Малое паломничество и вавилонские башни

   

                Тимур


   Главный герой рассказанной здесь истории был в то самое время, когда все это происходило, очень худеньким юношей лет восемнадцати. Несколько лет назад долго и тяжело болевший он занимался иногда волонтерством в хосписе. Очень сострадательный, все принимавший близко к сердцу, с почти даже каким-то всегда тихим и робким голосом. А его дядя, как говорили, присвоил каким-то хитрым образом себе почти все доставшееся ему от уже тогда давно почивших родителей наследство. Мечтая завладеть и его сравнительно небольшой, оставшейся у племянника частью, он всячески отговаривал его заниматься филантропией, думая этими бесконечными попытками отчаянно сопротивляющегося дядиным планам молодого человека склонить заняться через неких весьма неблагонадежных подставных лиц какой-то сомнительной разновидностью мелкого бизнеса, а там уже по предварительной договоренности удачно в считанные часы обанкротив, и переведя оставшиеся деньги на свои счета, успешно ретироваться куда-нибудь в теплое местечко за границу, оставив своего несчастного бедного родственника, обремененного теперь уже массой долгов на скорое и неминуемое съедение кредиторов.

   По неким непроверенным данным этому молодому человеку, один раз даже пришлось воспользоваться отмычкой, предоставленной ему представителями криминального мира, весьма дружественно и сочувственно относившимися к нему и к его благотворительной деятельности, чтобы вскрыть гараж, куда "злой дядя" прятал наполовину "хитро почти что отжатую" у племянника машину, в целях, конечно же, одного стопроцентного его блага, почти не разрешая "слишком нервному молодому человеку во избежание аварий и всяческих нежелательных происшествий" ей пользоваться.

   Как бы то ни было, но очень скоро узнавший о самовольстве юноши дядя, сразу же пришедший в состояние полного негодования, куда-то на этой же, уже благополучно возвращенной в гараж машине спешно уехал. Поговаривали, что на расположенную в области дачу одного из самым тесным образом связанных с ним прохиндеев, где должен был состояться "сходняк", в ходе которого планировалось решить, как с этим "доводящим дядюшку" строптивым молодым человеком лучше, конечно же, как можно скорее хитрым образом поступить, чтобы как можно удачней "и без лишних никому не нужных потерь" осуществить все до этого "так прекрасно и ловко задуманное."

   Но по дороге что-то произошло. Как бы то ни было, он после всего совсем неожиданно с ним случившегося, о деталях которого не распространялся, долгое время ходил как пришибленный, разговаривающий каким-то односложным тихим голосом. Все же, каким-то своим знакомым он по прошествию некоторого времени обмолвился о том, что видел то ли какие-то руки, то ли глаза...

   Позже, эмигрировав в Америку, сравнительно удачно устроил там свою жизнь. Там-то, за океаном и вышло в свет несколько лет назад написанное, скорее всего, под выдуманным псевдонимом это произведение в стиле популярного там ужастика. Имеет ли какое-то отношение история, о которой повествуется в нем, к этому эгоистичному дяде и его альтруистически решительно настроенному племяннику, так и осталось до конца неизвестным. 





   Они молились Господу Сил, некоторые даже на коленях, с просьбою, чтобы Он им помог...

   - Нет в данный момент на земле ни одного человека, который бы вас в этой вашей беде пожалел; вот только, может быть он, чье сердце открыто Мне и умягчено, - тот, которого некоторые иногда называют как героя одного очень давно написанного и почти забытого в этой стране так и не построенного развитого социализма произведения, Тимур!..


   "Коляски для безнадежно больных детей выдают в этой единственной благотворительной организации, где они есть, бесплатно последний день, а дядя зажал машину. Я ее тогда непременно угоню у него. Хотя бы на один день приватизирую! Сделаю так, как я хочу! И больные тогда будут счастливы! - думал он. Когда уже вставлял хорошо подобранную отмычку, импульсивно огляделся. Какие-то первоначальные робость и страх сменились вдруг неожиданно ошпарившей его всего кипятком ненавистью. Показалось, нет, неожиданно почувствовалось, что сейчас он, слабенький, убьет любого, ставшего в этот раз на его пути, как выжигающей все кислотой вдруг заполнило, разъело этой мыслью все его естество. Но он как-то совершенно неожиданно для самого себя вдруг успокоился. Вот и охранник стоянки смотрит совсем в другую сторону. Ему, конечно, сейчас совсем даже и не до него. «Бог, наверное, все так устроил, что мне в это время никто не сможет и помешать... Ничем!» - как-то успокоила его вдруг опять как бы вовремя пришедшая в голову мысль. – Потому что я знаю, что прав. Бог не в силе, а в Правде! Так говорил Александр Невский! И поэтому все и будет и теперь, и всегда хорошо!.. Он как раз все предстоящее и управит, знаемыми только Ему одному благими путями...»

 «Засранец... Каким-то там детям, как он их еще ласково называет... бедняжкам самочинно помогает... без моего дядиного благословения и послушания мне, а воспитал и вывел тебя в люди, несмотря на все твое постоянное сопротивление, то именно я...
 
   Надо бы заявить, куда следует... опять без спроса хорошо припрятанную от него машину взял. - Я его смирю... покажу, кто настоящий в доме хозяин!.. Отныне будет только так, как я решу. Всегда...

    Какое, однако же это  слово хорошее: всегда... Как греет сердце! И еще: будет только, как я решил! А милосердие?.. -  Что за никому не нужная билеберда? Меня от этого какого-то лишнего понятия даже всего как-то скореживает! Пускай как можно скорее, выбросит из головы это более никому уже не нужное в наш век устаревшее слово. Жалко?.. - Жалко у пчелки! Так надо всегда в наш прагматический век размышлять! Ха-ха-ха-ха!!! Решено! Бесповоротно... Окончательно уже решено,- больше в нашей жизни никакого добра!.. Это у нищебродок - этих мамочек болящих такое "послушание"... возить детей своих на неисправных колясочках...  Пускай смиряются... Ничего хорошего больше в их жизни не будет...»

   Он от какой-то холодной радости и мертвячей, почти уже совсем трупной уверенности в себе даже гадливо засмеялся. Капли слюны брызнули на рубашку. Радостно вновь подхихикнул. Так могло бы еще продолжаться, наверное, очень долго, но вдруг в этот самый момент словно что-то неожиданно произошло с его зрением. Какое-то что ли совсем непонятное ему «раздвоение». Вроде бы все оставалось, как и прежде, а чудес, он же это знал, как дважды два – четыре, никаких, конечно же, на этой грешной земле не бывает. Но в эту минуту, он в этом мог даже поклясться, словно каким-то иным «мысленным», как он это понял тогда, зрением увидел лицо и глаза, как ему показалось, хосписного умирающего или уже умершего ребенка. И они, не смотря на то, что как ему это тогда увиделось, были карие или черные, раскаленным как паяльная лампа огнем жгли все сильнее его... и терялась, истаивала вся его хваленая холодная самоуверенность... А глаза тем временем выжаривали и каким-то непостижимым образом проникали, казалось, во все его неминуемо долженствующее быть прямо сейчас уничтоженным естество...

   И совсем неожиданно ставшие какими-то чужими руки его как-то предательски, совсем уже конфузливо задрожали... а он вел машину на большой скорости! А тело оцепенело и налилось сразу придавившей к сиденью какой-то нездешней уже неземной, с которой никак и не совладать никогда, во веки веков тяжестью...

  «Смирения и послушания... в нашей церкви. Дьявольской... где нет Бога. Нет Жертвы... нет Любви... - по инерции проносились мысли в мозгу... - В нашей церкви, теплохладной, смердяковской, неистинной...»  - но все эти его мысли под теперь не огнем, а каким-то теплом детского взгляда казались ему сейчас неуместными, как-то немыслимо съеживались, скукоживались... стали в какие-то несколько мимолетных мгновений такими никчемными и маленькими, как и он сам. И даже вся его жизнь оказалась такая же совсем смешная  и теплохладная... - Я не буду мешать своему племяннику..." - пролепетал он.

   "А не поздно ли спохватился?"

  ...И тут еще словно Огонь обжег кипятком уже ему ноги, и показалось, что многочисленные детские ручки, ухватились уже и за рулевую колонку, тянулись к нему, чтобы расцарапать лицо, детскими, ставшими вдруг сильными кистями, сомкнувшись на горле, его окончательно уже задушить... нигеллировать! - Ты же не любишь милосердие... вот и прими по заповеди: какой мерой меряешь... такой и отмерится тебе безотлагательно! Теперь!!! Да!!! Прямо сейчас!!! Не хочешь жить по Новому завету, - вот и вкуси по-Ветхому! Не будем откладывать уже вынесенного тебе нами приговора в какой-то там долгий ящик!!! Что дальше? - Обмоют твои размазанные после аварии останки и упакуют в могильный ящик!!!

   Ужас объял, парализовал все его, как он уже давно понял, зря хорохорившееся дрянное по сути своей, никчемное существо...

- О Боже! Вот-вот неминуемо случится авария! Машина уже стала опасно петлять!

   - Я Господь Саваоф, жнущий там, где не сеял! – послышался или, наверное, даже вспомнился ему опять сокрушающий все его естество Голос.

   - Ты еще не срешься кровавым дерьмом, как больные дети? – услышал он опять, как показалось ему, правда уже совсем другой голос... - Как тяжело больные дети?..

  И тогда его током пронзил вымораживающий, словно опять в который раз за этот вечер как будто бы выжигающий могильным льдом, холод. Горло сдавил почти уже убивающий спазм, словно размазывающий по ставшей сразу совсем уже не нужной машине. И он тогда даже самым бессовестным образом обгадился!..



                Икона.

   Меня все оставили. И сестры, которые раньше навещали... А боли усилились. Лежу один...

   Раньше все надеялись, что поправлюсь. Строили планы. У меня было много всегда радующих глаз икон. Теперь я смотрю только на одну. Господь на ней с искаженным лицом. Глаза Его закрыты. Ему, как и мне, больно. И никого с Ним нет. Только одна Женщина. По-моему, Мария Магдалина, утешает Его...

   Тебе тоже, Создатель Мира, было плохо...





     Окаянные дороги и малая Пасха.




   Все мы куда-то и постоянно спешим. И это, наверное, правильно! И они совсем незаметно идут тоже. Например, после трудного рабочего дня. Или бесплатного у больного дежурства. И думают о тех, тяжелых, может, своих, или даже каких-то для них и совершенно на первый взгляд неродных и чужих, которые остались где-то там далеко, во всевозможных больницах, лечебницах на отделениях...

   Или о сиротках, которых часто бывает невообразимо много, и все они разные. И каждый из них индивидуален. Как сложится в этом огромном холодном мире их дальнейшая судьба? Иногда они словно живые как будто стоят перед глазами. Или даже что-то хотят, наверное, именно тебе свое, сокровенное и важное, прямо сейчас тихонечко прошептать...






  Поправляется взрослый или малыш, в которого было вложено много усилий, но прогноз был временами и все чаще и чаще с течением времени сомнительный или даже и вовсе неутешителен, и он, подающий одно время робкие надежды, теперь все-таки здоров! И все: и лечащие доктора, и родственники, и соседи по отделению, особенно, конечно же, детскому радуются, как будто случилась в этот день для них малая Пасха!


                Лицемерие ли?

   - Все эти священники-попы - вруны! - мне так наши умные воспитатели еще в доме малютки всегда говорили. И в школе – еще более умные и знающие все учителя. – Не Богу, наверное, служат, а деньги заколачивают! Есть еще волонтеры – в храм детей на службу забирают, или же еще на день рождения дарят какие-то подарки. Они, наверное, хорошие люди, как раз хотят помочь, или же интересно им просто это, а сами, конечно же, ни в какого не существующего Бога-Создателя не верят! Как можно даже думать о Нем, если, как все это знают, и нет-то Его?!! Жизнь всегда сама самозарождается. И надо, просто познав ее законы, научиться всего-навсего правильно ей управлять! Вот и самый главный... из этой миссии, конечно же, в Создателя своего этого ни капли не верит! Просто очень умный, наверное, и мудрый... И еще – добрый! Вот и делает просто для окружающих на церковных службах, как там их? - Литургиях, один лишь вид...

   А я, наверное, не увижу больше его никогда! Уже выпускаюсь и в колледж меня переводят. Решил напоследок ему спасибо сказать за все и посмеяться, конечно же, мы же все взрослые люди, как хитро он этим Создателем, которого-то и нет, прикрылся, чтоб добрые дела делать. Да, вот он в храме, как обычно, позади всех стоит, и только, конечно же, для вида крестится. Посмотрел я ему в глаза, чтобы все давно уже старательно заготовленное, наконец-то, с каким-то облегчением выпалить, и вдруг словно какой-то огонь, ласковый и добрый, что ли ожег меня... Почувствовал, легко и просто так, что он, действительно, в Бога верит и искренне молится, - и это-то как раз и дает ему совершать все его добрые дела какие-то невидимые, но реально существующие Силы...

   Вышел я тогда тихонько и быстро из церкви, собираться мне надо в дорогу. У меня впереди еще много дел. Задумался только: если это, действительно, не лицемерие, то, может быть, когда-то в церковь и я приду, только уже осознанно. Самостоятельно, а не так, как до этого, когда за ручку тебя туда водят совсем, как маленького. Но, конечно, не просто в церковь приду. А приду к Богу!..



   Малое паломничество и вавилонские башни.

   Один болящий инвалид вел подвижническую жизнь: по крайней мере, пытался. И окружающие, загораясь его примером, в свою очередь как будто бы грелись у этого небольшого, но полного истины Божьей стоящего на свечнице светильника. Вместе молились. Размышляли о Боге. И Его правде. Несколько раз, когда это ему позволяло состояние здоровья, он объехал на инвалидной коляске близлежащие храмы, где так же к нему хорошо отнеслись, духовно, по-христиански. С интересом и неподдельно участливо расспрашивали о жизни, дарили акафисты, иконки. Он даже впоследствии написал письмо настоятелю одного монастыря, с просьбой-вопросом, можно ли туда на некоторое время приехать, чтобы спасаться вместе с братией. Игумен, опять же, деликатно к его просьбе отнесся: подробно монастырскую жизнь описал и в завершении приглашал как можно скорей безотлагательно приехать.

   Но знакомый, который планировал его в этой поездке сопровождать, вдруг совсем неожиданно оказался занят... Мало-помалу и остальные, знающие этого инвалида, стали оказывать ему все меньше знаков внимания. А он тем временем тяжело заболел. Во время временного недолгого улучшения, за несколько месяцев перед смертью этот человек уже в последний раз выбрался на своей коляске на улицу, но увиденное произвело на него удручающее впечатление: окружающий мир показался не Божьим, добрым, а каким-то чужим. Особенно, выстроенные совсем недавно новостройки-высотки, радующие многих новоселов счастливой возможностью в них здесь и сейчас иметь свой земной кров, жить. Инвалиду же они показались чем-то вавилонским, говорящим о том, что мир давно уже семимильными шагами движется к концу Света, вместо Божьего устроения воздвигая раз за разом какие-то вавилонские башни. Через некоторое время его хоронили...

   Многие недоумевали: как же так – умер совсем молодой?! Но нужна ли Богу наша жизнь, лишенная подвижничества, постоянного духовного роста, а главное - заботы о ближнем, сострадания к страждущим, милосердия и любви? Без этих качеств все становится холодным и обезбоженным. Мертвым, лишенным всякого смысла.