческий. Конечно - это случайность, решил я: у какого-то бедолаги произошло расстройство живота и он не успел добежать до своей квартиры. Ведь может такое случится?

- Может! Со мною один раз такое произошло. В музее изобразительного искусства, когда мы с женой были там на экскурсии.

- Вот видишь! Уверен, Тимофей, что никто в том музее на тебя не возмутился, так как они понимали, что ты это сделал не из злого умысла, а нечаянно. Так?

Лошаков, потупив взор, деликатно промолчал.

- Вот и я старался верить в доброе начало у людей, но со временем разуверился. И ты сейчас поймёшь: почему? Только за первые три месяца добровольного служения подъезду, со мной случилось такое количество происшествий, какое я не испытал за все восемнадцать лет жизни в этом доме.

Дермантин на моей входной двери резали, в замок суперклей наливали, нецензурные слова в мой адрес на стене подъезда писали. А  однажды, поздно вечером, меня подкараулили в подъезде, надели сзади на мою голову помойное  ведро и толкнули так, что я сторчком полетел вниз, и если бы не пластиковое ведро, то разбил бы себе всю морду.

 В зрачках Лошакова запульсировала тревога: они - то сужались, то -непомерно расширялись.
- Саша, а ты в полицию о том инциденте сообщал? - спросил он задрожавшим голосом.

- Наивный ты человек, Тимофей! Полиции нужны свидетели, которые могут подтвердить факт нападения, а мои подозрения для них - пустой звук.

- Понятно! Ты сам нашёл способ, как прекратить этот беспредел!
 
- Никакого способа я не искал...  Просто я понял, что дураков и сволочей не перевоспитаешь. Чем больше их уму-разуму учишь, тем агрессивнее они становятся. Когда до меня это дошло, я просто перестал реагировать на жалобы, которые продолжали поступать от жильцов подъезда. Заявления, конечно, принимал, а затем клал писульки в портфель и тут же забывал об их существовании.

- Даже не знаю, что и сказать, - пролепетал, смущённый от раздвоения чувств, Лошаков.

- И не надо ничего говорить! Ты лучше послушай, что случилось после того как я залёг на дно... Меня перестали терроризировать, и мои двери тоже оставили в покое. Более того, при встречах жалобщики благодарили меня за принятые меры. Меня это озадачило: а не издеваются ли они надо мной? Ведь я даже пальцем не пошевелил, чтобы как-то им помочь. Но со временем понял в чём здесь дело.

Получается, что если по горячим следам заявление не разбирать, то проблема может рассосаться сама собой. Ведь чаще всего, люди пишут жалобы будучи во гневе, можно сказать - в невменяемом состоянии. А проблемы то, в основном, ерундовые...

- Ай-яй-яй! Как всё непросто! - покачал головой Лошаков.

- Не то слово, Тимофей! Я ведь и к алкоголю пристрастился не из гордыни: мол, какой я умный и хитрый, а от стыда. Сердце своё, сосед мой любезный, не обманешь.

             ...Покинув квартиру экс-старшего по подъезду, Лошаков пошёл не домой, где его ждала жена, а в соседний парк, чтобы разобраться с нахлынувшими на него мыслями.

В середине парка располагался небольшой пруд, обложенный по периметру бетонными плитами. Лошаков сел на деревянную, кое-где проломанную скамейку и задумчиво уставился на меняющуюся под порывами ветерка водяную рябь. На противоположной стороне пруда, маленькая девочка брала у папы кусочки булки и бросала их плавающим у берега уткам. По тротуару неспешно прогуливались пожилые пары, бережно катали детские коляски молодые мамаши.

Мало-помалу, беззаботно гуляющие в парке люди, мирное кряканье уток, лёгкое покачивание, нависших над водой, ветвей ив, успокоили гудящую словно трансформатор, голову Тимофея Лошакова.

"Как хорошо на душе, когда нет проблем, тревог и страхов. Об этом мечтает каждый нормальный человек, - рассуждал он. - Тогда зачем мне этот портфель, эта общественная должность, если придётся нервничать, конфликтовать с людьми, опасаться за своё здоровье, и главное - кривить душой, если припрёт, как Мандрика.

Хитрить, лукавить - было не в характере Лошакова. Обман может когда-то открыться, а позора он боялся: уж лучше бесславие, чем позор. Вывод напрашивался сам по себе: подать в отставку пока не поздно. От такой мысли на душе Лошакова стало легко и весело, как у человека которого приговорили к тюремному заключению, а вскорости помиловали и отпустили на свободу.


           Лошаков пришёл домой, когда уже вечерело. Жена зыркнула на него недобрым взглядом.

- И где это ты полдня шлялся со своим портфелем? Небось, по чужим квартирам ходил - людям надоедал?

- Нет, не ходил! Так как я решил отказаться от должности старшего по подъезду. Я подумал: раз ты, Нина, не хочешь этого, то и я не хочу! Семья для меня дороже разных там общественных постов.

Взгляд у жены сразу потеплел.

              - Так бы и давно! Мужчины всегда должны слушаться женщин, так как мы умней вас и дальновидней. Давай, Тимоша, иди мой руки и к быстренько к столу: ужин на плите стынет!