«Найти свой выход — значит найти себя и то, что тебя увлекает больше всего из предложенного миром. Этот поиск формируется с детства; поиск не прекращается, когда ты вырастаешь, и не прекратится, когда ты будешь в шаге от смерти. Даже выбрав увлечение, ты будешь его развивать, у тебя появятся частички чего-то нового, свои представления, своё начало и свой конец. Идя по пути саморазвития, ты станешь индивидуальным.
С самого начала не стоит позиционировать себя как гения, который может всё. Возможно, так и будет, но никто ведь не знает, и к тому же так считает почти каждый занимающийся искусством человек.
Для начала стоит определиться. Этим и далее написанным я помогу и тебе, и себе.
Приятного чтения.
Выбор для счастья жизни
Определиться с тем, кем ты станешь и что ты будешь делать, нужно как можно раньше. Не заставляй себя, просто пойми, что для тебя важнее: творчество или что-то более научное или техничное. Когда ты поймёшь это, ты поймёшь часть своего собственного смысла жизни. Ты будешь складывать его, собирать, будешь переживать, что что-то не получилось, будешь счастлив, если ты добился того, чего хотел, и, даже останавливаясь, ты развиваешься, ты не стоишь на месте. Если раскрыть твой занавес, если ты прислушаешься к себе и осмотришь окружение, ты поймёшь, что тебе нужно, а что нет».
— Точка.
Облака сегодня желтоватые, не знаю из-за чего. Ветер двигает волнами листву зелёного поля, а вода сегодня особенно обеспокоена. Я хотел именно этого.
Распределяя день, вписывая в каждый по действию, я набираюсь уверенности и счастья, какого-то внутреннего удовлетворения. Иногда не верится, что я живу здесь.
— Так... Нужен: чемоданчик, листок, карандаш, ручка. И... — я посмотрел на фотографию своей мамы. Она никогда не стареет, стареет только фото. — ...шарф, точно.
Сегодня была какая-то идеальная погода, очень красивый дальний пейзаж. Вроде бы пасмурно и ветер дует, но мне совсем не холодно, невзирая на то, что хожу я обычно в строгом костюме. Галстук хочет улететь, но навсегда повешен на моей шее; ботинки устали терпеть мой вес, рубашка устала потеть, брюки устали носиться, а пиджак устал принимать на себя погоду. Моё лицо. Оно устало принимать на себя взгляды и часто хочет само быть неуязвимым, смотреть на всех и не бояться поймать ответный взгляд. Но, поскольку боится, — мы одни.
Я никак не могу определиться с местом на пляже. Если погода светлая — я сажусь в тень, если погода тёмная, как сейчас, — я сажусь у всех на виду. Но, очевидно, что здесь никого нет. Это мне повезло жить рядом с пляжем, а другим людям незачем ехать сюда полтора часа, чтобы их сдуло ветром. Ещё и вода холодная.
Я достал из маленького чемоданчика листок и карандаш. Сел на песок. Колени согнул к себе и на ноги положил листик. В таком положении я должен посидеть где-то пять–десять минут; после этого возьму карандаш и, возможно, что-то нарисую, потом возьму ручку и переверну листок. Я напишу там что-то. То, что я бы через секунду забыл. Я не считаю это чем-то важным, просто считаю, что это должно храниться в памяти. Какие-то обрывки, цитаты, образы, диалоги, фразы, слова, — что поможет мне развиваться в творчестве. Хоть и чаще всего пишу я сразу, и мои заметки навсегда остаются неиспользованными.
Параллельно рассматривая пляж, я заметил силуэт человека, идущего на меня. Он был не так уж и далеко, но я решил подождать, пока он сам ко мне подойдёт. Я направил лицо к морю; воздух был холодный и шёл прямо оттуда, с горизонта. Сама вода сверху была облита бликами неба, из-за которых не было видно дна, даже у самого берега. Волны ровно успокаивались перед моими ботинками, песок намокал, и я был одновременно близко и далеко от воды, от чего ещё сильнее хотелось покорить пространство, находящееся впереди меня.
Со стороны, сквозь шум воды, прозвучал голос.
— Извините. Это вы потеряли кулон?
Я какое-то время не поворачивал голову, оставаясь в своих мыслях, но потом посмотрел на человека, стоящего в пару метрах от меня. Он выглядел как рыбак по форме. Неухоженная седина и волосы, придавленные кепкой. В левой руке он держал серебряный кулон, свисающий с его ладони.
— А... Нет.
— Вы уверены? Вы приходите сюда каждый день, вы могли потерять кулон?
— Это не мой кулон, я уверен.
— Ладно, извините.
Я кивнул ему вслед. Так же как и от мыслей, я не сразу отошёл от диалога и просто смотрел на песок, обдумывая всё сказанное. Повернувшись, чтобы проводить его взглядом, я его не заметил. Такой большой пляж, а он так быстро ушёл. Я бы так не старался из-за какого-то кулона.
— Чёрт, всё сбил, — такое часто происходит, когда волнующее меня событие, например, разговор с человеком, сбивает все мысли или идею, потому что всё внимание и концентрация уходят на это событие. При этом очень помогает музыка или звуки природы. Переехав поближе к ней, я начал её чаще слушать.
Была бы моя воля — я бы избавился от голоса. Не было бы причин разговаривать. И находиться рядом с людьми было бы проще. Если спросят дорогу — я не запнусь, я просто вспомню и напишу на листочке. Если от меня будут ждать слов — я просто промолчу, и все меня простят. И хоть какую-то часть груза я смогу отпустить.
Ложась на песок, расслабляя ноги и опуская их, я кладу на глаза шарф, не завязывая, — он просто лежит на моих глазах. Так темнота помогает расслабиться глазам. Тело тоже доверилось песку и чувствует себя парящим. Остались лишь уши и мозг. Уши слушают звуки, а мозг превращает их в произведения искусства. Иногда я пишу, иногда рисую, но всё начинается с картинки. Одна картинка — и всё. Иногда бывает, что нет никаких подкрепляющих факторов, и вся история, весь сюжет и идеи формируются вокруг неё. Самые лучшие картинки и сюжеты — во сне. И мне удавалось заснуть на пляже; мне снилось что-то другое, не похожее на то, что снится в постели.
Мне захотелось вздремнуть, но я подумал, что в такую погоду это небезопасно. Убрав с глаз шарф, поднявшись на упругом песке горкой и зайдя в свой уютный деревянный дом, я принялся раскладывать вещи. Сегодня я нарисовал песочные горы и написал пару предложений для своей книги. Уже что-то, но мало. Надо переписать их. Открывая страницы, звучит приятный скрипящий звук, как будто открылась дверь — дверь в мир букв и строчек. Эту книгу я забрал из своего старого дома; она мне достаточно дорога и работает также как воспоминание. В ней я ещё ничего не успел написать, а здесь она всегда будет нужна, всегда нужна к использованию. Бумага совсем чуть-чуть пожелтела, и страницы уже не такие мягкие, как были раньше.
Я беру чёрную ручку, представляя, что это перо, и начинаю выводить буквы.
«Первый штрих. Всегда сложно начать, но когда ты не боишься пробовать, ты начинаешь доверять себе. Если всё же боитесь, то нет ничего сложного в том, чтобы практиковаться. К сожалению, я не могу разговаривать на языке каждой работы или увлечения, но у каждого такого увлечения или у каждой такой работы есть возможность попробовать, и упускать такую возможность ни в коем случае нельзя. Когда вы попробовали, вы убедились в нужности этого действа для вас. Вы поймёте, интересно это или нет. И даже если вам интересно, но сделанное вами не понравилось, это — элементарное учение, и с каждым разом — эволюция. И если вы преодолели пару таких рамок, вы уже можете считать себя создателем чего-то собственно индивидуального».
Как всегда, закончив маленький абзац, я отправился рыться в своих полках. На одной были мои законченные книги, на другой — книги, которые ждали моего возвращения, на остальных — другие стопки листов и моих зарисовок. Мне даже приходила идея продавать картины, но она не оправдала себя: когда первый, второй и последующие блины на холсте были комом. Поэтому для меня утвердилось понятие писателя. Писал я ещё с детства, и, обучившись тогда, мне не пришлось учиться сейчас. Я пишу для того, чтобы воплотить мечты и представления в письменную реальность, где всё больше и больше людей смогут её представить; ещё я пишу, чтобы помогать другим справляться с теми или иными проблемами. А так, книги для меня — повод чем-то заняться, потому что если я целый день ничего не делаю, но внезапно пойду на пляж и что-нибудь напишу — считай, мой день удался. Но мои сегодняшние потоки творчества подавил рингтон телефона, который я чаще использую для того, чтобы посмотреть время, нежели позвонить. Но новость, которую мне сообщили, не дала мне сбросить номер.
Низкий мужской голос сообщил о смерти моей матери; человек из телефона был мне неизвестен. Было разумно не поверить и допустить вариант, что это мог быть обман, но я сразу поверил — просто почему-то, хотя совсем не хотелось.
Мне сказали приехать на моё прошлое место жительства, где я жил со своей семьёй. Это горный городок на краю земли, находящийся недалеко от моего домика.
Я не знаю, что чувствовать. День был обычным, и я делал всё, что делаю обычно в этот день, ровно до того момента, когда мне сказали: «Ваша мама умерла, я глубоко сожалею». Я почувствовал отчаяние, но сразу после — облегчение. Наверное, потому что в этот момент я вспомнил всё, что она мне делала: все наши конфликты, перемирия, ссоры, споры и неприятную тишину после всего этого.
По трубке мне передали, что похороны в этот же день, что очень странно. Но приехать мне было несложно. Я вызвал такси. Пока мы ехали, я ни о чём не думал и только смотрел в окно. В какой-то момент я даже забыл, зачем туда еду. Погода чуть-чуть потускнела и стали видны чёткие серые облака на белом небе, а пустые места между ними были как будто смешаны и разлиты. А я разбит. На середине дороги мне стало плохо, и далеко не от резкого изменения погоды, а от воспоминаний, преследовавших меня всю жизнь. Когда мы уже подъезжали к городу, настроение резко поменялось на какое-то уставшее, и сразу чувствовалась тяжесть жизни в таком месте. Я не привык к большому количеству людей и не привык к такому количеству построек.
Это был небольшой городок, в основном с маленькими домиками, расположенными в ровном порядке по склону. Между ними были узкие дорожки, велосипеды, поставленные на ключ, игральные столы и курильницы, развешанные вещи, проходящие сквозь улицу, приятные, но не сильные запахи. На той улице, на которую я вышел, было меньше всего людей, но всё равно создавалось чувство жизни в каждом доме и в каждом окошке. Тёплый свет через узорчатое стекло — видимо, кто-то сидит на кухне и обедает. А в другом стекле темно, но видно, что дом хорошо обустроен: растения, которыми покрыто маленькое крыльцо, цветут и пахнут, а миниатюрные стены и крыша чисто покрашены; различные маленькие трещины придают дому и городу историю, всё украшает само себя. Я и забыл этот город, думал — он больше, страшнее, запутаннее. Но на самом деле это и городом назвать сложно. Тут буквально всё миниатюрное — наверное, кроме гор и огромного красивого моря, открывающегося во всей его величине на вершине города. На что бы ты ни посмотрел — будет: картиной, фотографией, искусством, ну и, конечно же, воспоминанием. Раньше я жил здесь, довольно высоко. Меня многие знали и говорили, что в детстве я был не таким уж спокойным, как сейчас. И я помню — не всё, но очень многое. Я думаю, было бы неплохой идеей оставаться здесь — я бы вспомнил больше. Маленькие лодочки, пришвартованные к причалу, стоящие на большой голубой платформе, лёгонько шатаются, а волны снова и снова доходят до берега. Там очень много людей, больше всего их было внизу. Они отправляют и встречают корабли, готовят следующие; парочки гуляют босиком по пляжу. А ветер дует, развивая ткани; снова волны, и снова паруса.
Я приехал пораньше, потому что знал, что застыну, когда увижу старый дом. Я помню все его особенности, все трещины, все даже малейшие царапинки. «Хочу домой» — прозвучало у меня в голове. Со стороны, как и все дома, он казался одноместным, но он намного вместительнее, чем кажется. В нём протекала буйная жизнь... раньше. Сначала я съехал; дома осталась сестра и мать. Позже мама заболела, а у сестры состоялся брак, но она, когда могла, приезжала к маме и помогала ей с деньгами, а я... эгоист. Я забыл, насколько это важно, ведь теперь уже всё равно, в каких я был с ней отношениях. Стыдно смотреть в глаза сестре и всем моим родственникам, стыдно смотреть на себя.
Было трудно нажать на кнопку свисающего звонка, который был неаккуратно покрыт белой краской и из которого торчали провода. Трудно было не только из-за этого — наверное, страх перед ответственностью, которая на меня возлагалась, а я с ней не справился. Внутри дома был слышен тихий звон, что-то вроде вытянутой ноты. Сразу после послышались звуки шагов, суеты и голоса — спорящие, чтобы мне открыли дверь.
Дверь открыла моя сестра, лицо у неё было испуганное, она определённо не ожидала, что я всё-таки приду. В таком же шоке она резко накинулась на меня и сильно обняла. Я был удивлён не меньше... Она очень изменилась с нашей последней встречи. Отпустив меня, её лицо снова поменялось, но уже на какое-то грустное: она больше не пыталась смотреть мне в глаза, и грусть перешла в голос.
— Привет.
— Привет. Все уже собрались?
— Не пришла Марта и дальняя мамина родственница...
— Аделаида.
— Да. А так все тебя ждём.
Маленькая узкая гостиная шла почти до конца дома, справа и слева были проходы до потолка, но сам дом был низкий. Завернув сразу направо, мы вошли на кухню. В таком, казалось бы, маленьком доме помещалось столько людей. Все они посмотрели на меня, когда я вошёл, и звук прекратился. Их глаза были прищурены, рты открыты, а тело неподвижно замерло в той позе или действии, что они делали до этого момента.
— Маркус, — с удивлённым шёпотом сказал один старый мамин родственник, — где ты пропадал? С тобой всё хорошо?.. Сожалею о произошедшем, это трудно принять, ведь она была очень хорошим человеком, сожалею...
— Спасибо, Кельвин. Мне приятно знать, что у неё были такие прекрасные родственники.
— А никто не хочет спросить, что тут делает этот человек? — с наездом и нарывающимся конфликтом сказала моя двоюродная сестра Бетти. Она постоянно на меня злилась, а когда появился такой повод, она решила воспользоваться им и теперь не считает меня за члена этой семьи.
— Бетти, прекрати, он только приехал, — заступилась за меня моя сестра.
— Он не был тут с шестнадцати лет и за все эти годы даже не позвонил! А теперь, видите ли, тут милосердствует! К чёрту тебя, Маркус, возвращайся обратно в свой никчёмный домик и доживай там свои последние дни в одиночестве, раз тебе так плевать на нас всех!
— Прекрати! Скажи спасибо, что он вообще пришёл!.. Хотя бы в этот день, пожалуйста... Не будем ссориться.
Все за столом успокоились и опустили глаза. Бетти продолжала грозно смотреть мне в душу, а моя сестра Джуди грустно посмотрела на меня сквозь выпавшие у неё из-под ушей волосы. Я никого не ценил так сильно, как её, никого не ценил должным образом. Поздно уже думать... Живём сегодня, живём сейчас.
Я поприветствовал всех, мы помолились вокруг стола; кто-то оставался прощаться, кто-то говорил тост, кто-то слушал. Я единственный не знал, что мне делать.
— Джуди, что делать?
— Сейчас они ещё прощаются, потом поедем на захоронение. Если Адела не придёт — поедем сразу.
— Что... мне делать?
— Не знаю, на твоём месте я бы сейчас больше времени проводила с ними, чтобы они хотя бы вспомнили про тебя.
— Мне кажется, что я уже чужой для этой семьи. Бетти права, кто я, чтобы приходить сюда? Просто я не думаю, что нужен здесь. Если хочешь — я уеду, а маму проведаю потом.
— Прекращай ныть, ты постоянно ноешь и постоянно ныл в детстве. Твоя привычка плохая. Все тебя рады видеть, ты разве не понимаешь? Конечно, у них такая реакция, но это твоя проблема, а ты привык от них убегать. Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты постоянно уходишь.
Она вышла из дома и села на ступеньки.
— Прости меня, — сказал я ей в спину.
Она начала проверять свои карманы и из одного достала пачку местных сигарет. Она нежно сомкнула губы на бумажной трубке и аккуратно её подожгла.
— Куришь? — спросила она меня, протягивая коробок.
— Не.
— Хорошая привычка. А я начала.
— И зачем?
— С детства не курила, сейчас попробовала.
— Нравится?
— Нет.
— Ну и?
— Просто не нервничаю... А ещё помогает уйти от ненужных разговоров.
— «Курю от стресса» — самая популярная отговорка, которую я слышал. Но в детстве ты правда была очень правильной, никогда бы не подумал, что ты начнёшь.
Её лицо значительно стало грустнее. Мне жаль, что от неё ушла та наивная правильность, что продолжалась до моего ухода. Может, я в этом виноват?
— Я помню, как ты меня незаметно подталкивала на хорошие и правильные события. И помню, как очень злилась, когда я не выполнял твои или мамины поручения.
Она улыбнулась.
— Да... Я всё помню. Почему ты мне не звонил?
— Не знаю, мне кажется, я просто отдыхал от людей, от какой-то семейной активной жизни. Мне ещё за многое надо попросить прощения... Я разбил твою машину, потерял твои деньги, забыл, что у тебя день рождения... и бросил тебя, — начал перечислять я, разгибая пальцы.
— Ремонт машины ты оплатил, тем более это было лет шестнадцать назад; деньги у тебя украли, так ещё и побили. А на день рождения я не обижаюсь, — ответила она, загибая пальцы.
— Тогда с прошедшим.
— Спасибо, — со смешком сказала Джуди. — Надо собрать всех, скоро поедем.
Она ещё немного посидела со мной, а потом ушла в дом. У меня есть немного времени на мысли, хотя кажется, я думаю постоянно, как, впрочем, и любой человек.
«Продуктивность выражается не только в количестве, но и в качестве. Для физической работы нужен опыт силы; для работы более устной или психологической нужен опыт слова. И то и другое — это часть разных отрывков жизни: ваш личный опыт, отрывки памяти, чужие советы, ваши приоритеты в работе и, конечно же, статистика. Она выражается в общем опыте: как удобнее, как проще, как лучше. Попробуйте сами узнать азы вашей работы: немного истории, увлечение в разных обличиях — когда и почему, как и зачем. Это поможет вам сделать работу качественнее и надёжнее, так вы поймёте, что вам нужно от неё и от конечного результата. Выбирая вариант работы, стоит сначала ознакомиться с ним, а уже после начинать...»
— Пошли, Маркус. Все вроде готовы, — перебила меня Джуди. — ...Что ты пишешь?
— Книгу о познании себя в работе и жизни. Советы там... что-то такое.
— А, точно, ты же писатель, я уже и забыла. Ты с детства писал ещё, и радио без конца слушал.
— Да. Мне нравились музыкальные станции и новостные. Хотя в основном было много рекламы и помех... и большинство каналов не работало.
— Подожди, так ты даёшь советы?
— Ну да.
— И что ты советуешь?
— План для успешной работы — в первой части, и план для успешной жизни — во второй.
— Успешной жизни? Интересно. Можно почитать?
— Конечно, но не смейся, пожалуйста.
— Я ещё как посмеюсь, — сказала она с доброй улыбкой. — Итак... допустим... это... «Индивидуальность — одна из важнейших частей вашей работы. Ваши действия отличаются от других: вы не копируете, а создаёте. Вы боретесь с тем, чтобы ваш сюжет, результат или малейшее движение были различны с другими, и в итоге вы бы сформировали свой стиль работы». Неплохо. «На самом деле у вас всегда будет отличаться стиль работы, даже если вы захотите быть на кого-то похожим»... «Как и люди, все стили разные: ты его формируешь и развиваешь, так же как и корректность, и точность работы». И правда — справочник для начинающих работяг. Хотя я думаю, что большинству не особо интересно развитие своей работы. Кому-то просто нужны деньги.
— Ну, я делаю для людей, которые хотят или хотя бы думают об этом.
— Ты молодец, всё кратко и понятно. Я уверена, у тебя есть будущее в этом.
— Спасибо... А ты ещё занимаешься..?
— А, нет, уже бросила. И времени меньше, и желания.
— Фехтование — это полезная вещь.
— Да, я согласна, просто... разонравилось.
— Ты бы лучше курить бросила.
— Да, — прозвучал нервный смешок.
Из дома начали выходить люди и перетаскивать вещи.
— Зачем нам столько багажа? — спросил я у Джуди.
— Некоторые, кто ехал сюда из дальних городов, сразу поедут домой после мероприятия. Так что они уже собрали вещи.
— А как всё будет проходить? Что вы выбрали?
— Кремацию, конечно.
— Почему «конечно»?
— Ну, у нас почти все родственники так уходили, да и это как-то более прилично, в том смысле, что в земле тело гниёт, а если хоронить прах, то как-то более... прилично, не знаю.
— Я понял. Ну так что, мы уже поедем?
— Да, возьми то, что ты принёс для мамы, и всё необходимое, нам надо будет ехать на другую сторону города.
— Хорошо, тогда... тогда я собираюсь.
Я взял свой чемоданчик и подарок для мамы, он совсем не похож на подарок, скорее это подарок-воспоминание. Что-то, с чем связана у меня эта женщина: отрывок памяти, какое-то событие, фото, оставшиеся чувства, недосказанные слова и эмоции. Неразрешённые конфликты, её голос, её руки, её лицо. Этот человек на самом деле был. Он жил рядом со мной, он ел и пил, он меня обучал, и ради него собрались все эти люди.
«Плавно переходя с работы на что-то личное, я бы хотел упомянуть родных. Кому-то подвернулась такая возможность — просто взять и получить нужные тебе для дальнейшего проживания знания, а кто-то просто по случайности попал не в ту семью, не в те законы, не в тот мир, и ему самому придётся его познавать. Но какими бы ни были родители, они есть, и вы не должны забывать про их существование. Даже если они вас не поддерживают в ваших достижениях, просто будьте собой, не поддавайтесь убеждениям о смене выбора работы по их желанию, выбирайте ту ветвь, что нравится вам, занимайтесь любимым делом и получайте оттуда максимальное удовольствие. Делитесь успехами — это полезно, научитесь воспринимать критику в положительную сторону и развивайтесь. Если же ваши родители дают вам свободу выбора и поддерживают в начинаниях, то вам очень повезло — благодарите их, говорите им о новых успехах и, возможно, даже советуйтесь. Помощь и поддержка родителей, близких и других родственников — это очень ценная вещь, она сильно поможет вам не сходить с пути и продолжать заниматься любимым делом».
Мы наконец-то поехали в крематорий. Само название было страшным и совсем не подходило для этого города. Для его когда-то светлого неба, настоящей живой природы и уютных домов... и людей, живущих в них. Небо, проходя через погодные условия, изменялось: оно сначала покрылось странными широкими серыми линиями, будто их нарисовали акварелью, но взяли слишком много воды, и вокруг этих линий расплылась грязная белая краска. Она смешалась с облаками, отходами, поднявшимися в небо, лужами и землёй.
Пошёл маленький дождь, неощутимый для машины и почти беззвучный. Небо исказилось под гнётом капель, а дорога стала блестящей. Настроение было странным — вроде спокойным, а вроде нервным. Мысли перестали поступать в мозг, и зациклилась всего одна: она встала поперёк горла, не давала дышать и смотреть.
Подъехав и остановившись у широкого серого здания, мне снова поплохело, как по щелчку пальца. Пришлось выйти из машины и отдышаться под мокрым небом. Легче не стало. На меня смотрела обугленная печь, чьи стены были построены для сокрытия от чужих глаз личных эмоций.
Оттуда выходили люди, лицо их было уже смирившееся, но всё ещё переживающее. Мои же эмоции только начинали находить и всё больше вырывались изо рта и глаз.
Джуди подбодрила меня прикосновением руки к моей спине и сожалеющим взглядом. Пока наши родственники распаковывали цветы и пережидали около машины, мы решили пройтись до здания.
Вокруг было просторно, всё было серым и мокрым, симметрично отражаясь в лужах. Я решил заглушить негромкий дождь разговором.
— Все документы подготовлены, или нужна помощь?
— Нет, всё уже сделано, осталось лишь предупредить, что мы пришли... Ты как, справляешься?
— Да вроде. Просто укачало... я переживаю.
— Мы все, это никогда не легко. Возможно, с возрастом становится легче, но никогда не легко.
— Да.
— ...Я не хочу вспоминать всё, что было. Всё, что было между нами. Я хочу стереть всё то из памяти и заполнить пустоту новым... Проще говоря... я хочу, чтобы ты снова был с нами. Со мной.
— Я тоже хочу...
— Дослушай. Я не хочу, чтобы ты снова уходил. Не хочу потерять тебя из-за каких-то глупых разногласий в прошлом. Они в прошлом, а значит — уже ничего не изменить.
— Хорошо...
— А если всё-таки решишь снова уехать, то... хотя бы звони, прошу.
— Прости меня, пожалуйста. Я даже не знаю, что сказать. Я могу только обозвать себя и попросить прощения — вот на что я годен. Я... я хочу быть с вами. Чтобы вся семья... чтобы знать, что со всеми всё хорошо. Но я не уверен, что сразу перееду.
— Я это понимаю, и поэтому не хочу на тебя давить. И не заставляю в принципе переезжать. Просто ужасно одиноко. Я ведь полжизни с тобой провела, а потом резко потеряла.
— Прости... Хочу вернуть всё назад, чтобы не было недопониманий, остановить того глупого себя от главной ошибки. Я ведь так больше и не увидел маму.
— Все мы совершаем ошибки, и какая-то из них оказывается самой главной. Так что, возможно, ты в будущем сделаешь что-то похуже, и тогда эта ошибка уже не будет настолько плохой.
— Подбодрила, так подбодрила.
Она остро с улыбкой взглянула на меня и снова отвела взгляд на всю ту серую палитру перед нами.
Зайдя в здание, мы ещё раз обговорили всю процедуру прощания, но уже с нашим агентом.
Всё было готово. Осталось лишь собрать всех наших и приступить.
Слишком высокий потолок, слишком высокое окно и дверь. Комнату будто пальцами вытянули вверх. Одиночество углов этой комнаты не давало покоя, а гроб, лежащий на приподнятой основе со ступеньками посередине комнаты, веял страхом, и этот страх значил множество вещей: страх стыда, страх любви, страх ненависти, страх грусти и страх радости. Все эти факторы придавали мне отчаяние и снова смятение — нужен ли я тут? Моя ли это мама и мои ли это родственники? Может, моя семья — это море, пляж и камни на нём? Или у меня никогда не было семьи? Откуда тогда все эти воспоминания? Моя это мама или нет — в любом случае, мне жаль.
Родственники уже столпились. Церемониймейстер стоял рядом со своей стойкой и готовился, смотря, собралась ли вся родня.
Когда Джуди дала понять, что все готовы, женщина, представлявшая нас, начала свою речь:
— Дорогие родственники, близкие и знакомые Амелии Брукс. В этот день, трудный и поистине горестный, нас всех здесь собрало одно лишь событие. Мы провожаем в последний путь дорогого нам человека — Амелию. И я бы хотела сказать, что это был непростой человек, проживающий по соседству в одном из домов. Она была прекрасной женщиной и хранительницей семейного очага, всегда была готова помочь и никогда не опускала руки. Она родила прекрасную дочь и прекрасного сына. Она даровала свет не только им, но и всем находящимся в этом траурном зале. Это огромная потеря для всей семьи. Детство и юность Амелии прошли в деревне Кловелли, далеко отсюда, в Англии. Она уезжала оттуда, чтобы учиться и работать. С детства её окружала ответственность и дар её решения. Какие бы ни были трудности, все их она преодолевала. Когда настала пора взрослой жизни, Амелия отправилась в наш город: её увлекла красота этого места, здесь были идеальные условия для её проживания. Сюда же переехал и её возлюбленный Эллиот Вуд, с которым она прожила бок о бок почти всю свою жизнь. Здесь она днями и ночами трудилась, стараясь отдать всю себя своим детям и обеспечить им хорошее детство, как когда-то это сделала и её мама. Она ушла, но оставила после себя неизгладимый отпечаток её доброты и красоты, мудрости и уважения, силы и стойкости, радости и грусти. Всего, чего бы она сейчас хотела, — это увидеть всех вас здесь. Поблагодарим Амелию за всё сделанное для нас.
Мне было очень плохо. Всё это время я смотрел на маму, лежащую передо мной. Я всё вспоминал и вспоминал. Вспоминал то, что уже казалось навсегда потерянным в памяти, но какие-то короткие обрывки, будто снимки в голове, возникали перед глазами. Было сложно сдерживать себя, но нужно ли? Я не знал, что делать, не знал, как будет правильнее. Это не первый раз в таком месте, но первый раз — с такими людьми.
— Если кто-то из близких хочет высказаться, то сейчас самое время. Спасибо.
И только сейчас я понял, что не подготовил никакую речь, а выходить и говорить придётся. Но момент моего позора и страха отодвинула одна мамина знакомая, которая провела с ней всё детство. Было видно, как ей сложно собраться, и это было странно, ведь я всегда её помнил как смешную тётку, которая постоянно жаловалась то на погоду, то на государство, то на плохой урожай. И вот еле как проявился её давно забытый голос.
— Для меня Амелия всегда была в первую очередь сестрой. Хотя наша родня была совсем разной, но я всегда так думала и порой забывала, что это значит на самом деле. Амелия всегда была чересчур серьёзной, но её стойкость и ответственность привели к тому, что есть сейчас, и без этой её постоянной занудности не было бы нас. Она бы никогда не простила, если бы с её родными что-то случилось, и поэтому билась за их счастливую жизнь как только могла. Мы столько всего вместе прошли, даже вспоминать страшно. Как-то раз мы решили взять немного картошки с поля, а до дому нашего идти было очень далеко. Тогда мы набрали картошины в мешки и потащили. Так мы шли очень долго: и спина очень уставала, и все руки были передавлены верёвкой, но не суть. Ну, мы пришли домой, разложили всё, я сразу спать легла, а Амелка, даже не садясь — вот сразу — подошла к столу и начала чистить картошку. Я её спросила, зачем ты её чистишь, а она мне отвечает: «Зачем-зачем... Да для детей моих!» Не сказать, что это было чем-то выходящим за рамки: так-то всё и должно быть. Но даже на тот момент я удивилась и поняла, насколько ей важна семья, и все те разногласия, которые происходили позднее, через года и десятки лет, — всё это абсолютно неважно, ведь я знаю точно: это для неё самое главное. Спасибо, Амелия, и прости за всё... — в конце та весёлая тётушка не сдержалась. Она плакала и смотрела на мою маму, вытирая свои слёзы узорчатым платком. Почему-то казалось, что я виноват в её смерти, казалось, что все обвиняют меня, хотя это было и не так. Скорее я себя обвинял. Сразу же после речи маминой подруги вышла Джуди, смотря на родственников и одобрительно кивая. Было определённо ясно, кто здесь управленец вместо мамы.
— Мне сложно говорить, но я хочу высказаться по поводу всего сегодня произошедшего. Во-первых, огромное спасибо дальним родственникам, которые приехали из другой страны, чтобы попрощаться с мамой. Хоть вы её и мало знали, но у вас определённо были такие случаи, из-за которых ваше сердце решило сюда приехать. Во-вторых, огромное спасибо организаторам сего мероприятия, которые смогли вставить нас в график и пропустить без очереди. В-третьих, спасибо всей остальной родне, которая была на протяжении всей жизни моей мамы. Я знаю, что вы очень дорожите ей, и знаю, что вам тоже есть что рассказать про эту прекрасную женщину. И... и в-четвёртых... Спасибо, что приехал ты, Маркус. Я и не надеялась, что ты ответишь, но так получилось, что ты здесь... И я безумно рада, что теперь мы снова можем наладить связь, и я надеюсь, ты не упустишь возможности наладить связь с остальной своей роднёй. Спасибо... Я бы тоже хотела поделиться одной историей, связанной с моей мамой. В этой истории, как вы, наверное, догадались, мама тоже попыталась изменить мою жизнь к лучшему. Когда... всё это произошло, и Амелия осталась одна, я часто заезжала к ней домой и старалась купить всё, что нужно для её здоровья и просто проживания. Она постоянно отговаривала меня от моих приездов, говоря, что они мешают мне жить, но на самом деле всё было ровно наоборот... Я приезжала сюда, в этот город, снова видела маму и дом, соседей, которые не менялись с моего рождения, и всё это давало мне надежду на что-то прекрасное, на то, что мне есть куда стремиться и... есть куда ехать, если что-то пойдёт не так. Так и произошло. Когда в моём браке оказалась пропасть — со стороны моего мужа — я поняла, что не смогу его простить. Почему-то я не хотела давать ему второй шанс. Я подумала, что раз такое произошло, значит, в чём-то проблема, я хотела её решить, но когда в спешке уехала из города, поняла, что уже поздно. Очевидно, приехала я сюда, снова к маме. Она, бедная, лежала в кровати — так она проводила почти каждый свой день, — а я ещё и со своими проблемами завалилась. Она увидела меня заплаканную и даже не подумала ничего говорить: просто успокоила, и только потом начала расспрашивать о том, что произошло. Она всё это услышала, снова успокоила и в итоге поддержала меня в моём поступке. Она сказала, что если ты не хочешь пытаться восстановить брак, то тогда и не надо выяснять все подробности. Она дала возможность сколько угодно оставаться у неё в доме. Я пожила там пару месяцев и снова съехала. Это был одновременно самый плохой и самый хороший день в моей жизни. И те месяцы, которые я с ней провела, были идеальными: я будто снова вернулась в детство, снова помогала маме приносить еду из рынка, собирать урожай и приносить газеты с новостями. Мне было нисколечко не трудно — мне, наоборот, было счастьем ей помогать, и невероятно жалко, что теперь такой возможности не будет. Единственное, как мы можем вернуть это время, — это снова всей семьёй периодически собираться, кушать, болтать, собирать урожай и приносить газеты. — Все улыбались и плакали. Было очевидно, что речь Джуди окажет сильное влияние на всех.
— Прекрасная речь. Кто-нибудь ещё из близких родственников хочет сказать что-нибудь об Амелии? — подтолкнула к решению женщина за стойкой.
Джуди посмотрела на меня умоляющими глазами. Она подошла ко мне и шёпотом сказала: «Скажи пару слов». Даже пару слов для меня было сложностью, ведь у меня не было подкрепляющей истории, и, в принципе, я не готовился. Но ничего не сказать — было бы плохо, поэтому, уходя с места, я начал:
— Я... Здравствуйте... Э... — сердце сильно билось, особенно когда после пауз я смотрел на лица всех родственников, которые пристально на меня смотрели. Они ждали, что я произнесу что-то похожее на речь Джуди, или им просто было интересно, что скажет человек, который видел её только в детстве. — Если кто забыл, я её младший ребёнок, Маркус Брукс... который... который... бросил её и... — напряжение повышалось, когда я смотрел на чуть злое лицо Джуди. — Я не знаю, что сказать, но что-то ведь надо, и поэтому… Вы все и так знаете маму, то, что она трудолюбивая, то, что, возможно, слишком серьёзная... Да... Но я не могу отвязаться от мысли, почему она так поступила. — Лицо Джуди сильно покраснело, и стала видна явная злость. — Я видел, как она воспитывает Джуди. Не всё, конечно, но я помню, отрывками... Всё было по-другому: мама была к ней добрее, всегда улыбалась ей, всегда знала, что её радует, и при этом всём она воспитала прекрасного человека... Но на меня она смотрела по-другому. Как-то... как будто с самого начала что-то подозревала или... обвиняла в чём-то. Я не понимал этого. Один раз я её спросил, почему она так ко мне относится, когда она в очередной раз побила меня ремнём. Я почему-то накричал на неё, как будто у меня был нервный срыв или что-то такое... Она резко остановилась и... перестала бить меня. Она смотрела на меня очень долго, потом её глаза заслезились, и она села на диван, закрывая лицо руками. Я подумал, что сделал всё ещё хуже и представлял, как она меня окончательно убьёт. Но она вдруг начала извиняться. Она плакала и... извинялась. Тогда я не осознал всю картину целиком, но когда я чуть вырос и съехал от мамы, решил поехать к отцу, который в тот момент уже съехал от нас и поселился в другой части города, намного ниже, поближе к берегу. Я задал ему тот же вопрос, что и маме. Он был немного пьян уже когда я приехал, и был всё ещё расстроен тем, что произошло. Помолчав и посмотрев на свою рюмку, он как-то легко ответил, что я... — я снова оглянул всех, — ...что я сын другой женщины, которой был не нужен, да и ему я не сильно сдался… — Глаза всех в помещении были широко раскрыты, и снова все замерли, будто я только что пришёл. Глаза Джуди сверкали от наступивших слёз, которые уже не могли держаться. — Я знаю, это глупо рассказывать всё это здесь, и вы пришли сюда не за этой информацией, но я подумал... что раз вы все здесь... Простите. Я хочу сказать, что после того момента я всегда хотел поехать обратно, но я струсил. И трусил я долгих пятнадцать лет. Я до сих пор чужой для вас, но я снова хочу быть с вами. Но сюда мы все пришли не ради меня и не ради моего отца, а ради той женщины, которая лежит прямо здесь. — Я взглянул на маму. — Я хочу сказать, что у меня нет больше обиды на тебя, да и не было никогда. Я люблю тебя и очень хочу вернуть всё то время, которое я провёл, не зная где... — Тишина поглотила это место. — Спасибо.
Я испортил эту церемонию раз и навсегда. Я снова ушёл и влез туда, куда не стоило. Для такого разговора надо было созвать всех и обсудить отдельно, а не в тот день, который посвящён маме. Я испортил жизнь и ей. Если бы отец всё-таки отдал меня не маме, а куда-нибудь в интернат или детдом, тогда бы их семья была счастлива.
Все, оставаясь в той же эмоции, закончили обряд прощания. После меня уже больше никто не говорил. Они положили цветы ей в гроб, и каждый помолился, сидя рядом с ней.
Джуди... Я даже не знаю, что она чувствовала в этот момент. Но когда всё закончилось, она быстрее всех покинула траурный зал. Я не пытался с ней заговорить, как и ни с кем другим, но было видно, как она меня избегает.
Некоторые родственники сразу начали прощаться со всеми: они уезжали обратно к себе в страну и могли, так же как и я, появиться только через много лет, когда настанет новое важное событие. Дождь уже кончился, но было всё так же мокро. Все расселись по машинам, и только я не знал, в чью сесть. Я посмотрел на Джуди, упаковавшую в багажник разные вещи. Она закрыла его и подошла к водительской двери. Она будто знала, что я на неё смотрю, и таким же грозным взглядом дала понять, что я могу сесть к ней.
Я сел на заднее сиденье, хоть машина и была пуста. Мы возвращались, по ощущениям, дольше, чем приезжали. Она ровно смотрела на дорогу и с небольшой агрессией переключала радио. После, всё же, выключила его и, увидев заправку, решила завернуть на неё.
Она поставила машину и отошла покурить. Она сильно затягивалась и, казалось, могла выкурить сигарету с первого раза. Я подошёл к ней не близко, остался где-то сзади и хотел что-то сказать — уже не помню что, но точно извиниться. Но она выкинула сигарету и, не поворачиваясь, произнесла:
— Зачем так?.. Зачем вот так?
— Прости меня, пожалуйста.
— Почему было просто не сказать? Почему надо было вот так?! — она всё ещё была повернута к закату, но я видел странное отражение на её щеке, будто маленькая речка посреди песка.
— Ну не надо, Джуди, пожалуйста. Прости меня…
— А почему? — вытягивая последнюю букву и переходя на шёпот, сказала она. — Я не понимаю... — Она отчётливо плачет, не может ничего больше сказать, да и нечего.
— Я не знаю... Я... Не надо плакать, пожалуйста. Прости меня.
Она сделала выдох и повернулась.
— Почему... Почему ты ничего не рассказал? Ты мог сразу пойти и рассказать мне или маме, но ты ничего не сказал! Ты просто как последняя тварь уехал и ничего не сказал! Как ты вообще живёшь после этого? Как тебе не стыдно за свой поступок?! А?! Зачем так?! — нервозный плач перешёл в крики. Это заставляло меня впадать в панику. Я начинал задумываться, как на нас смотрят люди и что сделать, чтобы всё это прекратилось. Я понял, что слова и оправдания здесь ни к чему. Единственное, что я мог сделать, — это подойти и обнять её. Я так и сделал.
Мы просто должны это пережить, всё наладится, когда все привыкнут. Хотя я так и не смирился. Я вообще считаю, что невозможно смириться с некоторыми поступками. Конечно, ты можешь выговариваться, говорить, что не виноват, но ты не сможешь простить себя. Это легко проверить: просто заново вспомни, что ты сделал, вспомни, что за этим последовало, вспомни, какую ответственность ты за это потянул — и всё. Все ваши убеждения о том, что никто не виноват и в особенности ты — исчезают.
— Мне нет прощения, и я это понимаю, и всё это так неправильно. Я всё сделал не так, как нужно, и не тогда, когда нужно. Я здраво это осознаю. Но я очень не хочу делать новую ошибку. Позволь мне и себе не делать новую ошибку. Всё начнётся заново, так, как ты и хотела. Хорошо?
Она всё это время сильно впивалась в меня своими руками и телом. Она покивала головой, упёртой в мою рубашку. Так приятно — чувствовать объятия. По-моему, я за пятнадцать лет так ни разу и не обнялся. Я понял, что именно это мне и было нужно. Но что;то в моей голове сомневалось, предвещало что;то плохое...
— Бензин!
— Твою мать!
Джуди побежала обратно к машине.
Бензин выливался из горловины, и она резко выдернула пистолет из бака.
— ...Останутся пятна... — это было очевидно, но лучше было ей сказать сразу.
Дальнейшая дорога была в молчании почти всё время. И в это время я постоянно пытался осознать, что произошло пару часов назад. Для меня это слишком яркий день, насыщенный событиями, хотя в нём и происходило всё самое мрачное.
Я заметил, что мы едем не по той дороге, по которой ехали в крематорий, и ситуация вынудила меня спросить:
— Куда мы едем?
— Домой.
— Но наш дом находится выше по склону, а ты наоборот едешь к низу.
— ...Я хотела подбросить тебя до дома, стало интересно, где и как ты живёшь. Ты ведь даже это не сказал, чтобы тебя не нашли.
— ...Туда ехать ещё час, а уже темнеет. Разве все не будут переживать?
— Что я бросила их вместе с тобой?
— Ладно... Если хочешь.
Я начал рассматривать машину Джуди. Всё ещё не верится, что она уже умеет водить, хотя и старше меня. Она такая взрослая и серьёзная. Всё потому, что на неё упала очень большая ответственность. И поэтому у нас одновременно много сходств и различий. Интересно, какие сходства ещё остались?
Я протягиваю руку к автомагнитоле и начинаю мотать радио. Я тщетно пытался найти хорошую музыку и остановился на рандомной волне. Она оказалась не самой плохой, и пережидать время дороги стало легче.
Одна песня закончилась, началась другая. Вдруг какая;то нота, доносящаяся из колонок, дала понять, что я её знаю. Сильный, немного рвущийся женский голос пел под электронную гитару. Я прибавил звук. По мелодии я понял, какие слова там должны быть, и ухватился за них, чтобы вспомнить, что дальше.
— You can't give me love (love)
If you can't give me love (love)
If you can't give me love (love)
Припев был очень простой и повторял одну фразу, поэтому я его запомнил. Остальные куплеты просто всплыли в моей голове, как старые воспоминания, связанные с этой песней. Это была одна из любимых песен сестры, а если и не её, то моя. Мы под неё танцевали в детстве, танцевали на выпускном, иногда в кругу семьи. Честно говоря, воспоминания пришли очень быстро; с ней связаны почти все яркие события... и с песней, и с сестрой.
Я видел её выражение лица боковым зрением. Она пыталась не показывать эмоции какое;то время. Но я увидел, как её кожа снова заблестела струёй, а после она не сдержалась и выпустила смешок с воздухом изо рта. Глаза стали живее, и, со смешком, она выпустила всё то напряжение, державшее её по дороге домой.
Я снова начал петь; с каждой строчкой я делал это всё менее серьёзно и под конец начал просто кривляться, что на меня было мало похоже. Она снова посмеялась и вроде тоже начала тихо подпевать. Мне казалось, что со стороны машина тряслась от наших качаний и дорожного караоке. Я уверен, что она тоже вспомнила, что было у нас под эту песню. Трудно не жалеть обо всём, что произошло и происходит сейчас, когда вспоминаешь то время. Да... раньше все улыбались ради нас... это правда.
Путь сразу стал в два раза короче, а ночь показала свои драгоценности, глубоко закопанные в космосе. Музыка играла всё это время. Мы переслушали парочку песен Сьюзи и Сандры и уже приближались к моему пляжу.
— Здесь направо, — дорога была немного запутанной, но я всегда ходил по этим улицам пешком: у меня нет машины из;за того, что работа рядом, и магазины тоже. Больше и не надо.
— Это твой дом? — спросила Джуди, удивлённо смотря на открывающийся пейзаж одинокого, одноэтажного, тёмного дома. Он стоял прямо на песке и смотрел на весь пляж.
— Да.
— Красивый, и пляж тоже. Я бы тут пожила.
— Правда?
— Почему нет, кто не хочет себе домик у моря? Это же мечта многих людей.
— Видимо, я уже привык к этой мечте. Хотя, знаешь, они всегда забывают сказать, что из-за влажности везде образуется плесень... Но раз тебе нравится, можешь остаться, не ехать же тебе по темноте.
Мы вышли из машины, и холодный ветерок волнами, как море песок, захватывал кожу на всём теле. Я, держа за руку Джуди, помог ей спуститься к пляжу. Она очень внимательно рассматривала всё, что видит, как будто я привёз её в зоопарк или другую страну. Хотя города правда сильно отличаются друг от друга, хотя бы людьми.
Она остановилась у прибрежья, присела и провела пальцами по воде, словно хочет прямо сейчас в неё окунуться. Снова встала и оглянулась.
— Глубоко ты засел... Но тут спокойно, даже очень.
— Только из;за этого и засел. Рай интроверта.
— А тебе не страшно?
— В каком смысле?
— Ну, разве ты не боишься остаться один?
— Как видишь, нет. Иногда бывает такое, что хочется пойти и просто поговорить или даже просто послушать чей;то голос.
— Свой так надоел? Ты похож на маньяка. Живёшь один, в одиноком доме, с людьми не разговариваешь.
Я улыбнулся, но принял печальную правду.
— Так может, всё;таки зайдёшь?
— Конечно, хочется узнать, как же живёт мой брат;отшельник.
На самом деле внутри — это просто дом, как дом. Снаружи он выглядит даже лучше. Но здесь я чувствую себя по;другому, уверенно. Особенный уют моего письменного старого столика и одноместной кровати в углу. Г;образная конструкция дома. Вместо света я использую свечи и ставлю их в фонарь с ручкой. И даже еду я часто покупаю в консервах. Всё это — лишь для ощущения какой;то деревенской жизни и ощущения... спокойствия. Или так я заглушаю весь груз ответственности, который я должен нести. Возможно, всех женщин, которых я встречаю, напоминают мне о потерявшей надежду матери, а всех мужчин — об отце, который бросил всё и всех, как и я. Отец напоминает меня — это больше всего пугает. Не сделаю ли я чего;то страшного, как он? Не оскверню ли я собой эту семью снова? А возможно, надо раз и навсегда попрощаться с прошлым — просто это сложно делать, когда думал о нём всё это время.
— Он меньше, чем казался, — рассматривая стены и мебель, сказала Джуди.
— Да... обустраивайся. Здесь можешь повесить вещи. А кровать будет твоя.
— Ну;ну, а ты где будешь спать?
— Всегда есть походный мешок.
— Любишь ты себя мучить, как я вижу... А еда есть? Или ты ешь только то, на что охотишься?
— Еда всегда есть! — я был очень рад, что она захотела остаться, хоть сначала и не хотел, чтобы она приезжала. Мне хотелось поухаживать за ней, что я уже давно разучился делать. Хотелось, чтобы ей всё понравилось или, скорее... чтобы она не разочаровалась во мне. Ведь тот шанс, что она мне дала, когда простила враньё, предательство, уход, и когда пригласила на поминки матери — всё это большой подарок, или неистовая жалость. Она ведь больше не уйдёт? Или я больше не уйду? Я хочу того же, что и она — быть вместе.
— Хочу, чтобы после этого всего мы чаще вместе ужинали. — её лицо покрылось морщинами смеха вокруг глаз и рта. Такая искренняя улыбка, так приятно, что мои собственные слова могут сделать такое. Всё, что происходит сейчас... кажется, я снова возвращаюсь в детство, кажется, я не жил до этого дня.
— Приятно слышать. Я тоже хочу. Надо лишь закончить с похоронами, и потом всё. — её лицо стало резко поникшим. — То, что ты сегодня сказал, — это правда?
— Да, к сожалению.
— Ты после этого всё ещё остаёшься мне родным братом, ты понимаешь?
— Да. — Наверное, это я и хотел услышать, раз я расслабился и почувствовал себя нужным и важным.
— Извини за вопрос, но кем была твоя родная мама?
— Не знаю. Отец сказал, что проституткой.
— ...Прости.
— Ну ты же знаешь его. Его безответственность. Я просто ещё одна его ошибка.
— Ты — это самое лучшее, что он сделал за всю свою жизнь. Это единственное, за что я ему благодарна.
— ...Я много хочу ему высказать, и много хочу сказать маме.
— Если тебе от этого будет проще, то мы можем съездить к нему.
— Да? — мне стало очень страшно, ведь это был больше поток мыслей, чем желаний. Или всё же наоборот. Но это так страшно. — То есть ты знаешь, где он живёт?
— Ну, вроде как он оттуда ещё не уехал.
— Это... пугает.
— Всё в порядке, тебе не обязательно к нему ехать, но если всё же соберёшься, то я поеду с тобой, чтобы поддержать.
Голова немного закружилась, и я сел на кровать. До этого момента я знал, что хотел ему сказать, но сейчас всё забылось.
— Давай забудем о нём. Он не заслужил того, чтобы мы о нём так долго думали. Может, лучше чего;нибудь покрепче? — прямо намекнула Джуди.
— Да я вроде как не пью.
— «Вроде как» — не считается. Тем более надо отметить встречу, воссоединение семьи.
— ...Через двадцать минут закроется последний магазин.
— Ну, пошли.
Улица как была пустой, так и осталась, не проявив своих пугливых жильцов. Лишь тусклые фонари и магазинный свет проливались на нас и на не высохшую землю.
Дома было тепло, но и на улице было не холодно, и очень красиво. Кто бы мог подумать, что я буду гулять и пить пиво с сестрой. Для меня это что;то из ряда снов. И весь этот день — слишком долгий и насыщенный для той жизни, которой я живу... кажется, это я уже говорил. Но мне это нравится. Я правда хочу, чтобы всё было именно так. Чтобы была семья и смысл жить. Надеюсь, все люди ради этого живут, иначе ради чего?
— А... из;за чего ты рассталась с Генри?
— По;моему, очевидно — он мне изменил.
— И ты до сих пор одна?
— Уже как год. Хотя вроде это и не так долго. Ты же как;то пятнадцать лет прожил — значит, и я смогу годик.
— А сейчас твоя жизнь сильно поменялась?
— С чего ей меняться?
— Ну... не знаю, я просто хочу понять, что за всё это время ты изменилась, но не получается.
— У тебя остался тот образ меня в детстве, и всё. Я бы, наверное, и сама хотела снова стать похожей на ту себя — в школе, и в детском саду, и дома. Сейчас я даже разочарована в себе.
— Вот до чего мы докатились — хотим быть похожими на себя в детстве.
Молчание застало нас, когда мы посмотрели на море со стороны улицы; тут оно по;другому красивое.
— Ты бы хотела поговорить с самой собой из детства?
— Да, наверное. Было бы интересно узнать ту точку зрения меня на мир. Она была бы глупой, но интересной, потому что дети часто задают такие вопросы, на которые даже взрослые ответить не могут. Они смотрят на вещи под другим, не всегда заметным углом. Наверное, в этом и прелесть детства.
— Одна из — точно. Я бы тоже поговорил с собой. Я бы не давал советов или нравоучений, а просто бы поболтал.
— Да... ты был интересным человеком. Да и сейчас ничего. — мы всё смотрели на море и улыбались, как будто приобрели его за деньги, и теперь оно наше. Со смешком Джуди продолжила: — Странно, только с тобой у меня получается разговаривать на философские вещи... Холодно, пошли домой.
Ночь была непередаваемая, я вроде как успокоился и вроде как успокоил сестру. Вроде как отпустил свои грехи. Но пока что только на этот день. Я сплю спокойно, наконец-то, после такого трудного дня.
Утро было таким приятным. Я правда не знаю, как назвать это чувство, когда просыпаясь, ты видишь её, а не себя самого. Кто-то спящий в моём доме — это странно, но так приятно. Я просыпаюсь почти всегда рано только для того, чтобы день был подольше. Но сегодня я проснулся, чтобы понять, не был ли это сон вчера. Я испытываю счастье и волнение, смотря на то, как она спит. Обычно утро я посвящаю тому, чтобы вникнуть в день, как и любой нормальный человек; день я тоже от и до посвящаю себе. Вечер — моё любимое время. Чуть темнее, чем обычно, и чуть меньше людей на улице, но всё равно продолжается жизнь. Ночь — пик умиротворения. И я снова посвящаю её себе. Мысли нагрянули с утра, такое редко бывает, но это надо обязательно записать.
«Одиночество на работе и в жизни. На самом деле оно не такое одностороннее, как могло показаться. Кто-то разделяет его на мужское и женское, но я могу сказать лишь то, что оно необходимо для нас. Оно опасное и вредное, если с ним переборщить, но полезное, если понять меру, которая вам нужна. Чем оно полезно? Вы всегда думаете о себе — это хорошо, поскольку в психическом плане вы прорабатываете свои мысли, переживания, планы и другие проблемы, которые могли бы свалить на кого-то другого. Вы самостоятельно себя изучаете, постоянно занимаетесь самокопанием, что лично я считаю огромным плюсом. Когда вы сам себе психолог — вы себя понимаете. Можете контролировать, объяснять логику своих поступков. То же передаётся и в работу. Вас никто не отвлекает, и вы можете спокойно заниматься своим делом. Главное — чтобы оно подходило под все пункты ваших увлечений. Но в чём же проблема отсутствия людей вокруг себя? Человеку — как разумному животному — необходимо быть в стае. Его природа такова, что он не может быть всегда один. Он буквально сойдёт с ума, если не будет общаться и не будет видеть людей. Некоторым людям нужно больше свободного времени, некоторым меньше, но им всем нужно общение, нужен человек, готовый если не разделить, то хотя бы послушать ваши мысли и ваше психическое состояние. И этот человек нужен не только для этого: когда вы слушаете другого человека, уже его переживания и мысли — это тоже даёт вам силы. Но не обязательно ему открываться, иногда нужно поговорить ни о чём. Всё это помогает сформировать вас как творческую или просто личность. Помните, что если у вас нет такого человека, то у вас есть семья, а если у вас нет семьи — то у вас есть вы сами».
В этой части книги, как и во всех других, я передал свои впечатления, догадки, мысли и чувства, которые меня наполняли с самого утра. Мне совсем не хотелось уходить на работу или куда-нибудь ещё. Хотелось лежать весь день, смотреть на неё весь день. Возможно, я и говорю как маньяк, но я и правда одичал. Она снова возвращает в меня человека. А я пытаюсь подавить своего маньяка. Раз уж я ещё не всё потерял, то стоит поехать на похороны, а потом... появились новые планы. Как я думал: отец либо давным-давно съехал, либо умер, хоть он ещё и не настолько стар. Не думаю, что хорошей идеей будет взять туда Джуди — ей это не надо, она не участвует в этом споре или конфликте.
И вот я снова в дороге. Ехать на кладбище было принято утром: Джуди сказала, что людей будет совсем мало, только самые близкие.
Само кладбище, как и весь город, находилось под наклоном, и печально одинокие кресты были вкопаны в грязную сырую землю. Нужны ли кому-то эти люди? Кто-то ещё придёт их навещать? Там вообще есть кто-то, или же это просто безымянные норы, прокопанные и снова заделанные землёй, которая уже не будет как прежде ровной? Именно такое чувство, повторяющее то, что было в крематории: отчаяние и одиночество неизбежной смерти. Сейчас я смерти совсем не боюсь, но я знаю, что буду бояться, когда она будет рядом. Может быть, поэтому я так себя ощущаю, пугаюсь, потому что вокруг царит смерть. Но лишь перебивающий мысли смех родственников может согнать эту тоску. Я соскучился по маме, успел соскучиться тысячу раз и соскучусь ещё столько же.
Мы трудно поднимались по горе и скользким узеньким тропинкам, которые извилисто и резко стремились вверх.
Место, где должны похоронить маму, уже было выбрано. Это такое же место, как и все остальные. Наверное, это и пугает: что ты сразу не сможешь увидеть её. Сначала попутаешь тропинку, потом могилу, потом имя — и только потом поймёшь, что всё одинаковое. Прах был помещён в красивую изрезанную деревянную коробочку, как шкатулка, которая хотела хотя бы ещё раз напомнить, какая у неё мелодия. Оттуда бы медленно появилась балерина, стоящая на носочке с поднятыми руками, находящимися вокруг головы. И заиграла бы такая похожая на маму мелодия — я не должен был её знать, она просто должна была быть очень похожей на её лицо и голос, чтобы снова и снова всё вспомнить. Я нужен здесь только для того, чтобы вспомнить, кем она была.
Погода снова была серой, как будто я снимался в фильме-трагедии, где люди в чёрных одеяниях и с чёрными зонтами стояли над выкопанной могилой.
Тут рядом лежал прах моих бабушки и дедушки. Похоже, семейный круг объединился. Я надеюсь, что теперь всё хорошо, что ей не придётся трудиться ради нас или переживать наши проблемы. Теперь она навсегда будет лежать, останется лишь память о ней, а она будет отдыхать от всех людей. Она умрёт прямо как я.
— Я надеюсь, она меня простила.
— Она тебя простила. Она постоянно обвиняла себя, а не тебя, когда я с ней разговаривала. Теперь я понимаю почему. Но в этой ситуации никто из вас не виноват. Она хотела уберечь тебя от правды, но не справилась. А ты хотел понять — и тоже не справился, — слова Джуди всегда помогают расслабиться. Я всегда верю всему, что она говорит, даже если и знаю, что это не так.
Все родственники поочерёдно брали мокрую тёмную землю с металлической лопаты, которой раскапывали могилу. Этим обрядом я ничего не почувствовал, я это сделал только потому, что все так делают. Мой же долг почтения и благодарности я осыплю словами, а не грязной землёй. Но эти слова будут лично переданы из разума в разум. Потому что только так я и умею. Единственное, что я хочу сделать не мысленно — это подарить тот подарок, который я всё это время носил с собой.
Я достал из куртки свою единственную фотографию с мамой. А потом достал небольшой мандарин. Все не очень оценили мой подарок, но только Джуди посмотрела на меня с широко раскрытыми глазами; она прикрыла рот руками, и глаза в который уже раз заслезились. Она помнит, как мама давала нам дольки мандарина, чистя его от косточек. После этого он был намного вкуснее, и никогда не хотелось останавливаться или делать перерыв. Это почти всё, что я помню. Больше в голову мне ничего не пришло.
Джуди подошла со спины и обхватила меня рукой, положив свою голову мне на плечо. Мы смотрели на эту фотографию и мандарин — казалось, это было самое родное, что осталось после неё. Но теперь всё наладится, я в этом подозрительно сильно уверен.
Грустные дни. Мне точно надо было переключиться с них, хотя бы на сутки. Я сказал Джуди, что дом продавать не буду, я не готов прощаться с этим местом. Я и не буду: все дома близко, связь с родственниками теперь тоже есть; у меня стало так много номеров в телефоне, что показалось, его незаметно подменили.
Джуди запланировала всем встречу в нашем доме, чтобы, как она и хотела, мы провели время все вместе. Это правильное решение. Смерть родственника, на котором так многое держалось, сблизила нас; теперь есть новые поводы, чтобы собираться.
День спокойствия после этого был самым спокойным из всех других спокойных дней. Но я сразу понял, что начал меняться, когда мне захотелось поехать к отцу. Почему;то, как раньше, мне уже не хотелось сидеть на одном месте. Но и дело это было очень важным. Я бы мог игнорировать его существование, но в тот раз я с ним так и не поговорил — по-моему, я сразу ушёл. В тот раз тело само повело меня, и я хоть и трясся от сильного сердцебиения, но всё же шёл. А теперь возвращаюсь обратно. Надеюсь, что он не будет снова пьяным, когда я приду. Я бы хотел поговорить адекватно, без эмоций, как допрос. Но я знаю, что не вышло бы.
На этот день я арендовал машину, так как подумал, что так будет проще. Моё лицо было видно в отражении на стекле. Брови самостоятельно отстроили «крышу», а две губы сильно закрывали рот от напряжения и комка, который проходил через горло. Голова болела, снова давила погода и куча других мыслей, падающих одна за другой. Я уже хотел написать свои вопросы на листике, но понял, что так будет только сложнее. Лучше просто импровизировать — в таких вещах нужна лишь подкорка, все самые глубинные вопросы и желания. Было ощущение, что из всех этих аспектов и состою я. Я правда ничего не знаю о себе; единственный человек, кто может мне это сказать — это тот, кого я презираю.
Я снова и снова проезжаю между знакомых домов. Ничто не было снесено, лишь какие-то маленькие отличия, но всё осталось тем самым снимком в голове, который я постоянно поворачиваю. Подставив его сейчас к лицу, ничего не изменится. В этом есть своя прелесть и нетронутая красота.
Я вижу дом, который когда-то давно ненавидел. Он вроде бы такой же, как и все остальные, и он не виноват, что в нём живёт такой человек. Дом такой же белый, такой же заросший, и мне также страшно. Даже звонок был одинаковым, но нота была намного тише, будто совсем в глубине дома, будто там никто не живёт. Свет был тоже потушен, даже не было видно, что там внутри. Я снова протянул руку к звонку, но услышал какой-то странный, пугающий звук. Мне показалось, что что-то упало и разбилось. Я занервничал, стал смотреть в окна, но звуков больше не было. Снова позвонив и попытавшись открыть дверь, ручка легко поддалась, и дверь открылась, постепенно освещая комнату. Было достаточно темно, и я лишь краем глаза осмотрел дом. Тут и правда никто не жил, а если и жил, то он был призраком. Весь этот дом похож на мой — безэмоциональный, тёмный, для кого-то страшный, но для меня родной, даже этот.
Ещё один тихий, но резкий звук послышался из соседней комнаты. Меня это сильно напугало. Грабители? Мне всегда казалось, что наш город без таких людей. Возможно, я ошибался, и мой отец не был таким большим исключением.
Я аккуратно заглянул в дверной проём соседней комнаты. Было всё ещё темно, но я увидел что-то чёрное на полу. То ли мешки, сваленные в кучу, то ли просто мусор, но он двигался. Подойдя поближе, я разглядел, что это оказался человек в чёрном пыльном пиджаке и таких же тёмных, пыльных брюках. Его голова уже начала седеть, а вместо волос появился целый кратер лысины. Худощавый старик лежал между диваном и столиком, а рядом лежала разбитая бутылка и пролившаяся оттуда жёлтая липкая жидкость. Можно было догадаться, что в таком заброшенном доме будут жить бомжи или, того хуже, наркоманы. Но я не мог смириться — его пиджак... Видимо, я настолько сильно хочу увидеть отца, что уже путаюсь в решениях и догадках: то грабители, то мешки с мусором. Я развернулся, ещё раз осмотрев комнату, и направился к выходу, но старик снова зашевелился и перевернулся на спину.
Моё сердце... стало так страшно... Я прижался к стене и смотрел на этого старика, точь-в-точь повторяющего черты лица знакомого мне когда-то человека. Я не хотел верить, я бы уехал, но я не смог. И как бы я себя ни обманывал, я знал, что передо мной лежит отец. Настоящий семьянин, преданный друг, любящий муж, достойный отец — Эллиотт Вуд.
— Нет, нет, нет. — дыхание участилось, глаза забегали, я хотел уничтожить всё, что было в этом доме, включая его. — Ты... ты сука! — я крикнул это беспомощному, жалкому старику-пьянице. Он и так уже убил все отношения к нему, убил мою мать, убил мою сестру, убил меня и убил себя. А я кричу, как будто он сейчас встанет, протрезвеет, извинится и скажет, что любит меня.
Но эмоции уже взяли надо мной верх. Я подошёл, резко отодвинул стол, который сразу упал, и взял отца за воротник; руки накручивали рубашку на себя, а из глаз накручивались слёзы, зубы сжимались до потрескивания, а руки снова дрожали, как тогда, когда я уходил.
Отец не просыпался, его голова повисла, и он только издавал странные звуки, похожие на боль. Я отвернулся, переживая этот момент заново, снова повернулся и посмотрел на него. Я ослабил руки и отпустил помятую рубашку. Он снова обмяк, разложившись на полу. Теперь я уже не знаю, есть ли смысл с ним разговаривать, раз я его от бомжа отличить не смог. Ничтожество. Я не смог даже нормально подумать — совсем не думалось, сердцебиение не уменьшалось, я всё ещё находился в моменте агрессии, но пытался её отсидеть. Я подумал, что раз у меня есть силы, то надо их использовать во благо, а не как было сейчас.
Я взял его под руки и приподнял, чтобы уложить на диван. Он сильно вонял, но от него ещё оставался тот знакомый родной запах. Также и с лицом — оно невероятно опухшее, как будто его побили. Сможет ли он вообще открыть глаза? Я не знаю, оставаться или уезжать — всё равно он сейчас не проснётся. А если проснётся, он меня узнает? Или это уже окончательно труп...
Выйдя на улицу и подойдя к машине, как мне казалось, с полной уверенностью того, что я покину это место, я остановился. Я начал только больше задумываться обо всём, что было и что произошло — тут мысли только сильнее перемешивались.
Мне казалось, что я видел в бардачке пачку сигарет. Страх уже захватывает, мне плохо, может быть, всё закончится или хотя бы полегчает?
Остались последние две сигареты. Они выглядят хуже меня, но я хочу верить, что не делаю глупость. Положив в рот одну из них, я трясущимися руками поджёг спичку, лежавшую в том же бардачке. Я почувствовал запах, исходящий от сигареты и от горящей спички. Должно помочь, обязано. Но надежды перебил свой же сильный кашель, пытающийся выгнать заразу из организма. Чуть не задохнувшись, я снова начал дышать. Для этого и нужны сигареты: чтобы сложно было бросить и бесконечно тратить на них огромные суммы. А для меня — чтобы я понял, что это не выход.
Плохо жить в мечтах, но именно в них я сейчас и нахожусь. Зачем заставлять человека быть в иллюзии, которая даёт только невозможную надежду? Как в стеклянной коробке: вокруг природа, одна зелень — зеленей другой, а ты не можешь её перевернуть. Наверное, стоит сейчас выплеснуть эмоции, чем потом на людях. Страдания никого не сделают лучше — всё сначала, всё опять забуду, всё с чистого листа. Если так и дальше пойдёт, то в альбоме или скудной, помятой тетрадке не останется места для дальнейшей жизни. Я сам так хотел, мог бы и не ехать. Значит, сам всё и разгребу.
Я загрязнил природу, предварительно выкинув пачку сигарет далеко с дороги, и снова вернувшись в тёмный дом.
Лишь щелчок срабатывал на выключателях — за свет он точно не платил. Пыли было больше, чем еды в холодильнике. В основном там был звон полных или недопитых бутылок. Он припас их для длительного и безвыходного запоя. Может быть, я дан ему судьбою, чтоб он не помер окончательно.
На полках было много литературы и кассет. Не помню, чтобы он читал много книг, но любил газеты и сводки новостей, а на книгах — настоящая поэзия. Некоторые авторы мне даже знакомы, помимо классиков. А кассеты были ещё старее. На большинстве не было названий, только буквы и цифры. На некоторых были известные фильмы. Кажется, он включал такие, когда сидел у себя в кабинете. Ещё он всегда хвалился, что купил семье телевизор. Он правда был дорогим, но на самом деле кучей хлама, которая постоянно выдавала помехи, либо же это высота нашего дома влияла. Иногда хотелось скатиться по дороге до самого конца. Набирая скорость, слышишь, как воздух пытается тебя оглушить, и видишь, как пытается ослепить. Хорошо, что мне не разрешали, иначе бы я кого-нибудь снёс, либо сам пострадал, либо утопил велик.
Посмотрев немного наверх, я увидел наше семейное фото. А мы всегда думали, что потеряли его. Может быть, не всё потеряно. Или это я наивный дурак.
— Зачем так? — сказал я, повернувшись в его сторону. Он же в свою очередь снова перевернулся, будто слышал меня, но не хотел отвечать.
— Холодно очень, — хриплый, как шум, раздался чей-то голос.
Так и знал, что он не спит.
— Терпи, мне надо с тобой поговорить.
— Не хочу я с тобой говорить.
— А мне надо! — я снова повысил голос, хоть и до этого старался оставаться спокойным.
— ...Холодно, дай одеяло.
— Ты ничего не получишь, пока не поговоришь со мной.
Его лицо было таким уставшим, словно я достаю его уже несколько лет. Он не открывал глаза и притворялся, что снова спит. Было странно с ним разговаривать в таком тоне. Мозг немного ломался и пытался снова быть вежливым, но я хотел сказать правду.
— Зачем тебе столько кассет и книг?.. — я и не надеялся на конструктивный разговор, и вообще не надеялся на то, что он будет разговаривать. — Ты живой ещё?
— Хочешь поговорить о моих полках или о том, почему всё так произошло?
Для меня стало неожиданностью то, что он ответил достаточно внятно и разумно, хотя ещё несколько минут назад валялся по полу и истошно мычал.
— Ты говоришь как умный человек, а, смотря на тебя, я вижу только тебя. Жалкого бомжа, если хочешь конкретики.
— Где ты так научился хамить?
— Почему на похороны не пришёл?
— Смеёшься? А ты пришёл?! — на этот раз уже он повысил голос. Такой голос я боялся с детства, поэтому начал нервничать.
— Я пришёл.
— Не надо тут это...
Я быстро перечеркнул его слова своим ответом, так что он даже немного округлил глаза.
— Я теперь снова в семье, Джуди очень рада. Они все рады, что я пришёл.
— Хватит врать уже, как будто ты не трус.
— Спасибо, — я понимал, что он будет грубить, но всё равно было очень неприятно. И агрессивная грусть, начинавшая скапливаться где-то в груди, уходя к конечностям и горлу, захватывала всё больше пространства, и скоро могла захватить не только мой голос, но и разум.
— Пожалуйста. Можешь уходить. — его же голос был слишком спокойным, хоть и тоже с ноткой агрессии.
— Правда не хочешь поговорить? — я чувствовал, что это может быть последней попыткой, потому что больше я не мог оставаться с ним наедине.
— Ага. — когда он так сказал, слишком просто и коротко, я почувствовал, что он снова на верхушке. Он снова занимает надо мной вверх, от чего мне пришлось отступить.
Я ещё раз оглянул комнату и ещё раз посмотрел на отца. Похоже, теперь я догадался: чужие мне были не они, а он. Он совсем от них отличается — своей угрюмостью, эгоизмом, прямотой, жёсткостью и замкнутостью. Когда я произношу его характеристику, я автоматически начинаю её сравнивать с собой, и этим открываю страшную тайну.
— Мы с тобой очень похожи, и я очень этому сожалею, — я остановился у того же дверного проёма. — Ты хотя бы любил меня? Хотя бы на тот момент?
— ...Да.
— Да? Как-то слабо верится. — мне пришлось уйти, оставив наш недолгий диалог на ноте моей правоты и его вины.
Но как из старого рупора, за стенкой, прошептал голос:
— А ты меня? — сейчас его голос не звучал как наезд или попытка задеть. Он был очень искренним и полон печали, которую мой отец мог с лёгкостью сыграть, раз он так хорошо притворялся правильным. Так что я просто вышел.
Но ровно после этого я задумался: не могла ли эта быть правда? Тогда нужно вернуться и, возможно, снова попытаться поговорить. А если я вернусь, а это было лишь манипулятивной насмешкой? Я опозорюсь, но перед кем? Или же он до сих пор мне дорог — конечно, дорог, но не так, как до этого.
Моим решением всё же было покинуть этот страшный дом и это бедное место, красота которого ассоциируется только с пьяным отцом.
Я сел в машину с наитяжелейшим грузом: мой собственный 70 кг и ещё примерно 100 кг эмоциональных воздействий, ответственности, загонов, переживаний и других прочих проблем. Не уверен, что машина с этим справится, но надеюсь, она отвезёт меня быстрее, прежде чем я об этом подумаю.
Завёлся двигатель, и от вибрации стало чуть легче. Сиденье показалось мне намного удобнее, чем в первый раз, а запах и маленькая подсветка приборной доски и коробки передач создали свой уют. Это помогало лишь внешне, но мысли оставались, и знал бы я, как долго.
Я ехал и думал, всё проворачивал и проворачивал в голове: правильно ли я сделал. Я знал, что можно было и не поддаваться ему, можно было всё сказать, а не быть трусом. Впрочем, он так и сказал — он даже не поверил, что я пришёл. А ведь правда, почему? Почему я не струсил?
Те же мысли рыли норы сомнений в моих мозгах и дома. Я думал, что, как всегда, как раньше, всё здесь забудется, но это совсем не так. Это правда были вопросы сильной важности, без которых я бы смог прожить, но в глубочайшем страхе. Все пятнадцать лет в этом страхе, и всё это время не дало своих плодов — я всё также боюсь просто спросить: «Зачем ты так?»
Сны тоже не снились. Я закрывал и открывал глаза, переворачивался из стороны в сторону и снова думал. Снилась только пугающая темнота, которая ожидала нового дня и новых действий. Дело было правда не окончено, и я должен был его доделать. Но прежде я должен был пойти на семейный обед. После этого на него не особо хочется тратить время, хочется его перенести на тот момент, когда всё станет снова хорошо.
Утро было не из лёгких, особенно когда ты видишь, как оно начинается. Поспал я от силы два часа, разделённые на несколько кусков пробуждений, после которых ещё меньше хотелось спать. Но теперь я буквально переваливаюсь с ноги на ногу, как будто снова учусь ходить. Небрежно собрав свой старый комплект из ручки, карандаша и листков, я отправился наружу, которая так специально сильно светила, чтобы я окончательно ослеп.
Звонящий телефон затмил мои страдания. За столько лет я забыл, как звучит мелодия, на которую мне звонят. А когда вспомнил, то в добавок пришли некоторые заново открывшиеся воспоминания. Это была Джуди — она же и ставила эту мелодию. Если так подумать, то мой телефон очень древний, но смысла менять его нет, ведь он превосходно выполняет все функции, которые мне нужны. Голос Джуди, как руки, погладил моё ухо, и я словно маленький мальчик улыбнулся настолько, насколько мне хватало сил. Она была в энергичном и напористом настроении, что для меня было открытием: в такое время, лично для меня, утро всегда было зевком и морским сонным ветром после него.
Она напомнила, что подвезёт меня, и тогда я совсем расслабился, забыв о том, что было вчера. Она встречала меня широкой улыбкой, выглядывающей из окна машины. Но подойдя к ней ближе, её лицо изменилось.
— Боже мой, ты что пил вчера?
— Что? Нет, с чего?
— Ты как труп, и синяки под глазами.
Для меня такое описание срасталось только с отцом — она заставила меня его снова вспомнить.
— Вчера спал плохо.
— Почему? Волновался по поводу встречи? Я уверена, что они больше злятся на отца, а не на тебя, наоборот, они тебя поддержат…
— Нет, я о папе думал.
— Ты так хочешь с ним увидеться? Всё хорошо, мы сходим, хочешь сегодня же, если не устанем?
Она так хочет, чтобы я чувствовал себя хорошо, заботливая как мама, окружает собой и своей помощью. Жаль, что я собираюсь поехать один.
— Нет, сегодня хочу просто провести время вместе с вами.
— Ладно, тогда готовься увидеть самый вкусный стол за всю свою жизнь. — Она снова улыбалась. Сегодня свершится её мечта, я не должен ей испоганить и этот важный день.
Так много времени в дороге я ещё не проводил. Чувствую себя путешественником, или первооткрывателем, хотя скорее зановооткрывателем, еду, чтобы снова открыть для себя этих людей и это невероятно красивое место.
Входить в этот дом стало гораздо проще, теперь он кажется более родным. Всё в нём кажется более родным. Каждое место я помню: каждую половую тряпку, каждый ненужный мусор, хлам, лежащий в углу. Каждое окно, между стеклами которого лежат засохшие, застывшие мухи — окаменелые, для которых этот дом и будет могилой. Каждую программу по телевизору, которую нервно переключал отец, чтобы наконец найти свой канал и засесть в своём душном троне на долгие часы. Помню каждый затылок: папины колючие волосы, мамины длинные и вьющиеся, как мягкая ткань. Белоснежные зубы сестры, дырки на диване, покрывало с машинками, плюшевые игрушки, которые смотрят на тебя с жалостью ребёнка, который уже вырос и знает, что не притронется к ним больше никогда. Всё это я прочувствовал, лишь на пару минут зайдя обратно к себе домой.
На кухне был и правда безумно красивый стол. Джуди очень сильно постаралась и украсила кухню аппетитной едой, красно-белой скатертью с узором цветка и, конечно же, собой — своим бесконечным позитивом и добротой.
— Ну как тебе?
— Ты молодец, всё очень красиво, — мог бы я сказать то, что думаю, но передавать свои мысли я, к сожалению, не умею. — Думаю, все будут в восторге.
— Спасибо. Я вижу по твоим глазам, как ты погружён в этот дом, так что не отказывай себе в маленькой экскурсии. Я бы также ходила и всё рассматривала.
— А, да. Хорошо. — Она меня видит насквозь, видит, когда я холоден, когда рад и когда со мной что-то не так.
Я увидел свою комнату, в которой раньше проводил какое-то время. Как я и говорил, я не был таким, как сейчас, я был таким же энергичным, как Джуди. Не сидел на месте и старался быть везде и сразу. На этой кровати я прыгал от счастья и спал от усталости. Солнце всегда будило меня раньше, чем кто-либо ещё. А на полках гордо стояли забытые пластиковые игрушки, железные солдатики, которые даже сейчас ощущались увесисто. Поочерёдно друг к другу стояли книжки: какие-то для обучения, какие-то про природу и её дикую опасность, а какие-то про выдуманные приключения — Дон Кихот, Робинзон Крузо, Маленький Принц. Мои диски и кассеты, на которых были записаны самые различные композиции и фильмы. Одна из кассет сильно отличалась и была чуть более знакомой, чем все остальные. Она была без обложки, и на ней были написаны буквы и цифры, как какой-то пароль или шифр. Казалось, что точно такие же были и у отца в доме. Неужели это какая-то семейная запись? Возможно, что-то по работе, но что она тогда делает у меня?
Как всегда это и бывает, мои раздумья были развеяны громким звонком в дверь, внутри он слышался намного сильнее. Джуди побежала открывать гостям, она мгновенно одарила их заботой, как меня, и пригласила к столу. Я лишь помахал им рукой; по их лицам было видно, что они ещё не привыкли к моему присутствию. Но я знал, что скоро, возможно после этого обеда, они меня простят.
Гости начали приходить в одно и то же время, их заговор застал меня врасплох. Вокруг плодилось столько людей, что мне казалось, будто я сидел на чьей-то свадьбе или дне рождении. Но они все упорно отказывались обращать на меня внимание, Джуди тоже погрязла в разговорах. Уже наставало время, когда мы должны были сесть и отведать этот восхитительный труд, что нам приготовила моя сестра. Иногда кажется, что я её не достоин. Думаю, это та правда, которую я бы хотел слышать. Это не делает меня разочарованным — я просто почему-то в это верю и лишь наслаждаюсь её идеальностью.
Прозвучал громкий тост, и все как наперегонки зашумели столовыми приборами. Еда исчезала на глазах, было даже жалко её есть — настолько она была красивая. С Джуди ниспадала улыбка. Она смотрела на лица всех приглашённых, слышала, как многоголосье распространяется по дому, комплименты и обычные бытовые вопросы, дружеский смех, радость внутри и вне. То, что ей было нужно, — это всего лишь семейный стол, но не всего лишь семья. Чтобы знать, что не всё так плохо, чтобы чувствовать, что рядом с тобой кто-то есть. Это счастье в кругу семьи. Сам не верю, как я мог без этого жить. Или я жил, но скудными мечтами, а сейчас они сбываются одна за другой. Уже совсем не тяжело и совсем не так плохо. Сон немного спал, и под общий радостный гул я стал сытым и, что главное, счастливым. Ну и довольным, конечно. Мы переглянулись с Джуди и мысленно подали сигнал, что всё идёт так, как и должно идти.
Не хотелось вставать и куда-то идти. Я понял, в чём смысл и удовольствие таких дней. Неважно где и когда вы встретитесь, и неважно, что вы будете есть. Важно, с кем вы разделяете этот момент. И я разделил его со своей семьёй.
Лишь одна вещь не давала покоя. Не хватало ещё одного человека. И я знал, что должен был его навестить, как бы он меня агрессивно ни любил. Я знал, что сказать, на этот раз я был уверен. Я знал, что я тоже виноват, виноват, что ушёл, не ответив, ведь я его люблю, чтобы не говорил и не делал. В этот день я должен был закрыть все свои дверные проблемы и запереть их на крепкий замок. Ему нужно внимание, общение, и через силу он поймёт, что я хочу ему только такого же счастья, какое я испытал, сидя за сегодняшним столом. Хочу, чтобы он вышел из собственных же построенных границ. Перестал скрывать себя за личиной жестокого, бесчувственного животного.
Я же не мог ошибаться на его счёт всё своё детство. Он тоже был счастлив когда-то. Тоже улыбался, как гости, и тоже любил маму. И чтобы что бы ни произошло, я не хочу его потерять. Я хочу сказать ему, что я его прощаю. И что я его очень сильно люблю. Потому что он единственный мой папа. Потому что он так похож на меня.
Хлипкая дверь снова не закрыта. Тёмные стены освещены ещё более тёмными тенями. Я хотел снова услышать его голос. За той дверью — тень стоящего человека. Он знал, что я приду. Но знает ли зачем?
Тень пошатывалась. Медленно и спокойно. Мои глаза тоже. Я знал, что за дверью увижу его лицо. Я обниму его. Я всё скажу.
Мои шаги раздавались скрипами по старому деревянному полу, но после они перешли в какой-то совсем другой звук, я понял, что скрипел совсем не пол. Приоткрыв дверь пошире, я увидел полное очертание тени отца. Его руки обвисли, а голова была опущена, ноги недоставали до пола, левитируя в пыли, а рядом была откинута старая табуретка со сломанной ножкой, на которой я постоянно качался. Скрип исходил от натягивающейся верёвки, передавливающей слабое тонкое горло моего отца. Его тело и выражение лица выглядели так неуклюже и так странно. Как-будто он корчил мне рожу, чтобы насмешить, но так выглядело лицо смерти. Обмякшие сухие руки, грязные серые ногти, прижатое к груди лицо, сморщенное от напряжения, тёмная комната, превращённая в кошмарный сон, тяга к слезам, желание винить себя во всём, что только можно, просьба простить, когда уже никто не услышит, сказать, что всегда тебя любил, но опоздать, забыть передать частичку себя на прощание, потерять все возможности поговорить, умереть от мук совести, быть там вместе с мамой и папой, услышать их, почувствовать их руки на себе, почувствовать их жизнь и прожить её заново, скрыть ту, изменить всё и всё-таки сказать, что я вас люблю и любил всегда, и что не обижен, и что должен попросить прощения, что потратили жизнь на меня, обе жизни, я сделал ваши жизни такими и разочаровал вас, даже после того как вы научили меня буквам и цифрам, давали еду и воду, давали силы и внимание. Я растерял ваш труд и смыслы, по которым вы жили, зачем жить ради меня, когда можно ради друг друга. А она такая невинная, добрая, заботливая, что она такого сделала, чтобы видеть то, что вижу я, чтобы пытаться наладить со мной отношения, чтобы сделать жизнь только хуже. Зачем нужен был весь этот глупый мерзкий стол, чтобы я понял, насколько я жалок? Я и так это знаю, и знал всегда, все мне об этом говорили, и только отец осмелился напрямую. Чтобы я понял, что не должен был рождаться, просто трудно объяснить ребёнку, что он — ошибка жизни. Что я испортил брак, испортил людей и отравил род. Чтобы я оставался там же, где и засел, там, где я не причиню вреда им всем. Но зачем ей было врать, мне всё время врали. Нагло и в лицо. Чтобы я совсем сошёл с ума. Они делали это, чтобы я мучился, когда всё это произойдёт. Иначе я не пойму, кто я такой. Я должен пройти через это, чтобы усвоить урок. Подняться, вытереть слёзы, посмотреть прямо в лицо смерти. Найти беглым растертым взглядом на кухне нож. Вернуться в ту комнату. Снова увидеть смерть. Дотронуться до медленно качающегося расслабленного тела. Срезать твёрдую грязную верёвку. Услышать, как тяжёлое старое тело упадёт на холодный пол и снова неуклюже останется лежать, как тряпичная кукла. Ещё раз осознать, что это мой отец. Через тремор рук и губ позвонить и сообщить о трупе. Но труп — это я. Чем я отличаюсь от мёртвого отца, лежащего в метре от меня? Тем, что я переживаю? А разве я способен на это? Я всю жизнь переживаю, но именно это ли оно? Может, я лишь хочу походить на человека, а на самом деле трус? Или преступник? Или тут нет. В этом я уверен. Именно я довёл его до самоубийства и никто другой, даже косвенно.
Звуки смерти начинают всё громче и громче гудеть, из неразборчивого шума они превращаются в сирену скорой помощи. Я последний раз смотрю на него в таком виде, в этом доме, рядом со мной. Звуки торможения и поднятого в воздух песка подытоживают момент. Кто-то топчется по земле и толкает входную дверь. Я не смотрел на них, я смотрел на комично сдвинутое лицо отца, направленное в никуда. Оно начало шевелиться и, как по волшебству, ожило и перевернулось. Кто-то потрогал его пульс и осмотрел комнату, потом окружил меня, как Джуди, мнимой заботой и расспрашивал моё самочувствие. Комнату и измученное тело промежуточно освещала мигалка машины, стоящей на улице напротив дома. Сумасшествие продолжалось ещё долго, меня попросили пройти с ними на воздух, а потом в машину. Я был снова в дороге, но на этот раз я стал приезжим, вторгшимся в жизнь невинных людей и невинного маленького горного города. Теперь в нём поселились страх и напряжение, он уже не будет таким идеальным и невинным, как раньше. Пойдут слухи, пройдут взгляды, пройдёт время, и все снова забудут. Но для меня он точно не останется таким, каким он был раньше, в обманутом детстве.
С того момента прошло чуть больше месяца. И сейчас я понимаю, что этого недостаточно. Как бы долго я ни был без людей, мне всё равно тяжело быть одному, просто я этого не признавал. За казалось бы очевидными плюсами виднелись размытые, неясные, но решающие минусы. И единственный положительный фактор этого расстояния — то, что я не наврежу другим. Эту очевидность я тоже не понял, я заметил, что я вообще мало что понимаю. А со всех сторон меня топят вопросами, телефон перегружен от частоты звонков, а почта блюёт письмами. Меня тоже несёт от самого себя. Сначала я выбросил из дома все зеркала, чтобы не видеть своего лица. Потом купил больше пятидесяти ламп и ночников, чтобы не видеть темноту. Стал ходить в церковь, хотя никогда ни во что не верил. Посетил какие-то сектантские курсы по выздоровлению. Записался в спортзал, где всех ненавижу. Читаю литературу по освобождению своих грехов, хотя раньше и сам писал про это. Хожу в группу поддержки, где такие же неудачники, как и я, рассказывают свои плаксивые истории, от которых уже тошно. Мне тошно от всего, даже пляж не помогает, и зарываться в него нет смысла, там только холоднее. Чаще стал плавать, но этот сезон дождей не прекращался, и только когда я находил умиротворение, ядовитый дождь начинал расплавлять мою кожу, превращая её в растаявшую ледышку, мне всё чаще холодно, всё чаще выпускаю все эмоции из организма, даже живот ушёл. Это уже не я, я же изуродовал себя вымышленной натурой идеального человека. Я не молюсь, я просто складываю руки. Я не занимаюсь, я просто себя истощаю. Я не борюсь со страхами, иначе бы выбросил все эти образные светильники и вернул зеркала. Я бы спал по ночам, если бы не избегал страшных снов. А вся эта липа… даже не знаю для кого она. Видела бы меня моя сестра. Было очень неприятно не отвечать на её звонки. Она уже пять раз приезжала ко мне домой. На первый она лишь стучала и называла моё имя, говорила про что-то, но я уже забыл, я в тот момент забился в угол, пытаясь не дышать, но она всё слышала. На следующий день она приехала во второй раз. Она была вдребезги пьяной и что-то кидала в мой дом. Потом ещё долго кричала. Потом затихла. После я услышал звук мотора. В остальные разы она приезжала и разговаривала со мной через дверь. Это был исключительно её монолог, который часто доходил до крайностей, которые я точно не должен был слышать. Мне не верилось, что у неё нет никого, кому она может выговориться. Она рассказывала свои сокровенные тайны, позорные случаи, успехи, переживания — то, что я обычно рассказываю сам себе, чтобы это пережить. Но она совсем другой человек, ей не нужна она сама, ей нужен ненужный я. Брат, трус, убийца. Но она продолжала приходить, как будто зная, что я всегда её слушаю. Но я ей не отвечал, хотя и очень хотел. И вот какой раз я услышал звук колёс, давивших песок с землёй. Я чувствовал тепло от её машины даже за километр. Слышал каждый её неровный шаг. Она каждый раз чистится, приходя сюда, как на исповедь. Но я неудачный священник, который точно не поддержит её, в надежде, что когда-нибудь она не придёт.
На этот раз она даже не стала стучаться, просто села к стенке и начала курить. Она уже знает, что я её слушаю.
— Начну не с приятного. У нашей крёстной был инсульт после того, как она узнала, что папа повесился. — Моё волнение сильно поднялось, но я уже слышал слишком много, чтобы на такое реагировать. — Если тебе интересно, с ней уже всё в порядке. Я снова была на свидании, но в итоге всё время проторчала в телефоне... Если тебе интересно, ничего не вышло. Так что терпи меня дальше. Тебе бы тоже кого-нибудь найти, так я хотя бы буду знать, что ты не один.
Я уже в который раз пожалел, что тогда согласился подвезти меня до дома, но у неё на сегодня было не так много новостей, как в прошлые разы.
— Надеюсь, ты хотя бы на улицу выходишь или свет включаешь... А вчера я в магазине увидела бежевое платье, и я клянусь, оно было ровно такое же, как раньше у меня. Волнистая юбка, широкие плечи, стройный лиф. Ну и как думаешь, купила я его или нет? Конечно, купила. С ним в комплекте шли какие-то дешёвые духи, но главный подарок я забрала. Если хочешь меня в нём увидеть, придётся отпереть эту дверь. Иначе я уйду.
— Тот ответ может и был «да», но этот определённо «нет».
— Ладно, я поняла, что таким тебя не заманишь, но просто меня ты не хочешь увидеть? Рассказать что-то? Объясниться?
Мой ответ был многовековым молчанием, после которого она встала и попрощалась.
В доме было пыльно. Я очень редко убираюсь и чаще бываю вне дома, даже вне этого пляжа, пытаясь находить себя в кругу незнакомых людей. Такими слоями пыли можно было бы построить новый дом, и там уже не переживать о мусоре — всё, что засорялось, было бы лишь новым ремонтом. Но как и сейчас, я бы просто захлебнулся от появляющейся повсюду пыли.
Я насторожился. Чесался то ли нос, то ли носоглотка. Организм потребовал выгнать грязь из здорового обителя, но вместе с ней выпустил поток воздуха с неизмеримо громким звуком. Это был провал. Её шаги ускорились обратно, а моё сердце устраивало землетрясения внутри груди.
— Я всё, твою мать, слышала! Открой дверь! — Она сильно колотила по старой рухляди так, что та шаталась от каждого удара по дереву. — Старый мудозвон! Да чтоб ты сдох!
После этого были слышны сильные вздохи и ещё один удар, но уже ногой. Она громко прерывисто дышала, отчего меня всё сильнее съедала совесть. Я уже не выдерживал и был обессилен в своей же защите. И, наверное, сделал огромную ошибку, которая разрушила весь мой замысел.
Дверь от боли скрепя, медленно открылась. Я увидел сидящую на корточках Джуди, держащуюся за голову двумя руками. Её личный стресс, как и мой, довёл нас до этого момента. В нём уже ничего не сделать — это конечная точка для обоих. Я снова её бросил, обещая не бросать. Она снова приходила, обещая попрощаться. Но я протянул ей руку, как инвалид инвалиду. Её глаза поднялись, и в них ощущался весь гнев планеты.
Но её лицо изменилось: стало проще, мягче, глазами что-то искало на моём. И как только я хотел было попросить прощения, в том месте, где у меня находилась щека, остался лишь горячий кратер после резкого внезапного удара. Видимо, он был финальным, но сразу я этого не понял. Меня будто оглушили, но совсем не пощёчиной. Это был твёрдый предмет, заранее приготовленный.
Когда я вернулся в наш мир и повернул голову на сестру, её кулак сильно покраснел, и рука дрожала. Я понял, что таким предметом можно и убить, но она снова не дала ничего сказать, набросившись и сильно обняв. Наши отношения можно показывать на графике — уверен, там будут страшные волны и непонятно, когда шторм закончится.
И вот я увидел её в долгожданном платье. Оно и правда было как раньше, когда она ходила на школьные вечеринки или красовалась им перед друзьями. Только теперь оно в два раза больше, и она сама давно уже изменилась. От неё не спрятаться, как раньше, в шкафу или за стенами бесконечных улиц. Я должен относиться к ней по-другому, она ведь относится ко мне адекватно. А если я буду продолжать здесь отсиживаться, лишь сильнее повышу её личный стресс.
В моих планах не было ничего связанного с другими людьми. Я вернулся в эгоистичную жизнь, но пришедшая сегодня сестра, кроме как дать мне по лицу, дала новый пункт в плане, и они автоматически стали общими.
Она предложила нам вместе поехать и разобрать вещи отца. Кто-то должен был покопаться в его пыльном белье и разобрать квартиру. Мы сели за стол и начали тонуть в совместном молчании.
— Сейчас приду. — Она внезапно встала и ушла из дома. Я понимал, что ни к чему хорошему это не ведёт, но всё равно принялся ждать, как послушный питомец.
Я услышал, как что-то загремело неподалёку. В дом зашла сестра и с громким звуком поставила на бедный стол коробку с вином. Можно было догадаться, что она пошла не за газировкой, но пить я сейчас точно не хотел. Её целеустремлённость в этом деле пугала. Кто из нас сейчас больше сравним с отцом — я или она?
Наш разговор с Джуди был как никогда краток. Я чувствовал сильнейшую неловкость, но это ничего по сравнению с ней. Она после всего этого точно собой не занималась. У неё были растрёпанные волосы и вид настолько уставший, что она походила на безумного трудоголика, который вообще не спит.
Она достала первую бутылку и открыла её. Я почувствовал кисло-сладкий запах. Это было белое вино. Я сразу узнал его этикетку — такое продаётся в нашем круглосуточном неподалёку от пляжа. Далеко она не ходила. Но бутылка за бутылкой, и мой язык развязался.
— Ты спала сегодня? — Она даже голову не держала, и та постоянно кивала в стол.
— Нечего тебе меня учить! Сам на себя посмотри! Сидишь тут, заперся. Ты сестре родной не открываешь! Всё это время игнорировал — я тебе чужая?
— Да нет, конечно...
— Может, я чужая?! Может, так ты думаешь? — Свой язык она тоже не собиралась завязывать. Но злиться ей было не то что позволительно, а нужно. Я и не сопротивлялся. Её монолог продолжался, он был бесконечно долгим и постоянно повторялся, как будто у неё была деменция. Она опять и опять перечисляла свои болезненные раны, которые расширялись всё больше, только теперь это было не через дверь, а у меня на глазах.
На это было больно смотреть. Я воспринимал всё на себя, чувствовал её раны и как сильно они мешают ей жить. Что она некрасивая, слишком серьёзная, как наша мать, не может расслабиться и почувствовать, что кому-то нужна. Всё это я могу опровергнуть, но надо ли? Возможно, сейчас ей надо просто выговориться, и она вернётся уже собой. Но мой подход совсем другой.
— Послушай, на себя нагонять уж точно не надо. Ты очень красивая, добрая, смешная и интересная. Всё это в тебе есть, просто должно раскрыться. А сейчас не то время. Твоя красота и твои интересы заняты другим. На тебя большая ответственность свалилась. Я тебя так и представлял — вместо мамы. Всё на тебе держится. И сейчас, пока всё это не пройдёт, придётся потерпеть. — Я задумался, смотря в её тёмные глаза. — А потом всё вернётся. Будем жить как раньше, пить как раньше. Заведёшь семью, у тебя будет достойный муж, на которого можно будет положиться, а не то что на меня. Появятся красивые дети, такие же красивые, как и ты. Просто надо потерпеть.
На этих словах я выдохся, начало клонить в сон. Но последнее, что я увидел до темноты, — это слегка удивлённое, грустное выражение лица, пристально смотрящего на то, как я теряю сознание.
Утро было непохожим на все остальные. Помимо того, что гудела голова, не давая ни о чём подумать, не было видно солнца. Если оно и было, то далеко за густыми синеватыми облаками. Посмотрев на настенные часы, я выяснил, что это совсем не утро. Я проснулся достаточно поздно, а за мной очнулась ещё одна пьяница. Увидев, что вчерашняя коробка пуста, а под столом и рядом с кроватью стоят пустые бутылки из-под вина, я понял, что после того как я уснул, она продолжила пикник без меня.
Я умылся, немного проснулся и вспомнил наши сегодняшние планы. Напомнил о них сестре и спросил, в силах ли она ехать со мной. Она согласилась, но разумность и контроль были определённо на моей стороне, поэтому машину повёл я. По дороге она сказала заехать к нам, чтобы взять мешки для упаковки и остальные вещи отца, которые хранились в доме годами. Некоторые были так привычны глазу, что переставляя их, дом менялся. Некоторые приросли к своему жительству, некоторых не отпускала паучья паутина. Всё это было лишь ненужное старьё, которое даже как воспоминание не было пригодно.
Но убирая это всё, мы как будто стирали человека. Его тут никогда и не было. Вещей нет, фотографий тоже. В нашем доме их осталось совсем немного. Я решил позволить себе зайти в свою комнату. Она снова навевала детством и самыми знакомыми вещами. Я не сдержался и позвал Джуди.
— Смотри, тут столько кассет и дисков. — Я начал проводить по каждой коробочке пальцем, вспоминая из каждого диска сюжет и из каждой кассеты мелодию. — Я помню каждый.
— Да, у тебя был маленький серебристый проигрыватель для DVD.
— Он многое повидал...
— Не то слово. — Она присела рядом и тоже начала рассматривать нашу большую коллекцию. — А этот помнишь? Ты на нём плакал.
— Ну ты и вспомнила, конечно. Я никогда просто так не плакал. Тут, знаешь, какая трагедия? Сейчас это покажет, превзойдёт любую мелодраму.
— Так-так, над этим ты тоже плакал.
— Во-первых, в 7 лет, во-вторых — от страха. Хорошо, я вот помню, ты смотрела жуткую передачу с кукольными персонажами.
— Улицу Сезам? Ты серьёзно? Раз это для тебя жутко, понятно, почему ты плакал над детской страшилкой.
— Можешь, конечно, дальше насмехаться надо мной, но я знаю, что там не всё так просто было.
— Хочешь убедиться? Или ты и сейчас боишься? — Это был прямой повод провести время с сестрой, поэтому я подумал, что это сейчас важнее всего.
Мы посмотрели половину серии. Достали ещё пару дисков, откопали проигрыватель, который был разряжен, но всё ещё работал. За дисками пошли кассеты. Мы нашли все хиты тех времён. Некоторые кассеты уже не работали — им было намного больше, чем нам. В таких местах, как это, всё сохраняется. Магнитофон снова ожил. Теперь запахло старостью, и запах затуманил разум. Это чувство опьяняет сильнее, чем любой алкоголь. И становится так хорошо, когда рядом с тобой человек, готовый разделить это чувство. И так тепло, когда тебе на плечо кладут дорогую голову. Лежать и ностальгировать вместе.
Почти вся моя полка была разобрана. Но где-то в углу виднелась кассета без цвета. Чёрная и со странными буквами и цифрами. Я вспомнил, как обращал на неё внимание раньше. Всё из-за того, что такие же я видел у отца. Мой интерес увеличился, и я спросил Джуди, не знает ли она, что на ней. Её ответ был чётким: она вообще не помнила, что такая была. Мы поставили её в кассетник, и вместо музыки услышали чей-то мужской голос. Он сказал странное название кассеты и продолжил:
«...КНС, заметка 5... Готов собранный краткий сюжет. Добавилось место действия — пристань. Добавилась финальная сцена — море. Сделана концепция развития персонажей и главная концепция сюжета».
Голос становился всё более знакомым, будто именно с ним мы жили все эти годы.
«...Я думаю, завтра уже начну писать на свежую голову. А пока что — заготовки. Конец.»
Мы оба застыли после прослушивания. Моя голова бурлила мыслями о том, что это может быть голос отца. Но это было на него не похоже — он ведь никогда не писал и даже никогда не упоминал об этом. Или же он начал писать после развода? Джуди задала самый ожидаемый вопрос, который так же сильно озадачил меня, как и её:
— Это папа?
Мой ком в горле точно не знал решительного ответа.
— Голос очень похож.
— Он писал? Как и ты?
— Я... я никогда не знал.
Мы переслушали запись, но вопросы остались. Тогда я принял решение поведать и об остальных кассетах, лежащих дома у отца. Мы собрались и поехали. Казалось, что мы едем разгадывать вселенскую тайну, но это действительно было очень важно. Если у меня есть возможность узнать отца получше, я обязательно ею воспользуюсь.
Моя травма ещё не зажила. Она, как и раны сестры, периодически открывается и заставляет сердце биться сильнее. Моей ассоциацией со смертью точно будет этот дом. Именно та тёмная комната и именно тот мой отец, совсем не похожий на себя.
Джуди сразу же подбодрила меня и сказала, что я могу не заходить туда, если мне не хочется. Но мне, наоборот, очень хотелось. Я знал, что мой отец не был пустышкой, заполняющей свою пустоту спиртным. Я был уверен, что он был чем-то большим, чем мне всегда казалось.
Как бы не светило солнце, уже вышедшее из-за туч, этот дом будет навсегда во мраке. Тени, исходящие от теней, такие же лужи пыли. Рассадник щелей. Дом для всех, кроме людей. Вещи, которые ненужно лежали и ждали своего конца. Теперь они точно стали лишь реликвией, напоминающей о душе, жившей здесь давным-давно, но утерянной в ходе долгого многолетнего запоя. Именно в тот момент душа ушла. И печально стоящие фотографии, запечатлевшие семейное счастье, и внезапно забытые часто используемые вещи — всё это оставалось, как напоминание. Каким бы он ни был — он был. Как и мама, как и я. Этого забывать нельзя.
В соседней комнате я увидел ту самую полку с тяжёлым грузом книг, статуэток и грязи.
— Вот они.
— Кассеты?
— Да, их тут очень много, даже не все.
— Как ты это понял?
— Та аббревиатура, которую он использовал, здесь целая стопка, цифры доходят до шестидесяти трёх. Некоторых нет, всё бы это тут не поместилось. Где-то есть ещё.
— Тут несколько разных стопок, но буквы другие.
— Может, названия книг?
— Всё может быть.
Мы стали осматривать весь дом в надежде найти недостающие записи, но либо они были спрятаны, либо утеряны. Мои руки сильно чесались, чтобы посмотреть, с чего всё началось, и я поставил в принесённый нами магнитофон самую первую запись. И снова дом охватил сильный бас, звучащий отовсюду. Теперь я был точно уверен, что это его голос.
«Новая книга, название не придумано. Главным персонажем будет сын, вторым воздействующим — дочь». — Сердце колотилось как безумное, пробирала неприятная дрожь. — «Сюжет будет даваться по открыткам, которые будет присылать сын. Примерный набросок сюжета: семейная ссора, сын узнаёт, что он неродной своей матери. После разговора с отцом он отправляется в путешествие, где покоряет сердца и трудности. Постоянно находится в дороге вместе со своей сестрой, чтобы достичь своей цели — отправиться в далёкое плавание. Покупает лодку и, оставляя сестру на берегу, навсегда уплывает... Конец».
Я почувствовал спиной, как сестра замерла от удивления. Мои же мысли были сосредоточенными и расходились на две. Одна была очевидная, а другая — настолько безумная, что не хотелось даже думать о ней.
— Он написал автобиографию. — Голова продолжала набухать, но для полного изучения требовалось прослушать намного больше записей, чем мы успели. Хотелось выяснить, первая ли это его книга, узнать название, прочитать её в конце концов.
— И когда он хотел нам это показать? — Она сказала это с небольшим наездом, но, как и я, понятия не имела, что он мог написать, в каком свете себя выставить и точно для нас ли была эта книга, а не для него самого.
Я достал вторую кассету. Она была чуть сильнее потерта, будто её прослушивали намного чаще, чем все остальные. Запись началась.
«Придумано название — «Как найти себя?». Сын в поисках правды и новой жизни хочет понять, кто он на самом деле, зачем существует и для чего он куда-то всё время направляется. Он вспоминает множество вещей и событий, связанных с его детством. Вспоминает, что вместе с отцом отправлялся в море на маленькой лодке. У него была своя маленькая удочка, рюкзачок. Он всегда хотел рыбачить на большой, но потом привык к своей... Я давал ему наживку, он старался закинуть подальше...» — прозвучал тихий смех, почти как выдох, — «... он захотел вернуть то время... то время... он захотел быть в море, дрейфовать по волнам, направлять руль... Это главная цель персонажа. Конец.»
Я не мог дышать, голова снова заболела, тело ослабло, словно у меня будет инсульт, как у моей крестной. Я всё вспомнил, вернул пазл, который сложно было найти. Отец увлекался большими водоёмами и всей этой рыбной темой. В совсем раннем детстве он часто брал меня на лодку, которую потом продал. Он прощался с ней так, как ни с кем не прощался. А то время, проведённое с ним, было чем-то иным. Это было очень захватывающе: морской бриз, громкие чайки вдали, звук рассекающейся воды. А отец в те моменты был совсем другим. Ему нужно было лишь не переставая плыть. Так он отдыхал не только от шумной семьи, но и от всего шума города. Нет никого. Берега не видно, лишь очертания бежевых парусов и белых палуб. На нашей лодке тоже были паруса. Так мало я из этого помню. Как и всё своё детство.
Для некоторых пятнадцать лет — это не так уж и много. Для космонавтов или людей, что всю жизнь одни — да. Но мне уже далеко не десять и далеко не двадцать. Я не готовился к этому, но заранее знал, что хочу уйти. Отцу хотелось того же. Он знал это про меня, но скрывал. А если я найду книгу, он расскажет, кто я? Он знает меня лучше, чем я сам? Видел меня со стороны, как я рос? Но разочаровался, когда я пришёл. Всё пошло точно не по сюжету. Он знал, что я лишь образ в книге, которым он сам себя загнал в угол. Прикрывался им как радужной картинкой. И не смог простить себя. Наверное. Это всё лишь частичное соображение из пары записей и воспоминаний.
Джуди стояла в ступоре всё это время. Я не мог объяснить ей его слова. Мог, но не хотел. Мне казалось, что я снова делаю ошибку, ничего ей не рассказывая, но это произведение было написано для таких, как мы с отцом — для одиноких. Моя жизнь и правда как путешествие. Даже после того, как я воссоединился с семьёй. Как бы я ни находился на берегу, мысленно я в далёком плавании, где нет конца и цели. Это мой жизненный приговор. Его я могу изменить, но вряд ли хочу. Скорее, я бы снова очутился в море. И если бы я держал себя в руках, если бы я не ушёл оттуда тогда... Возможно, я бы отправился с отцом.
Разгребать вещи уже совсем не хотелось, мне надо было найти книгу, чтобы понять, насколько отец был прав.
— Ты как обезумевший. Книгу найти хочешь?
— Да... Я думаю, он оставил бы её в своём кабинете либо где-нибудь тут на полке... — Но книги не было. Я, как коллектор, переворошил весь дом, но ничего не нашёл. Тогда я решил посмотреть последнюю, шестидесятую третью запись. Но надежда была утеряна, когда отец прочёл лишь отрывок книги. И это был точно не конец, скорее выборная часть, мысль, которая пришла слишком поздно. Прослушав пару записей, идущих до последней, я тоже ничего не понял. Эти отрывки не были связаны — это были лишь хаотично записанные идеи, которые вообще могли не попасть в конечную версию.
— А если... если он изменил маме только для того, чтобы написать сюжет. Чтобы прочувствовать это. Описать максимально чётко и передаваемо.
— Так, ну всё. Пора домой. Ты и так уже настрадался, теперь ещё отца по-новому узнал. Я сама в шоке немного, так что пойдём.
Я продолжал придумывать новые безумные догадки, которые сами могли бы стать бестселлером. Но тогда всё, из-за чего я страдал, — это проект, чего просто не может быть. Мы уехали оттуда, получив новую пищу для размышлений, но в моём случае — для переживаний. На этот раз вела Джуди, поняв, что я поехал головой. Я сам понимал, что не в себе, но не мог контролировать свой эгоистичный интерес.
Прошло ещё пару дней. Все эти дни мы с сестрой разбирали вещи отца. Восстанавливали его жизнь по кусочкам, этап за этапом. Из этого всего я понял, что мой отец был намного интереснее, чем я его представлял. Представлял я его как неудачника-коллекционера, который собирает бесполезный хлам, интересуется новостями и сидением в кресле. Оказалось, он любил плавать на лодке, на ней же рыбачить, читать и писать книги. Это был творческий человек.
Остальные его кассеты, как сказала Джуди, были другими книгами. Он часто писал про бытовую семейную жизнь, любил досконально описывать природу и внешность людей. При каждой возможности упоминал море и плавающие на нём лодки. Написал одну биографию, в которой упомянул всё выше перечисленное, он также любил рисовать, а в детстве ходил в музыкальную школу. Но, как и почти во всех его сборниках, в биографии не доставало пары записей. Возможно, там было что-то важное, что он хотел скрыть ещё больше, чем всё, о чём я узнал.
Какие мучительные дни были после! Когда я часами сидел на пляже и думал, зачем ему было держать всё в тайне. Я думал об этом, потому что знал: если бы он рассказал, я бы относился к нему по-другому. Теперь, глядя на море, я видел лодки, видел нашу лодку. Она просто стояла, без пассажиров и капитана. Стояла на волнах со спущенным якорем и смотрела на другие лодки, свободно плавающие между выступающих камней и друг другом. Если бы я нашёл ту лодку, я бы обязательно её освободил, бороздить океаны. В жизни как будто появилась новая цель — быть отправленным вдаль.
Но на одиноком пляже раздалось шарканье. Оно становилось отчётливее и громче. Мне пришлось покинуть мечты и убрать из глаз море, повернувшись к пляжу. Я узнал знакомое мне одеяние и даже перекосившуюся походку. Это был тот рыбак, подходивший ко мне и спрашивавший о потерянном кулоне. С того раза он ни на сантиметр не изменился: всё те же седые растрёпанные волосы, дырявая кепка, жилет, настолько выпирающий, что больше походил на броню, множество забитых карманов, чёрные высокие галоши, в которые заправлены камуфляжные штаны, и его не выделяющиеся глубокие серые глаза, всегда смотрящие так печально, словно в чём-то провинился. И на этот раз он шёл ко мне.
Его приветствием было поднятие руки. Я ответил тем же, хоть и не особо хотел с кем-то общаться.
— Приветствую.
— Вас тоже.
— Извините, но вам не холодно в одном костюме сидеть?
— Нет, всё хорошо.
— Вы не против, если я подсяду к вам?
— Нет, конечно.
Старик упорно пытался найти тему для разговора, осматривая всё вокруг меня.
— Любите смотреть на воду?
— Да, бывает.
— Ну, вы сюда часто приходите.
— Часто бывает.
— ...Рыбачите? — Вопрос был задан отдельно. Он снова цеплялся за темы, но попал не на нужную.
— В детстве отец давал попробовать.
— И как, получалось?
— Мне было где-то семь, так что не особо. Но у меня была даже своя маленькая удочка… Недавно ушёл из жизни, не самым приятным образом, и буквально на днях узнал, что он совсем другой человек, не таким, каким я его представлял… Простите, всё на вас вылил.
— Всё в порядке, я сожалею о утрате. Мой друг тоже умер на днях, видимо, неделя нас не пощадила. — Я чувствовал, как он искоса смотрел на меня, прожигая своим любопытным, но застенчивым взглядом. — Извините за моё любопытство, кем был ваш отец?
Как так получилось, что теперь я разговариваю об этом с незнакомым человеком?
— Он оказался любителем морей и океанов. Писателем, к тому же.
Старик лишь выдал слабый смешок и снова посмотрел на меня своим взглядом.
— Его звали случайно не Эллиот Вуд? — Он выделил свой вопрос слабым смехом и ухмылкой, как бы делая вид, что это не всерьёз. Но имя отца я точно не забуду. Оно преследует меня уже долгое время, даже на пляже я не могу о нём забыть. Неужели это какой-то дальний родственник?
— Его звали Эллиот Вуд.
Теперь его лицо перестало давить наигранной улыбкой. Он присмотрелся ко мне ещё сильнее.
— А ты…
— Я его сын.
Он почесал свой неаккуратно выбритый подбородок и теперь уже смотрел по-другому. Как и я, он пытался понять, что происходит, заново перегоняя все мысли о нём.
— Кто вы ему? — Я решил первым задать этот важный вопрос.
— Я… стармех.
— Кто?
— Старший механик на его корабле.
Мои внутренние чувства перешли в восхищение, но метались из стороны в сторону.
— Кем был мой отец? — Мой голос звучал стойко, это был один из важнейших вопросов моей жизни.
— Вы до сих пор не знаете? Он просил не рассказывать, но вы бы всё равно когда-нибудь это поняли. Он был капитаном траулера «Яв;на» — в честь Яванского моря.
— Не знал. — Мир перевернулся. Для кого-то это не было бы так шокирующе, но зная своего отца… Нет. Я его не знал.
— Я был ему большим званием, чем любой другой матрос. Я был его близким другом. Он доверял мне свой секрет, и я его принял. На корабле он был хладнокровен, даже со мной, а после или до работы становился обычным, ничем не выделяющимся человеком. Похоже, он хорошо скрывался, раз вы так и не поняли.
— Зачем?
— Зачем он ничего не рассказывал? Это же очевидно. Ему нужно было своё пространство. Он уплывал в первую очередь, чтобы освободиться от этого города. Всё это доставляло ему неудобства, а в море, сам знаешь, тихо… спокойно. У него не было неприязни к семье и к городу тоже, но было постоянное желание всё бросить и уйти от любой ответственности. А ту ответственность, что была на корабле — он считал свободой.
Моё молчание было долгим и постоянно направлено в море.
— Свобода значит. Так я и думал.
— Ты очень похож на него. Сидишь всё время один, бесконечно смотришь вдаль. Даже внешне ты передал его строгое выражение лица, а глаза так вообще украл…
— Даже не знаю, как на это реагировать. Я им горжусь, но то, что это всё было сокрыто… Разве нельзя было просто объяснить?
— Меня тоже это сначала смутило, но по его словам, отношение с женой у него было… не совсем доверительное.
— Да бред какой-то. Так было ещё больше причин ему не доверять. Он всё время боялся сказать правду? Он даже про книги не упомянул. Он доверял вам больше, чем мне?
— Я не хочу наезжать или переубеждать тебя, но он говорил, что ты ушёл из семьи и также всё скрыл.
— Он ушёл из семьи! — Моё негодование было оправданным, но я и сам был неидеальным сыном, как и он не был идеальным отцом.
— Прошу прощения. Это не моё дело и не мне судить вас и вашего отца. Я перегнул палку. Для вас это всё открытие и, наверное, лучше не вмешиваться. Так что я… пойду, да… Ещё раз извините… — Он стал поспешно вставать и уходить.
— …Вы можете показать его корабль? — Я сказал это с повышенным голосом, чтобы уходящий старик всё чётко расслышал.
С его стороны прозвучал лишь тяжёлый вздох.
— Он сейчас в море и вернётся только к ночи. Но если вы хотите получше узнать отца, у меня есть некоторые его вещи. Он оставил их мне на сохранение.
— …Да, если можно.
— Конечно. — Его энтузиазм сильно поднялся, и он поспешил вдоль берега, подзывая идти с ним.
Песок с каждым шагом всё больше забивал ботинки, и идти становилось сложнее. Небо продолжало быть серым, как мрамор, но оно уже не так давило, как раньше. Теперь оно ассоциировалось с нескончаемыми просторами, которые мне никогда не преодолеть. Могущественная природа.
За песочными дюнами появилась небольшая острая круглая крыша чёрного цвета, затем расширяющаяся белая башня с прямоугольными маленькими дырками вместо окон. Настолько белая, что сверкала, отражая свет неба. Это был старый маяк, который уже множество раз окрашивали и ремонтировали. Для некоторых его реставрировали, всё из-за того, что он считается историческим памятником, хоть и продолжает выполнять свою работу. Для меня он тоже становился объектом вдохновения и красоты — такой же одинокий, как и я.
Мир оказался ещё более тесен, когда старик рассказал, что этим маяком теперь занимается он, а с работой стармеха он расстался вместе с отцом, когда Эллиот ушёл на пенсию. Из всей отцовской команды остался лишь один человек, который занимал нынешнюю должность капитана на «Яване». Я бы хотел посмотреть на этих смелых мужественных людей и поговорить с ещё одним человеком, знавшим моего отца. Я бы сам стал одним из них, только ради того чтобы понять, какого это — уйти далеко в воды Тихого океана.
Маяк гордо стоял на небольшой возвышенности. Вокруг цвела жёлтая трава, обсыпанная песком. Рядом стоял такой же белый фургон, уже потерявший цвет, собрав всю серость с грязных дорог. Старик объяснил, что сюда привозят доски для постройки нового сторожевого домика. Так странно. На той части пляжа, где я сидел, не было ни души, а через километр жизнь кипела.
Вход в маяк был заставлен тёмной деревянной дверью, выделяющейся на фоне белого здания. Над ней была табличка с годом постройки. Красивый острый шрифт показывал большое четырёхзначное число — 1960. Сухая жёсткая рука покопалась в замке и с тихим скрипом отперла дверь.
Меня охватил небольшой холод, когда я зашёл внутрь башни. Аккуратная кирпичная кладка закрывала чёрную винтовую лестницу. Взвинченность маяка кружила мне голову, когда я пытался посмотреть наверх. С каждым этажом, глядя в окно, земля всё больше отдалялась, а небо становилось ближе.
На каждом этаже было что-то определённое: спальня, кладовая, служебное помещение, агрегатная и личный кабинет, куда мы и собирались пойти. Каждая комната была уютно обустроена, как жилая многоэтажка. Личный кабинет выглядел как мой дом, только намного светлее: деревянный стол, много тумбочек, кучи разбросанных бумажек и высокий шкаф с вещами. Прямо над столом было ещё одно окно, именно оно освещало всю комнату.
Старик подошёл к одной из тумбочек и открыл дверцу с круглой металлической ручкой. Оттуда он достал пару книг, несколько кассет и множество старых бумажек. На одной из книг было написано то, что я хотел давно увидеть: название с пугающим вопросом. Снизу мелко был написан автор, а по середине, как обложка, в коже был вырезан рисунок мальчика, плывущего на лодке. На кассетах были части неизвестной отцовской биографии, а на бумагах — резкий, но мелкий почерк, значащий те же книжные заметки.
— Спасибо…
— Это совсем немного, но тоже важные для него вещи. Если хочешь, можешь это забрать. Я думаю, он был бы не против.
— Да, я заберу.
Продолжая осматривать маяк, я увидел на столе мутные фотографии и узнал на каждой знакомое лицо.
— А это папин экипаж?
— О да. — Он начал показывать пальцем на каждого моряка, называя его имя и должность. — Это Брендан, наш повар; это Джим, помощник капитана; Гарри, действующий капитан, раньше был механиком; я и твой отец — вот, стоит в центре.
На первой фотографии было четырнадцать человек. Снизу сидели молодые матросы, сверху — статные взрослые мужчины в строгих костюмах. В центре был ещё молодой отец, заросший, как всегда. На второй, уже чёрно-белой фотографии, отдельно стояли мой отец и ещё один человек.
— А это кто?
— Это тоже я, но ещё младше, здесь мне чуть за двадцать. — Там и правда был он, только без седины, с ровным лицом и короткой стрижкой. На нём не было тяжёлого бронежилета, а костюм был милый, с галстуком. Они слишком молоды, чтобы это было по-настоящему. В правом нижнем углу вручную было написано: «Эллиот Вуд и Дональд Батлер».
— Вас зовут Дональд Батлер?
— Да, наше совместное фото — это всё, что у меня осталось, к сожалению.
— Красивые.
— Да, ты не поверишь, как много женщин добивались твоего отца. Но он выбрал ту, с которой с детства был знаком. Он думал, что это самый надёжный вариант… И я думаю, после всего произошедшего — не зря.
— Наверное.
— Точно, я тебе говорю. Без неё он давно бы спился. Она держала его в ежовых рукавицах, как говорили в Советском Союзе. Поэтому он ей сильно обязан. Я в каком-то смысле тоже виноват, потому что иногда был поводом для его выходок. Но что было, то было. Я надеюсь, ты похож на него только творческой стороной, надеюсь, не сделаешь таких же ошибок, но вижу, что ты хороший человек и уверен, что ты хороший сын. — Он сказал это, медленно похлопав меня по спине и развернулся к выходу.
Он не знал, что я похож на отца во всём. Я это избегал до встречи с семьёй и сейчас пытаюсь от этого избавиться. У меня есть время, есть силы и главное — собственное желание. Осталось лишь стать хорошим сыном и хотя бы приличным человеком.
Небо сгущалось, и каждому нужно было уединиться у себя в доме. Мы попрощались, и он пообещал показать мне отцовский корабль, а если повезёт, даже выйти в море. Новая мечта сразу же сбывалась, чего не было никогда. Не иначе как судьба свела нас с этим приятным человеком — самым дорогим другом отца.
Планов с каждым днём становилось всё больше, жизнь становилась чище после стольких страшных событий, даже после похорон отца, которые прошли слишком спокойно. Через день после нашей странной встречи с Дональдом я рассказал всё Джуди, которая, почему-то, не удивилась. Она сказала, что всегда догадывалась о его связи со всем морским.
Оставалось лишь самое главное — руки дошли до папиных работ. Вспомнив все его записи, я понял, что на этих бумажках были заметки к не написанным сюжетам, а на кассетах рассказывалась его морская жизнь: истории, опыт, приключения. После тщательного осмотра на моём столе лежали лишь пара его книг: «Жить — значит любить» и «Как найти себя?». Я не знал, с чего начать, и не был уверен, могу ли читать их. Разрешено ли мне вторгаться в его личную жизнь?
Но если бы я не прочитал, я бы никогда не узнал папу до конца. Эллиот Вуд, как сказал Дональд, был настоящим мечтателем. Он часто фантазировал о своей идеальной жизни — какой бы она была, если бы мы не жили в этом мире. Это было мне очень близко по душе. Его жизнь должна была быть настолько спокойной, насколько это возможно.
Меня поразило, что он мечтал о таком же домике на пляже, какой есть у меня. Мечтал жить там с любимой женщиной, быть любимым и любить её. Часто отправляться в море, всю жизнь проводить с моряками и каждый раз удивляться всему, что у него есть. Об этом и была его первая книга — про любимое дело, любимого человека, про жизнь, целиком состоящую из любви и мечтаний.
Его слог был немного непривычным: иногда трудно читаемый, иногда непередаваемо красивый. Чтобы написать это, ему нужно было отстраняться от буйной жизни, на время забывать о существовании семьи и всего, что находится вокруг. В этом я его понимал. И как бы я ни откладывал прочтение последней книги, оно пришло.
Сразу после первой книги я перешёл ко второй. Слог этой книги сильно отличался — мне показалось, её написал какой-то другой Эллиот Вуд, но точно не тот, который был раньше. В ней чувствовалась немного детская манера написания, словно он хотел, чтобы её прочитал ребёнок. Книга описывала беззаботную семейную жизнь от лица главы семейства. На тот момент для него жизнь казалась правильной: быть отцом и моряком одновременно.
Эта книга была словно продолжением первой. Его правильность и уверенность в собственной правоте замылили ему глаза. Всё оказалось куда хуже, чем он представлял. Жена обо всём узнала, устроила скандал, поняла неправильно. Для него это стало сильной травмой — понять, что не всё идеально.
Он перенёс меня из обычной детской сказочки в серьёзную документальную драму. Драму его жизни. Он начал пить, потом ещё больше пить, а после совсем забросил роль отца, уйдя в глубокий запой. И тогда произошло нечто страшное, чего он каждый день хотел избежать, отменить или стереть.
Сидя в баре, напившись до полусмерти, он изменил маме с какой-то молодой девушкой, недавно появившейся в городе. На следующий день он ничего не помнил. Но когда девушка, теперь уже замученная и израненная, появилась снова — с ребёнком на руках, завернутым в полотенце, — это напомнило ему о той ночи и последствиях.
Отец мучил себя всё это время, совершал безуспешные попытки самоубийства, но слишком боялся потерять контроль. Его мир превратился в кошмар, а книга — в ужасы. Женщина заставила его взять ответственность, иначе бы пожаловалась в полицию. Он знал, что сила не на его стороне, и пришлось рассказать всё жене. Жизнь снова превратилась в ад. Он заставил маму переживать обо всём, что только можно.
Я наконец понял, почему так мало помнил отца. Мама заставила его переехать, но не разводилась сразу. Развелась она лишь через много лет, чтобы скрыть правду. Отец писал, что скучал по тому времени, но не знал, как всё вернуть и возможно ли это. У него оставалась лишь работа, где он мог быть собой.
В тот же день, когда мама рассказала о разводе, я пешком добежал до отцовского дома. Сам прекрасно помнил события, но отец пересказал их вновь. Он помнил меньше, поскольку был сильно пьян, но написал самые важные слова, которые мне тогда сказал. В этот момент я стал похож на него; одной фразой он изменил меня и моё существование. Первая часть книги уходила в страшные кошмары, которые я разделил вместе с автором.
Вторая часть меняла ход повествования. Всё, что следовало далее, было выдумкой: сюжет шёл по открыткам, которые я присылал маме, а она передавала их отцу. Я писал, что ухожу навсегда, собираюсь прожить оставшуюся жизнь в дороге. Я отправился на велосипеде в другой город, потом нашёл добрых людей, которые устроили меня на работу, заработал немного денег, хвативших на путь в другую страну.
Я поплыл через Ньюфаундленд и Лабрадорское море и высадился в К;блавике на полуострове Ре;йкьянес в Исландии — страну, которую отец выбрал для своих мечт. Там славилось множество водопадов и вулканов, большие парки, интересная культура и религия. Он часто бывал там, когда ещё не был капитаном, и имел родственников. Он считал Исландию самой красивой и спокойной страной — её главные качества совпадали с его мечтой.
В биографических записях он вспоминал, как жил там несколько лет, пока не начались Тресковые войны. После этого он уехал, лишь изредка навещал родных. Его желание, которое осталось с ним навсегда, — снова навестить родную землю. Все остальные планы были второстепенными и, вероятно, не предназначались для исполнения.
Читая книгу дальше, я понял, что унаследовал от него упрямство. Все трудности, как в подростковых приключениях, я преодолевал не умом, а настойчивостью. Когда присоединилась моя сестра, всё стало проще: ей не нужно было казаться милой или глупой, она вставала за меня горой, и мы снова двигались вместе, как в детстве.
От одного незнакомого моряка, похожего на Дональда, мы узнали, как попасть в Исландию без ограничений. Джуди колебалась, но я напомнил ей про красоту страны. Она согласилась, и мы отплыли.
Морские волны гипнотизировали меня часами, пока гудок корабля не вернул меня в реальность. Я увидел очертания берегов, скал, домов и дорог — таинственные и загадочные. И вдруг стало легко: мышцы расслабились, глаза перестали часто моргать, рот смиренно закрылся.
Отец передал мне часть своих увлечений и мечт. Он создал в моей голове утопию, снова сделал меня близким себе. Моя книжная мечта сбылась: я остался там жить, завёл семью и раз в году навещал родителей. Открытки приходили всё реже, и я глубоко ушёл в семейную жизнь.
Отец продолжал горевать обо мне и обо всём, что сделал. Каждый раз извинялся, но понимал, что этим не изменит моего отношения к нему. Когда он осознал, что свободен и нет семейных оков, он купил билеты в страну водопадов и вулканов. Всё это он сделал не ради чудес природы, а ради меня.
Я открыл дверь — и отец стоял на пороге, как когда-то я у своего дома, когда Джуди открыла мне. Он обнял меня и заплакал. Я не понимал, что происходит, вырисовывал самые страшные мысли, но всё оказалось проще: он хотел попросить прощения.
Когда он меня отпустил, я изменился — тёмная борода, небольшие морщины, но по-прежнему упрямый и целеустремлённый. За моей спиной выглядывали три человека: двое детей и рыжеволосая жена. Я сразу разрешил недопонимание, познакомив новую семью с старой.
Моя жена приняла гостя, посадила за стол и начала готовить обед. Отец сразу же завёл разговор о нас, бороздящих океаны. Он описывал нас как прежние версия отца и сына, рассказывал о детской рыбалке, прочитал все мои письма и хотел быть снова вместе с семьёй.
Я поставил себя на месте Джуди — она доверилась мне. Отец предлагал уйти вместе от всех проблем, навсегда выйти в море. Предложение было опасным, но мой ответ был решительным и упрямым. Папино лицо изменилось, мозг ломался от противоречий, но я понял: он винит себя за то, какой он есть. Он принял мой ответ и ушёл тихо.
Через неделю я объявил о его пропаже. Полиция обыскивала воды Тихого океана, берега островов — но он пропал бесследно. Лодки, вещи, следы — ничего не найдено.
Автор книги добил меня последними словами: я нашёл его корабль, познакомился с его людьми, купил лодку и назвал её «Эллиотом», память о нём останется навсегда.
Книга закончилась. Я снова не знал, какие чувства испытывать. Это было красивое произведение, оставившее неизгладимые впечатления. Но какие? Я почувствовал, что моя жизнь уже давно написана, что я не уникален, что отец предвидел мои действия. Он переписал мои мысли точно.
Произведение побудило меня изменить предопределённый сюжет жизни. Я не мог продолжать адекватно думать об этом и переслал книгу сестре. Она прочитала взахлёб и сказала: если это было последним желанием отца, почему бы его не исполнить? Это разнообразило мою жизнь на неопределённый срок.
Джуди осознала ситуацию и настроила меня на положительные эмоции. Я подумал, что не так уж плохо изменить обстановку, поехать в другую страну с любимым человеком. В книге отец писал, что всё рано или поздно должно было произойти, и, возможно, стоит продлить ему жизнь через мою — ведь он так и не доплыл до загадочной Исландии.
И вот снова прошла неделя. Такие недели помогают мне понять, зачем жить, и ощущать то счастье, когда есть с кем смеяться, смотреть телевизор или просто пить пиво. Если бы не череда судьбоносных событий, был бы я здесь? Так надоело думать о том, что всё это могло не произойти. Почему я не могу просто расслабиться и получать удовольствие? Все эти ламповые вечера и ночи… Мы жарили мясо, снова ходили на мой пляж, и мне даже удалось познакомить Джуди с папиным другом. Вроде бы все нашли общий язык. И хоть я до сих пор далёк от своей семьи, с каждым днём начинаю чувствовать себя родным.
Приближалась дата встречи с Яваном. Он пришвартовывался к берегу, сдвигая каждый камешек и каждую песочную крупицу. Небольшой рыболовный траулер, выкрашенный в бело-синий цвет, с темно-коричневой ржавчиной под краской, останавливался, а люди на нём перебегали с места на место. Их было много — может, больше пятнадцати. На задней части стояла большая катушка с километровым тросом — буксирная лебёдка для поднятия грузов. По всей палубе были лестницы и ограждения. Спереди располагалась рулевая кабина, окружённая квадратными окнами, создававшими с острой конструкцией серьёзное выражение «морды» корабля.
Порт был полностью забит. Вокруг в рядах стояли лодки и корабли, у каждой своё название и облик. Но я сразу узнал знакомое название — Javan. Сегодня я решил взять с собой сестру — на такое событие было подло приходить одному. Она смотрела на всё со сверкающими глазами, разглядывая каждую деталь корабля и людей, выходящих с него.
Из экипажа были молодые парни, которые, по какой-то причине, с искренним уважением меня приветствовали, пожимая руку и даже слегка кланяясь. Неужели всё это из-за того, каким был мой отец? Но, вероятно, они его никогда не видели — прошло уже много лет. Вся судовая команда выстроилась перед нами, как корабли в строю, и смотрела на меня и Джуди с такой же искренней улыбкой, словно студенты представляли свой проект.
Корабль слегка зашатался, и на палубе появилась ещё одна фигура. Старая и строгая, как и её походка. Черная капитанская фуражка с морским знаком, тёмно-синий костюм с большими круглыми пуговицами. Мы оба удивились, но фигура медленно шла к нам. Старческое лицо сохраняло строгие черты. Он остановился, оглядел нас с сестрой, снял одну из кожаных перчаток и протянул мне руку.
— Приятно познакомиться, Маркус, — сказал он, сжимая мою руку так, что стало немного больно, — а вы, я так полагаю, мисс Джуди? — аккуратно взял её запястье и склонился, поцеловав тыльную сторону кисти. — Или вы уже миссис?
Джуди наигранно посмеялась, показывая открытую улыбку и прищуривая глаза.
— Нет, пока ещё свободна!
— Тогда у меня ещё есть шанс, — они оба засмеялись, обменявшись комплиментами. Мне оставалось лишь неудобно наблюдать за всей этой сценой.
Но вот он снова посмотрел на меня:
— Очень приятно видеть его повзрослевших детей. Уверен, вы взяли от него самые лучшие качества, оба красивые…
В этот момент присоединился Дональд, которого капитан сразу не заметил.
— Слава богу, внешние страшные качества они не унаследовали! — обнявшись с капитаном, они сияли такой наивной радостью, что захотелось присоединиться.
Капитан сделал паузу, а потом повернулся ко мне с абсолютно другим выражением лица:
— По поводу всего, что произошло… Мне жаль, что я не пришёл на его похороны. И дело не в том, что мы отплывали в тот день. Он сам просил, чтобы после смерти мы сделали прощание и часть его праха рассеяли в Гренландском море.
— Я знаю, что у вас не лучшие отношения с остальной семьёй, поэтому извиняться не нужно, — я дал понять, что знаю всё. Лицо капитана расслабилось и приняло мой ответ.
— ... Совсем забыл представиться, — сказал он. — Гарри Эттвуд, нынешний капитан корабля Яван.
— Очень рад знакомству. Неужели этот корабль прослужил вам... сколько? Пятьдесят лет?
— О нет, — улыбнулся капитан. — Настоящий Яван уже давно на складе. Его даже хотели поставить в городском музее, но мы отказались, понимая, что расстаться с ним невозможно. А это почти точная копия, за исключением пары новых деталей.
Он полностью повернулся к кораблю, затем представил каждого моряка по порядку. Его настрой был захватывающим — именно с таким человеком хотелось плыть в дальние края, искать пиратские сокровища или сражаться с пиратами. Но на деле они ловили рыбу — хотя рыба тоже бывает настоящим сокровищем.
— Ну что ж, — сказал капитан, — предлагаю зайти на корабль. А если вас не держит время, то можно поплыть вместе с нами.
— Правда?! — сестра была в восторге. И мне это тоже было приятным подарком.
Перелезая через борт корабля, я увидел уютную белую палубу. Она казалась маленькой для такого числа людей, но когда на неё забрались все остальные, они ловко перемещались, как рой муравьёв, а мы с Джуди стояли, опираясь о стенку.
С палубы открывался необычный вид: город снизу вверх, пляж, лодки, люди. Когда я приезжал сюда после долгого перерыва, стоял почти на самом верху, рассматривал всё и думал: как всё это может быть таким маленьким для такой большой горы и огромного моря? И правда, гора казалась выше, море длиннее, и прямо сейчас мы по нему поплывём.
Корабль тронулся, как поезд, толчком оторвав нас от суши. Джуди не переставала хвалить нас за то, что вырвались из привычной среды. Наверное, она была права насчёт отца — спасибо ему. Я всё ещё не оправился от его поступка, виню себя и буду винить до конца жизни. Никто этого не узнает, кроме меня, и подсознательно я понимаю, что делаю всё неправильно, но винить должен только себя.
Мы стояли у борта, смотрели на пенящееся море, которое разрезал нос корабля, и на берег, исчезающий с каждым метром. Как и в папиной книге, вода меня гипнотизировала, но капитан быстро вывел меня из транса и позвал в кабину — приглашение только для меня. Я оставил Джуди наедине с морем.
Кабина была немного «одомашнена»: одежда и личные вещи соседствовали с документами и сложными приборами, занимающими почти всё пространство. Капитан какое-то время молчал, потом заметил, с каким интересом я рассматриваю все кнопки и рычажки на рабочем месте.
— Наверное, тебя пугает весь этот стол из экранов, — сказал он, — но я в детстве только о таком и мечтал.
— Скорее он больше удивляет, чем пугает, мне нравится, что каждая кнопка за что-то отвечает.
Капитан посмотрел на меня с улыбкой, сидя на своём передвижном кресле. Он начал указывать пальцем и взглядом на разные системы, параллельно объясняя их функции.
— Эти два экрана с кругами — радары, эти два маленьких — GPS. Вон тот дальний показывает водонепроницаемость корабля. Там подача звуковых сигналов. Этот рычаг — телеграф для передачи сообщений. Репитер гирокомпаса показывает меридиану, а репитер повторяет показания. Сверху магнитный компас, тоже, как ты понимаешь, показывает курс корабля. Электронные карты, навигационная система, судовой телефон, трансляция, эхолот для измерения глубины. Сзади тебя: схема корабля, шкаф с подсветкой, система безопасности в случае бедствия и прочая аппаратура, про которую долго и нудно рассказывать.
— Это правда интересно… на нашей лодке всё было гораздо проще: корпус да весла.
Гарри почему-то сильно рассмеялся, а после подтвердил мои слова.
— Я надеюсь, мы вам не мешаем с сестрой?
— Нет, ты что!
— Я просто подумал, мало ли у вас дела какие-то.
— Конечно, не мешаете, наоборот, для меня честь вести вас на нашем корабле.
— Каким был мой отец, что о нём сохранилась такая память?
— Даже сложно сказать… Скорее, его уважали за то, что он делал и как он это делал. Вёл экипаж, обучал, распределял, мог давать показания, не напрягая голос, зная, что мы их выполним. Говорил так тихо, что приходилось вслушиваться, а иногда просто указывал взглядом. Хоть траулер это и не военный корабль, но мы были как на войне. А по натуре он был очень гордым, наверное, самое чёткое слово для его представления.
— Ощущение, что вы говорите про другого человека.
— Наверное, это страшно, понимать, что твой родитель вёл вторую жизнь.
— Вроде и да, но ничем криминальным он же не занимался. Несмотря на его враньё, я горжусь им.
— Он должен тобой гордиться, — сказал капитан, выделив первое слово, я сразу ему поверил. — Вот для чего нужны такие люди: любой другой на твоём месте не стал бы слушать, а ты доверился, выяснил причины… мне бы такого сына, как ты.
Это было немного неожиданно, но очень приятно.
— У вас есть дети? — я понадеялся, что мой вопрос не стал слишком личным.
— Нет, но я уже давно хочу, никак не могу уговорить жену, она считает, что нам и так хорошо. Но я думал об этом ещё до встречи с твоим отцом, так что это давняя мечта… Твой отец тоже пытался меня отговорить. Он предупреждал, что если я хочу быть наедине, придётся опустить вопрос с ребёнком, и он был полностью прав. Ты не думай, что ты был какой-то помехой, в его жизни ты значил счастье, конечно, сначала это был подарок дьявола, ты понимаешь по какой причине, но как только ты немного вырос, он понял, что ему всегда этого не хватало. Как компаньон на корабле — неизмеримо полезный человек. Он часто делился мыслями о ваших встречах и попытках сблизиться, как будто жил с другой семьёй. И, наверное, в первую очередь семьёй он считал нас.
— Он хотел, чтобы я стал моряком?
— А какой отец не хочет, чтобы его ребёнок был похожим на него? В этом и вся дилемма: ты в цепях семьи, а он в цепях экипажа.
— Вы знаете, что он пишет книги?
— Дональд мне рассказывал, но упоминал лишь записи.
— У него есть две книги, я их с собой принёс, — я начал доставать их из портфеля, — лучше читать в таком порядке, там про… его жизнь в основном.
Гарри подробно их рассмотрел и узнал в изображённом на обложке мальчике меня.
Я продолжил.
— Там он упомянул меня, сестру, мою маму, других родственников и вас тоже. Я думаю, будет полезно их прочитать. Так вы узнаете о нём до конца.
— Даже не знаю, что сказать, спасибо.
— Я хочу их опубликовать, потому что они достойны этого. Но пока что оригинал будет храниться у вас, я вам доверяю.
— Да… конечно, — он был в полной растерянности, смотрел на книги, потом на меня, потом снова на книги. Для него эта сторона Эллиота была нераскрытой.
— Я пойду, не хочу оставлять сестру в одиночестве.
— Да, да… спасибо, ещё раз, — я оставил его наедине с собой и той тайной, которая раскрылась перед очередными глазами.
Вновь выйдя на открытый воздух, морской ветер растормошил мои волосы и одежду. Сквозь блики я увидел всё также стоящую сестру, которая усиленно опиралась на ограду. Издалека я увидел, как она немного дрожала из-за ветра и её упёртого стояния. Я встал рядом, боковым зрением смотря на её задумчивое лицо.
— Про отца говорили? — спросила она сразу, же когда я подошёл.
— Конечно, тут всё кругом — наш отец.
— Не уж-то он тут был таким важным?
— Да, я удивлён им. Как сказал Гарри, наш отец был чем-то вроде генерала армии или просто очень упрямым человеком.
— В этом я не сомневаюсь.
— Он даже не стал это скрывать, когда… — и тут я понял, что чуть не сказал мою страшную правду. Лицо Джуди ожидало от меня продолжения мысли, — я к нему поехал за день до семейного обеда.
— К отцу? — она в недопонимании смотрела на меня, но потом почти сразу успокоилась, потому что слишком сильно это подозревала, — почему ты не взял меня или хотя бы не сообщил?
— Я подумал, что это наши с ним личные проблемы…
— Какие личные? Мы же одна семья. Я не против, что ты решаешь их самостоятельно, но почему мне не сказать? Ведёшь себя как ребёнок, ну правда.
— Я думал, что всё пройдёт мирно, но он был пьян, сильно. И поговорить нормально не получилось… Мне показалось, что мы поссорились. — Когда я начал это говорить, она закрыла лицо руками, пытаясь скрыть свою злость, — я думал, что он мог повеситься из-за меня, я и сейчас так думаю…
— Тебе вот обязательно нужно в самый лучший момент всё портить, твою ж мать… — Я плакала перед твоей дверью почти каждую неделю, умоляя рассказать мне правду, тогда, когда она была нужна, сейчас она уже бессмысленна, — как ни странно, говорить у неё получилось достаточно сдержано, чтобы остальные на корабле не обращали на нас внимание, — во-первых, я уверена, что ты не виноват в его смерти, даже если вы сильно поссорились. Это его внутренние проблемы, с которыми он не может справиться, а не твои. Во-вторых, та книга про нас с тобой — тому доказательство, ты же не глупый, ты всё понимаешь. Не поддавайся своим чувствам, подумай головой, — чтобы успокоиться, она смотрела на море, оно сразу же доставляло релаксирующее удовольствие.
— Похоже, сам Бог велел мне отстраниться ото всех, чтобы не надоедать… Ладно, стоит заткнуться.
— Вот именно. Лучше смотри на воду и чаек, скоро будет ярко-жёлтый закат, по-видимому.
Я остался с ней с чувством стыда, гнетущей меня совести. Её руки, как орлиные когти на жердочке, оставались сцепленными и продолжали дрожать. Я оперся на тот же борт и медленно положил голову лбом на её кисть, так будто я ей поклоняюсь. Так я простоял примерно минуту, а после поднял голову и увидел растерянные глаза и печальные брови.
— Что ты делаешь?
— Я помолился и поблагодарил за то, что ты у меня есть.
— Да кто так молиться? — было заметно, как смешно она немного отдалилась, при этом продолжая держать руку на фальшборте.
— Тебе надоело, что я всё время прошу прощения, поэтому с этого момента я буду делать так.
— Как же я отвыкла от таких людей, как ты…
Это вызвало у меня лишь улыбку и смех. Я точно готов сделать ради неё всё что угодно, я должен молиться за то, что она меня терпит и за то, что продолжает ценить, уже не знаю за что, но я ей за это благодарен.
Остальная дорога была проведена на палубе, но вскоре, как и ожидалось в этом сезоне дождей, вчерашний был не последним. Нам пришлось зайти в трюм. Там был отсек с морозилкой и в основном рыболовное оборудование. Рыбой пахло сильнее всего, но это лишь придавало морскую атмосферу, дополняло сюжет отцовской книжки в компании с сестрой. Когда дождь закончился, мы вышли посмотреть на закат, который излучал не ярко-жёлтый и даже не оранжевый цвет, цвет солнца был натурально красным, как кипящая кровь, а вокруг пятна расплывались облака, убегая от жаркого пожара в небе. Горизонт стер половину отметины и исчезая, она всё больше погружалась вглубь моря, а через пару мгновений её полностью уничтожила появившаяся гора, на которой, как муравейник, был вкопан город. Лодки окончательно размыли оставшийся красный силуэт на воде, а мы закрыли его для нашего взора, тихо приплыв к берегу.
Хоть сегодняшняя поездка и не была идеальной из-за моей желающей всё рассказать совести, но точно входила в мой список любимых. Мы поблагодарили всех, кто был на корабле, а Гарри чуть ли не расплакался, когда я упомянул про книги и его большой вклад в жизнь моего отца. Мы шли по пляжу, как все эти романтичные парочки, всё вокруг темнело, но далекие окна кораблей и домов не давали нам бояться. А главный фонарь светил всегда. Уютный, не слишком яркий жёлтый свет маяка, проходящий острый полупрозрачный луч, своим остриём освещающий небо. Мы обещали зайти к Дональду, когда вернёмся, и хоть всё это и не планировалось так затянуться, я думаю, он нас поймёт. И вот остаток дня мы провели в маяке, распивали какой-то странный чай и смотрели на знакомые места через маленькие окошки. Мне было очень хорошо, и я наконец-то чувствовал, что живу этот день не зря, но после таких моментов и эмоций ждал подвох.
Но на следующий день ничего плохого не произошло, даже погода решила приберечь свои слёзы на потом. На волне тех впечатлений, оставшихся ещё со вчера, мне хотелось куда-то пойти либо что-то сделать, но чтобы это отличалось от моих повседневных дел. И поскольку у Джуди на этот день были свои планы, я решил искать что-то в окрестностях моего города. Проехав половину всех развлекательных заведений, я ни нашёл ни единого, кто хоть как-то бы мне симпатизировал. Вернувшись домой с немного подавленным настроением, я начал рыскать в своих шкафах и тумбочках с намерением отыскать это "что-то". У меня бывают такие сдвиги, когда мне кажется, что день идёт насмарку. Тогда я вспомнил, что писал книгу по творческому саморазвитию и бросил её почти под конец. Пришлось заняться своими повседневными делами. Я снова оделся в свой замученный костюм, который иногда забываю снять перед сном, снова подготовил свой лёгкий чемодан, предназначенный совсем для других вещей, и пошёл на пляж. Сегодня снова ветрено, снова нет людей и снова нет солнца. Я приступаю рисовать, карандаш близится к бумажке, я ожидаю звук грифеля, который точится под напряжением сконцентрированной руки. Но почему-то я его не слышу, и идеи в голове тоже пустуют. Видимо, не в этот день. Тогда я достаю ручку, она совсем новая, мне даже приходится её расписать, прежде чем начать что-то выводить. И вот я подношу очередной инструмент к тому же листку. В глазах расплываются прошедшие дни и события. Я не могу думать ни о чём другом. Мне проел мозг мой отец, которого даже нет в живых. И я опять не могу ничего написать. Чтобы избавиться от бликов в глазах, я посмотрел на море, в котором их было ещё больше, а потом рефлекторно посмотрел налево, где обычно ходил старый моряк. Никого не было, только небольшие песочные горы и далёкие островки. Всё та же неизвестность и таинственность, необитаемость и страшное величие природы. Меня вдохновляло, но писать я не мог. Мне было не то что скучно, скорее я устал писать про проблемы. Мне хотелось действовать по-другому, написать то, что я ещё никогда не писал. И тогда в голову сильно ударила резкая мысль. Она заставила меня подняться и второпях добежать до дома. Мои намерения были настойчиво направлены на те коробки с вещами, которые я забрал из отцовского дома. Если я это не сделаю, я не успокоюсь. В одной картонке лежала часть кассет, которые мне были нужны для исследовательских целей, на которых сохранился такой редкий артефакт, как голос моего родителя. Во второй лежали его остальные записи и заметки, которые были набиты информацией от первой и до последней странички. Ему было важно не оставлять сводного места на листке, как у сильно за татуированного человека. Моим планом было ещё раз прослушать и перечитать всё, что у меня осталось, а после переписать всё самое важное в краткий конспект, по которому я желал… написать свою книгу.
Это желание эволюционировало с каждым днём, я просыпался и нехарактерно для себя писал утром. Повествование складывалось не в моём стиле, оно переплеталось с личными идеями и оригинальным сюжетом. Желание быстро росло и я не останавливался, стараясь записать всё, что придёт в голову. Книга писалась не для меня и возможно не для других. Моим желанием было написать книгу для отца, чтобы он посмотрел, как его сюжет и идеи развиваются в полноценное произведение. Несмотря на его ужасный поступок, который был совершен в неадекватном состоянии, и несмотря на всю ту ложь, которой я питался всё своё детство, я старался ради него и ради своей свободы. Если я напишу это, то, возможно, все эти блики прошлого исчезнут из глаз, и я смогу продолжить заниматься тем, чем занимался всегда, но уже не один. Писать по папиным заметкам было развлечением, мне нравилось, как немного наивные персонажи взаимодействуют между собой, их истории переплетаются и они понимают, что связаны — таким был абстрактный сюжет одной из его книг, которую я выбрал как первоначальную. Через несколько месяцев я её закончил. Немного подустав, но оставшись в том же возбуждённом состоянии, я отправил копию Джуди. Она позвонила и сказала, что, несмотря на небольшой размер, книга получилась собранной и очень достойной, но когда я объяснил свою величайшую задумку, она крайне удивилась, потому что не смогла бы догадаться. Получив те одобрительные отзывы, которые хотел, я отослал её в редакцию, которая не скоро, но ответила. Результат был положительным, одобрение с их стороны подтверждало, что всё было не зря, а даже если бы они её не взяли, мои усилия бы не пропали даром, и уже после недели я читал эту книгу так, будто писал её не я. А если подводить итоги этого полугода — всех активностей, эмоций, событий и происшествий — то тоже кажется, что прожил это не я. Началась наша старая новая семейная жизнь, с потерями, но она идёт. Я проживаю свои лучшие годы и надеюсь, что они продолжатся до самой моей смерти. В мою жизнь вмешались и сделали её красочней, как серое небо, которое вскоре окрасилось в свои обычные цвета. Мне стало легче, легче от всего. Мне не страшно, если я думаю о родителях, не страшно, если я думаю о своём внутреннем мире. Всегда, когда одиноко, приезжает сестра, и мы устраиваем ночные пикники. Всегда, когда грустно или скучно, я плыву на своей недавно купленной лодке, которую назвал Маленьким Яваном. Всегда, когда я чувствую растерянность или неполноценность, я пишу. Я пишу и пишу, продолжаю писать, пока не устанет рука или пока не станет совсем плохо, потому что книги знают обо мне больше, чем кто-либо ещё. Я всё ещё плачу по ночам по человеку, которого не знал, наверное поэтому и плачу. Остаётся множество нерешённых проблем, множество личных нерассказанных секретов, которые мы пытаемся тщательно скрыть ото всех. Но всё это уходит со временем. Через пару лет мои переживания обесценятся, и я не смогу понять, в чем их суть, а новые, наоборот, предпримут вид особой важности. Цикл будет продолжать идти, я буду взрослеть психологически и стареть физически. Уйдут все мучающие мысли, появятся старческие проблемы, совсем другие заботы. У меня будет красивая жена с яркими рыжими волосами и двое детей: мальчик и девочка, оба будут похожи друг на друга. Одна будет учить другого манерам поведения, а тот будет всё время идти на рисковые поступки и бесконечно мечтать в своём невинном юном возрасте. Мы будем жить на краю Исландии, ездить на Фарерские острова на выходные, у нас будут добрые соседи, которые состарятся вместе с нами. Я стану капитаном траулера и буду обучать своих матросов. Научу рыбачить. Научусь общаться с людьми. Научусь быть не один. Найду себя. И даже пока моя жизнь циклична, я буду находить в ней своё счастье.
Моя жизнь.
КОНЕЦ.
Как найти себя?
© Copyright: Владимир Крылов Ариков, 2023
Свидетельство о публикации №223080100141
Свидетельство о публикации №223080100141
Рецензии