Мубута

Тем, кто забыл, что такое политинформация, напомню — это мероприятие, когда вас после работы или учебы собирают в кучу и начинают объяснять, кто в этом мире хороший, а кто — плохой. Если пищу заталкивают силком, она просится, прямо-таки рвется, назад, но кое-что почему-то остается, приживается и, разрази меня гром, но совершенно непонятно, как отбирается это "кое-что", по каким принципам... Можно еще объяснить, почему я запомнил полное имя Пеле, но зачем в моей дырявой голове застрял король Непала?
Знаете, как его звали?
Махендра Бир Бикрам Шах Дева! Столько лет прошло, а не забыл. Может потому, что песенку про его королеву слышал? "Вась, посмотри какая женщина. Вась, ведь она стройнее кедра. Вась, почему она обвенчана с королем по имени Махендра?" И опять же, какое нам дело до королевы Непала? Так нет же — сочинили. Про своих цариц — анекдотики, а про чужих — песни.
 И клички почему-то импортные даем. Одного начальника шахты работяги прозвали Пиночетом. Дерганый был мужичонка, из тех, которые сначала рубят, а потом разбираются — кто прав... Ну и назвали бы каким-нибудь Иваном Грозным или Берией — нет, Пиночета им подавай из Южной Америки. Перед своим на цырлах ходить брезгуют, а перед импортным — запросто, вроде как и не зазорно.
А этого орла звали Мубутой.
Кто такой, спрашиваете?
Помните песенку: "Убили гады нашего Лумумбу, а Чомбе в кабаре танцует румбу..."? Мубута из той же компании, только не помню, за кого он был — за белых или за красных. Звали его, если полностью с фамилией и отчеством, приблизительно так — Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду Ва За Банга — язык сломать можно. А чтобы не ломать, наши подправили и подкорнали.
Услышал о нем еще на вступительных экзаменах. Есть, мол, такой Мубута, у которого мохнатая лапа в приемной комиссии, и берет он за хлопоты сущий пустяк — в ресторан надо сводить. Игорек даже предложил мне и вологодскому помочь с ним встретиться. Вологодский, парень из деревни, подозрительный, его перед отъездом настращали, чтобы не очень доверялся городским. И я, грешным делом, тоже не из Парижа какого-нибудь. Короче, не поверили.
 Но Мубута все-таки существовал. Вступительные закончились, неудачники разъехались по домам, а слухи о палочке-выручалочке не затихали. Одни говорили, что он обслуживает пожилых преподавательниц, другие намекали на секретаршу ректора, третьи утверждали, что всех подряд... Короче, легендарная личность с африканским темпераментом.
Я уже вроде говорил, что на вступительные ходил в матросской форме. Матросочка оказалась везучей и для меня, и для хозяина, флотский тоже поступил. Но сессию он сдавал в нормальном костюме и завалил три экзамена. После подводной лодки очутиться в городе, где сероглазые ткачихи составляют большинство, — какие уж тут учебники. Попробовал пересдать, и снова засыпался. Кто-то увидел в деканате черновик приказа об отчислении, а долго ли его перепечатать и на доску вывесить? Погрустил флотский, повздыхал вечерок и побежал искать Мубуту. Я не очень верил, что они договорятся, и совсем не верил, что кто-то вообще сможет помочь в этом деле. Свой хвост по истории я ликвидировал самостоятельно, никаких туч надо мной не висело, но за товарища все-таки переживал, да и любопытно было посмотреть на легендарного героя. Короче, верить не верил, но ждал с интересом. И флотский привел. Даже двух.
Который из них Мубута, я вычислил сразу, хотя и представлял его совсем другим, думал, что он громадный и обязательно с квадратной челюстью, а этот был чуть выше меня, поджарый, но кудрявый и губастый как настоящий африканец. Сопровождал его какой-то пижон в галстуке стиляжьем, кстати, если их сравнивать, то пижон был посмазливее Мубуты, особенно на первый взгляд, и непонятно было, почему он шестерит, хотя и пытается выставить себя, как тренера.
В ресторан они договорились идти после выполнения заказа, а пока морячок выставил литр водки для поддержания разговора и пивка для рывка. Выпивка серьезная, а закуска студенческая. Гости чуть приняли и поплыли. Скорее всего, на старые дрожжи попало. Мубута молчал, поэтому кривизна его, до поры, в глаза не бросалась, а второму-то надо было цену набивать.
"Да у Мубуты такие покровительницы... Для него три хвоста ампутировать все равно, что два пальца обманикюрить!" — говорит вроде и уверенно, а язычок уже заносит то в кювет, то в колею.
Но флотский не больно прислушивается, у него все внимание на главного. А тот, словно разговор о ком постороннем, сидит со скучающей физиономией — настоящий герой должен быть молчаливым. Зато тренер, как тенор, кенарем заливается:
"Да за него любая из них на костер пойдет и сгореть за счастье посчитает. Он о свой агрегат простыню запросто рвет. Натянет простыню руками... р-р-раз... и насквозь."
Мубута колоду карт из кармана достал, тасует потихоньку, словно четки перебирает. А колода не простая, на рубашках фотографии голых девиц. Сам на них почти не смотрит — для нас картину гонит. А мы что? Мы слушаем и глаза таращим.
"А смог бы кто-нибудь из вас чайник поднять? — спрашивает тренер. — Смогли бы? А Мубута — запросто. И не пустой чайник, а с водой".
Я по наивности удивляюсь — чего, мол, сложного, если я двухпудовку запросто выжимаю. Тут уже и морячок не удержался, фыркнул. А до меня не сразу дошло, каким образом предлагается поднять чайник. Фыркнуть-то морячок фыркнул, но смеяться не спешил. Засомневался. Он ведь тоже кое-что успел повидать в жизни, в портовых притонах  публика пообразованней сухопутной.
"Неужели в натуре сможешь?" — спрашивает.
Тренер сначала побледнел, потом задергался. Себя заводил или исполнителя раздразнить пытался — непонятно. Скорее всего, и себя, и его.
"Докажи им, Мубутушка, — вопит, — изобрази специальный аттракцион для неверующих!"
Один — весь на нервах, второй — само спокойствие и уверенность, выждал, когда еще раз попросят, спрятал карты в карман и говорит:
"Можно, только перед мужиками неинтересно. Посадите бабу на подоконник, а я донесу от самой двери и поставлю рядом с ней".
Неслабое заявленьице.
Тренер видит, что мы в некоторое смятение пришли, и в наглую –– кует, пока тепленькие. Неужели, мол, такой пустячок организовать трудно? И тут я, чтобы совсем деревней не казаться, возьми да и спроси про Луку Мудищева. О том, что мой предок задолго до Мубуты подобные номера показывал, я, для начала, промолчал. Просто поинтересовался, не доводилось ли им поэмку читать. Я и сам-то к тому времени слышал ее один раз, и то не полностью. Батя из педагогических соображений этим семейным преданием с нами не делился. Но Минаичу, как завклубом, похвастался по пьяной лавочке и слова дал переписать. А тот, естественно, по секрету всему свету...
Спросил, а они вроде как не расслышали. Тренер уже воду из графина в чайник переливает. Срочно требуется девица.
У вас тоже, смотрю, глазенки заблестели. Думаете, сейчас начну врать, как пошли уговаривать однокурсниц  принять участие в цирковой программе. Не буду я сочинять. Не те были нравы.
Кончилось тем, что они ушли. Когда я с перепугу начал снова про Луку долдонить, парнишечки вдруг занервничали. А ты, мол, откуда про него знаешь. Да с таким удивлением, чуть ли не с обидой. Ну я и рассказал, про кого написана поэма, чей предок прототипом послужил. И тут уже сам Мубута наконец-то вылез из панциря, дал волю африканскому темпераменту, бухнул остатки водки в свой стакан и выложил:
"Если вы такие грамотные, какого же дьявола меня пригласили? Идите сами к жене декана и договаривайтесь!"
Морячок в оправдания кинулся. Требует, чтобы я извинился перед Мубутой. Ради товарища чего не сделаешь. Я готов. Даже не спрашиваю, в чем провинился. Но поздно. Мубута закусил удила, и конец всякой дипломатии. Морячок в коридор за ними выскочил, предложил проводить. Они его отправили назад. Тогда и в нем гордость заговорила. И заговорила языком любимого боцмана.
Кстати, наутро он узнал, что приказ подписан. А начальство свои приказы отменять не любит. Так что хлопоты были напрасные.
Морячку пришлось уезжать. А весной не стало Мубуты. И погиб он, как говорится, на боевом посту. Ночью к его знакомой возвратился муж, а дальше как в анекдоте — только смеяться не хочется — Мубута, спасая честь дамы, хотел спуститься по балконам и сорвался. Но у него еще хватило сил добраться до дома и лечь в ванну. Там его и нашли.
Народищу на похороны собралось — весь двор заняли. Машина с гробом еле выехала. Но мужиков почти не было, изредка мелькнет похмельное лицо, как сорняк на цветочной клумбе, а в основном — женщины, от пацанок в пионерских галстуках до солидных дам, одна даже в черной вуали стояла. Блондинки, брюнетки, худенькие, пышнотелые... и у всех глаза на мокром месте. К знакомой однокурснице подошел, скромненькая такая девчоночка, кто бы сказал... — не поверил, не с того куста ягода. Осторожненько, с извинениями, чтобы не обидеть, спрашиваю:
"Нет, — говорит, — не знала его, но подруги рассказывали. Такая романтическая личность..." — и носом зашмыгала.
Вот что значит слава. И я, после того как на похоронах побывал, засомневался — так ли уж  много было выдумки в легендах о нем.