Глава 37. Сочувствие

Действительно, почему нет? Что может быть прекрасней для приватных бесед,  чем уединенное место? И не важно, что после душевных излияний;  в живых, возможно,  останется только одна. Как говорится в старинной песне, перефразированной с  еще более древней:
 « Труп тот, поглотит бездна,
    Да.  Я  на крае, стою одна.
    Милый, ты слышишь Небо?
    У всех и вся, есть своя цена.»*
Пели ее на моей родной планете - багры. Т.е. профессиональные киллеры.  У нас, впрочем,  почти с пеленок, и так все владели этим искусством. Но эти - были ассы.  Профессионалы своего дела. Элита. Не знаю, доросла ли я до них?  Ну, вот сейчас и узнаю, если что-то пойдет не так.
А впрочем, не стоило забывать одну из жизненных аксиом: победа может обернуться поражением. Так что, не распускай хвост заранее, если конечно, ты  не павлин.
И, на секунду задумавшись, я пристально посмотрела в черные провалы  глаз  дикой,   миролюбиво  сообщив  Девушке:
- Хм-м,  смотря,  какую любовь ты имеешь в виду?  Если, как  у женщины к мужчине, то нет.
Отвечала на вопрос,  и смотрела только  ей в  глаза.  Исключительно в них. 
Поскольку,  свои рты  она все же решила прикрыть. Пока, по крайней мере.  Да и руки не распускала. Убрав когти подальше.
Так что, на данную  минуту,  все  было неплохо.
Нет.  Не то, чтобы я нервничала, рассчитывая количество острейших: зубов, когтей, мечей  и  ядовитой слюны;  которое придется на каждый сантиметр моего тела, в случае чего...  Но все же. Ее закрытый, маленький ротик, мне импонировал больше, чем широко и дружелюбно распахнутая пасть.
При этом,  я прекрасно понимала, что все может поменяться в считанные доли секунды.
Поэтому,  говорила правду.
Не  ту, в которой убедила саму себя, например. Но,  истинную.
Как говорится:
« Смысл врать на пороге Смерти?
За ее плащом только два Пути:
Ты шагнешь на Дорогу Вечности,
Иль ничком падешь в топь Пустоты.»
Анпейту  смотрела на меня и молчала.
Ответив на ее вопрос, замолчала и  я.
А что тут еще скажешь?
Подругами мы не были.  Да если бы и были…
Есть вещи, которые носишь в себе.  Не  открывая душу,  даже самому близкому существу.
Здесь же…
Счастливой,  ее любовь точно не назовешь. Немного радости,  испытывать чувства к глыбе льда.
Ледяной скульптурой можно искренне восхищаться. Но вот ждать от нее взаимности…  Сие,  вряд ли.
В этом плане,  мне повезло больше.
Ледяной Принц,  по  никому не понятным причинам, все же умудрился испытывать ко мне теплые чувства.
Нонсенс. Исключение из всех правил. Внесение поправок в психологический типаж. Изменение реальности.
Но это было именно так.
И  исходя из этой данности,  девушке было чему мне завидовать.
Ведь, когда любишь, так хочется получить хоть толику тепла и внимания. Но получала все это я.
Думаю, что ее это обижало и расстраивало. Если бы не было меня, то  холодность Рохана,  она бы переносила гораздо спокойнее.
И вот, я стою  перед  ней. Одна. На пустых развалинах звездолета.
Причина ее зависти, и бед.
Что она будет делать?
Трудно сказать. Психология, дело темное. Мне оставалось лишь дождаться ее реакции.
Но дикая молчала.  Стояла  нахмурившись, холодно и слишком уж равнодушно, глядя мне в глаза.
- Но дороже и ближе него, у меня никого нет. – тихо продолжила я, прерывая тишину. – И я его очень люблю. Как старшего брата.  Как друга. Ему я могу рассказать то, о чем молчу даже наедине с собой. Я знаю, что он не предаст и не бросит. И не будет смеяться,  если я  сморожу  полную глупость. Не испугается потерять в имидже, потому,  что я рядом. С ним я могу быть сама собой.
Вздохнув, я отвернулась от  Анпейту.
Очень не люблю говорить о личном. Мои чувства – они не для озвучивания направо и налево. Они только мои.
Но и крупной ссоры,  мне все же хотелось избежать.
Девушка была частью кланов. Вот нужны мне потом объяснения с ними? Да и целители для когорты лишними не бывают. А я и так, уже  от одного избавилась. Кроме того, дикие к ней все же были привязаны. Так что, совсем  без  личных переживаний,   здесь  не обходилось. И  кромсать их души, мне совершенно не  климатило.  Я  ведь   к  остальным  драконам  тоже,  тепло относилась. Поэтому, огорчать или расстраивать их,  очередной потерей, совершенно не хотела.
Нет. Этого я постаралась избежать, спокойно  отнесясь  к  ее вопросу. Пусть и не слишком тактичному.
Кроме того,  я прекрасно знала, что она сама считает свое поведение верхом грубости.  И  понимала,  что проявила такую бесцеремонность  дикая,   видимо  из – за отчаянья,  на  грани нервного срыва.  Не иначе.
Анпейту,  тем  временем, после моего монолога, как то сразу поникла.
Мы стояли в темноте, на небольшом выступе, среди нагромождения элементов конструкций, оставшихся от  «Мечты астронавта».
А  я смотрела на безвольно опущенные плечи Девушки, на  ее  чуть  подрагивающие губы.  На изящные ладони тонких рук, судорожно пытающиеся то ли что-то поправить на собственной гладкой шкуре, то ли за что-то  ухватиться, словно утопающий за соломинку. Ее голова была опущена вниз.  Обычно выразительные глаза,  закрыло третье веко, превратив их в слепое пятно.
Целительница замерла на месте, гордо выпрямив спину.  И  ее,   плотно прижатый к шее подбородок, сильно контрастировал с этой осанкой.
Дикая  стояла так, словно кол проглотила.
Но при этом  ее  тело,   еле заметно  покачивалось. Хотя она и старалась сохранить равновесие.
И тут я поняла две вещи.
Первая – наш разговор,  Анпейту  дался  очень нелегко.
Настолько, что сейчас она может грохнуться в обморок.
А вторая – мне ее жалко.
Честно. Я искренне  сочувствовала Девушке. Понимая, как  тяжело ей было переступить через собственную гордость, задав мне, волнующий ее вопрос. И как страшно вновь осознать, что у твоих чувств перспектив нет. А  любовь – безответная.
Учитывая врожденную холодность  диких  и то, что сие чувство  в их жизни если и возникает, то один раз  и  до самой смерти; это действительно было грустно.
 Тупик.  И есть ли смысл жить?
Видимо  целительница,  поговорив  со мной, осознала обреченность своих чувств. И была этим фактом  душевно смята, повержена.
Да просто - раздавлена.
Такое  бывает.  Ты  сам от себя,  скрываешь очевидное.  Убегаешь в работу от этого знания. Пока,  что-то не происходит. Не важно, что. Встреча, разговор…  Но именно  тогда - обнажается истина.  И больше уже не получается,  не видеть  то, что для всех и так  бесспорно.
Я сглотнула. А сердце сжалось от жалости.
Мне захотелось сказать Анпейту  что-то теплое и успокаивающее. Но я не знала,  что?  Я вообще не психолог и не дипломат. И утешать не умею. И подбирать нужные слова, тоже.
Потому, плюнув на безопасность и боясь, что она действительно потеряет сознание, я шагнула вперед;  заключая дикую  в объятья.
С  силой, но нежно прижала  ее к себе,  бормоча что-то ласково - успокаивающие, типа:
- Ну, ты чего?  Ты только не переживай.  Все будет хорошо. Он же рядом. И любит тебя, как и все,  в когорте. Не меньше. Пусть и не больше. Но все же. Правда. Все потихоньку образуется.
А  сама про себя  думала: вот что за глупости я тут горожу, в три ряда? Как может что-то образоваться, в вечно  безответной любви, если ты не  мазохистка? Чем утешит отношение -  как ко всем;  если ты хочется ощущать прикосновения любимого, чувствовать его дыхание на своей щеке, разговаривать по душам, засыпать и просыпаться в одной постели?  У-уу… Какая же я - бестолочи кусок!
Я  считала, что  Анпейту  тут же оттолкнет меня.  Оскорбленная,   самим фактом такого панибратства,  с моей стороны. 
А  она, как-то доверчиво прижалась ко мне; положив голову на плечо  и  тут же  бессильно   оседая в  моих руках. 
Девушка не была слишком тяжелой.  Но я все же предпочла, не выпуская ее из рук, осторожно опуститься на корточки, сев затем  на остаток пола. 
Целительница  обмякла,   безвольно уронив руки.  Ее голова откинулась назад. Она захрипела.
Я,  аккуратно подставив ладонь,  подхватила ее, мечущуюся из стороны в сторону,  голову.  Осторожно  возвратив  обратно,  на свое плечо. И покрепче прижала  Анпейту  к  себе, словно ребенка.
Она покорно осталась в моих руках.
Лежала,  не открывая глаз и  периодически  вздрагивая всем телом.
При этом ее плечи мелко тряслись, а руки так  безвольно и  лежали,  вытянутые  вдоль туловища.
Понимая, что она действительно находится в полу обморочном состоянии, я  тихо покачивала ее, нежно гладя по голове.
А минут через пять, когда мне показалось, что она чувствует моим прикосновения,  и  словно тянется к ним;  вновь заговорила,  стараясь чтобы  мой голос  звучал по -  дружески и убедительно:
- Все  нормально. Правда. Все  перемелется – мука будет. Все образуется. Потихоньку. Ты же умница. Ты сильная. Хорошая. Просто, так уж вышло. Но это ничего. Не переживай.  Все будет хорошо. Парни к  тебе  нормально относятся. Ты им нужна. И  Рохан все же рядом. Ну, ты же замечательная. Держись.
Радовало  меня то, что при всем при  этом,  мне не засунули под ребра нож.
Контакт  то,  близкий.
Видимо во мне говорила,  моя  катанианская  испорченность. 
И  тем не менее, я прекрасно осознавала, что допуская в своем сочувствии  кого – либо к себе настолько близко, и сама становлюсь беззащитной. А шанс,  получить в благодарность - удар клинка, всегда есть.
Анпейту  тем временем, совсем обмякла в моих руках, затихнув.
Ничего больше не говоря, понимая, что от нервного напряжения она  потеряла сознание;  я  слушала ее частое, хриплое дыхание;  продолжая прижимать  дикую  к себе и  осторожно гладя  по голове.
А  потом, не зная, что придумать,  запела колыбельную.
Конечно,  песенка была своеобразная, поскольку пелась она катанианским  детям.  Но уж, пардон. Что в голову пришло, то и спела:
«Спи, моя  пакость, усни.
В доме погасли огни,
Птички  все  сдохли  в саду,
Рыбки убиты  в пруду.
Месяц на небе блестит,
С угрозой  в окошко глядит.
Глазки скорее сомкни,
Спи. 
Мимо беду пронеси.
Спи.
В доме всё стихло давно.
В погребе,  в кухне темно.
Дверь ни одна не скрипит,
Крыска за печкой  сидит.
Бука  вздохнул за стеной,
Что нам за дело, родной?
Глазки скорее сомкни,
Спи, моя гадость, усни.
Если  мой птенчик  умрет:
Не будет  тревог  и забот,
Вдоволь игрушек, сластей,
Вдоволь весёлых затей.
Всё-то  лазутчик  сопрет.
Но…
 Если  ты  всхлипнешь,   малыш!
Он  заберет твою  жизнь.
Спи, моя радость, усни!
Тихо, ты.  Спи, спи…»**
Анпейту  несколько  раз дернулась в моих руках, плечи ее вновь  мелко задрожали.
Поняв, что она пришла в себя и плачет, пусть и без слез;  аккуратно гладя ее по спине;  прижав ее сотрясаемую судорогой голову к своему плечу; тем самым гася ее, рвущийся из горла,  беззвучный крик;  я приступила ко второй колыбельной:
« Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю:
Придёт  багр –злой  волчок,
И ухватит за бочок,
И потащит во лесок,
Под ракитовый кусток.
Ты  злой  бер  к нам не ходи,
Нашу детку не буди.
Нашей детке надо жить.
По твоим  Путям ходить.»**
По мере того, как я пела,  Девушку  переставало трясти, потихоньку отпуская.
И к концу второй колыбельной, она не убирая голову с моего плеча, удивленно посмотрела на меня одним глазом;  и хриплым шепотом, осторожно  уточнила:
- Рафика, а что ты такое поешь?
- Колыбельные. – искренне ответила я, радуясь все  исцеляющей силе искусства.
Потому что, из-за нервного срыва  Анпейту,  и  сама разнервничалась.
Тем более, что нужных ей лекарств,  у меня под рукой не было.
Да и вообще, успокаивать или утешать кого - либо, я в принципе не умела.
Так что, сидя внутри архитектурного мировоззрения  Лотосов;  с дикой  на руках, на грани нервного срыва; чувствовала себя не в своей тарелке.
А тут, наконец - то, прогресс.
Целительница  нервно хихикнула, осторожно отстраняясь от меня и усаживаясь рядом.
- Кошмар. – искренне выдохнула она, глядя прямо перед собой.
Я пожала плечами.
Может и так. Главное, что подействовало. Плакать она перестала. В себя пришла.
Народное творчество, это вам не шутки! Это – вещь!
- Хочу осмотреть, это сооружение. – махнула я головой в сторону черного провала. – Пойдешь со мной?
Вопрос,  конечно, был риторический.  Ясно же, что увяжется следом. Но, «загорая»  с созданием, непонятно как к тебе относящимся; да еще, практически  на необитаемом острове;  лучше быть вежливой.
Анпейту  молча кивнула.

__________________________________________________
• Песня:  муз. А. Зацепин, стих. М. Пляцковский: «Ты слышишь, море.»,
• ** Колыбельные: нар., « Баю – баюшки - баю», «Спи, моя радость, усни» ( стих. Вильгельм Готтер, муз. Фридрих Флейшман.).