Всадница

     Рылся в старых записях и наткнулся на заметку, как вместе с дочкой, когда ей было лет девять, наверное, ходили вдвоём в Третьяковку на "Всадницу".
     Звонит и с лёту мне объявляет: «На прошлой неделе водили наш класс на экскурсию – и я, представляешь, влюбилась во «Всадницу»! Знаешь Брюллова?.. Во, тогда понимаешь, о чём я тебе говорю… Поехали, папа, поехали, хочу её снова увидеть!.. Не ленись».
     Это я чтоб ленился?! Когда моя дочка влюбилась во «Всадницу»! Собрался в минуту и принял её у метро.
     Всадница выскочила к нам навстречу, словно паря над конём, а заодно надо всем нижележащим пространством с суетливо копошащимися у неё под ногами живыми и неживыми объектами. Отсутствующий взгляд прекрасного лица смотрел будто на нас - но пронизывал нас, словно не видя, устремляясь в бескрайнюю глубь мироздания. Идеальный портрет идеальной красоты, что и задумал Брюллов; всё остальное - детали, включая восхищённого зрителя. Дивитесь мной, а я возвышаюсь.
     - Красивая, да? Ну скажи, папа, скажи!
     - Очень красивая, глаз не отвесть, - молвил я, осторожно, чтобы дочь не заметила, отведя глаза в сторону. Где-то там дальше, как помнится мне, зал Иванова с Христовым явлением.
     Она дёрнула меня за рукав:
     - Давай восхищаться! Говори, папа, говори, ты же умеешь!
     Уметь-то умею, и совру, не моргнув. Но только не дочери. А она восхищается. Дилемма, однако. Наверное, попробовать надо с истоков, а там - как получится.
     - Всадницу зовут Джованнина, - начал я издалека, - она была обыкновенной девушкой дворянского происхождения, которую взяла на воспитание близкая знакомая Брюллова, по заказу которой он, собственно, писал портрет.
     - Она была первой красавицей?
     - Да бог его знает, как она выглядела - Брюллову было без разницы. Он задумал написать портрет девушки ангельского облика, попирающей своей красотой несовершенство юдольного мира, и подвернулась ему Джованнина. А могла оказаться любая. Он писал портрет сердцем, а не глазами.
     - Они совсем не похожи - живая и эта, с картины?
     - Ну что ты, конечно похожи. Брюллов был романтическим академистом, и если не всегда оставался точен в деталях, то в силу того, что хотел улучшить реальность, а не пытаться её изменить. Ну, если только немного.
     - И сколько он изменил?
     И тут меня понесло.
     - Смотри, лошадь взбрыкнула - встаёт на дыбы, пасть открыта, глаза навыкате, бешеные: вот-вот сбросит всадницу. А всадница?
     - Она, - дочка всмотрелась, - а она... ничего. Такая спокойная. У меня бы лопнуло сердце от страха, а она - ничего. Как неживая.
     - Живая, живая, - успокоил я дочку, - но только живая сама по себе, безотносительно к окружающей её обстановке. Она идеальна, а значит столько же идеальны её чувства, эмоции. Страх искажает не только лицо, он меняет всё тело: в такой ситуации она б наклонилась вперёд, прильнув к крупу лошади, и натянула поводья, и лицо б её исказилось от ужаса. Но тогда идеалу конец. Страх с идеалом несовместимые вещи.
     - Зачем тогда лошадь?
     - Думаю, виной тому было тщеславие: до Брюллова ни единый художник не писал парадный портрет женщины на коне. Он был первым, и изощрённая публика Франции это отметила. Гордыня бальзамом по сердцу текла.
     - Он был хвастуном?
     - Все творцы хвастуны и тщеславны до мозга костей. Если только не сумасшедшие. Зависть коллег, аплодисменты восторженной публики и толстая пачка купюр в равной степени стимулируют творчество.
     - Ты хороший критик, - промолвила дочка и отвернулась от "Всадницы", - без тебя я бы продолжала ей восхищаться, любить. А сейчас... она живая - но, оказывается, на живую не совсем похожа; лошадь взбесилась, а ей нипочём; Брюллов, говоришь, художник хороший, а я думаю, враль и хвастун, как и все.
     От неожиданности я на мгновение язык проглотил, а оправившись, бросился спасать ситуацию.
     - Брюллов - гений, и это бесспорно! А всадница - апофеоз красоты, ей можно любоваться всю жизнь. Просто смотри - больше сердцем своим, а не глазами; любуйся и радуйся, ведь прекрасное не встретишь на каждом шагу; а уходя, помести её красоту в свою душу; с того момента, когда в сердце поселится красота, она будет жить с тобой каждую минуту и спасёт, поможет тебе, когда будет казаться, что жизнь твоя рушится в бездну.
     Она слушала со вниманием, иногда поглядывая на "Всадницу", и улыбка расцветала у неё на губах.
     - И главное, доченька, главное: никогда, никогда - слышишь меня? - никогда не слушай критиков. В критиках всё зло. Потому что у красоты не может быть судей. Каждый мерит красоту своим сердцем, а сердца у людей не всегда стучат в унисон. Запомнила?
     Она кивнула. Я взял её за руку и мы пошли в зал Иванова.