24. 01. 2023 Маринуары. Про поселок Красномайский

    Я родилась  в  последний день лета, в полночь, на окраине болота, 31 августа 1973 года.
              Папа леший, мама ведьма- шутили друзья. Ну… возможно. Папа работал смотрителем на  крошечной технической станции для  нашего поселка. Станция  была расположена в лесу, дом стоял на окраине  этого леса и из окон своей спальни, прямо за забором, метрах в  двадцати от   нас устремлялся в небо частокол сосен , с длинными ровными  стволами и темными суровыми вершинами. Я любила смотреть иногда  в ночи на эту картину:черные деревья на фоне черной ночи и круглая луна  над ними. Это было завораживающе и  драматично одновременно, казалось, что  мы живем на краю мира,  и там, за этой стеной из деревьев больше ничего нет, хотя я прекрасно знала, даже в детстве, что  мы в центре Евразии и мир вокруг огромен  и разнообразен, просто его не видно из этой позиции- из постели ребенка, спрятанной за занавеской в крохотной спальне.
             Жили мы в маленьком поселке, в самом сердце России, между Питером и Москвой,   названия наших населенных пунктов широкая публика  даже не слышала,  поэтому моя тетя, учившаяся в Питере, а потом уехавшая работать и жить в Севастополь объясняла место своего рождения новым друзьям в стилистике «дома, который построил Джек»:  поселок Красный Май, который под Вышним Волочком, который под Калининым, который под Москвой. И первые лет 17 одним из самых  печальных моих страданий было именно это:  наш адрес был такой длинный, что на его написание  не хватало места на конверте. И времени уходило много  на выведение всех этих строчек, что бесило меня неимоверно.
            Поселок был  ни большой, ни маленький, тысяч семь жителей. Примерно половина населения жила в старых домах, оставшихся в наследство от дореволюционной эпохи и ранних лет советской власти , вторая половина  — в новых пятиэтажках, построенных уже в советское время и потихоньку возводящихся, одна за одной. В новых домах условия ничем не отличались от обычных городских. И иногда, из комфортной квартиры, со всеми современными плюшками, в окно можно было видеть соседнюю улицу с деревянными домиками и резными ставенками, с палисадничком, засаженным цветами  и огородом  с колосящейся ботвой морковки и картошки.  Эта эклектика была привычной и родной, никого не смущала, в Италию тогда никто не ездил, дворцов не видел, курсов дизайна не заканчивал. Главной целью жилья было само жилье. Второй по значимости целью была удобство и практичность. Вся остальная мишура типа « красивости»   и «креативности» была еще где-то далеко впереди, даже не в планах, а в туманной неизвестности.
            Мне всегда казалось, что поселок наш  достаточно большой, поэтому я сильно удивлялась, когда гораздо позднее  уже , в институте иногда прилетало « ты в свою деревню ездила?». Вопрошающие на мой взгляд, слабо понимали, что такое деревня. В моей памяти деревни  в печальном понимании этого слова были те  деревни, что видела я  своими глазами: одна улица полуразваленных домов  в  2-4 часах автомобильной езды  по разбитой дороге , без школы и зачастую без магазинов ( и это в центре страны) . Наш  поселок по сравнению с настоящей деревней был  оазисом. Не вершиной цивилизации, конечно, но  вполне сносными, первыми добротными ее ступенями, где  люди уже жили как-никак , а не задыхались от разрухи, нищеты и беспросветности. Только потом, много лет спустя я  поняла, что масштаб чего -либо всегда зависит от твоей нынешней точки зрения. И с позиций моих институтских друзей, выросших в больших городах, что мой  не очень богатый поселок, что  полуразрушенная деревня не имели большой разницы между собой и стояли где-то на соседних ступеньках. Но в пылкой юности   я очень переживала когда встречала такое непонимание, пыталась доказать, что они не правы, что я росла не в деревне,  что у нас был  и большой клуб,  и большой прекрасный (без преувеличений) санаторий, огромный завод, большая школа на 1000 человек , музыкальная школа для детей, дом пионеров с миллионом кружков на любой вкус  и  регулярные экскурсии  в  ближайший  областной город в цирк (120 км на автобусе… бешеной собаке...) и жизнь таки била ключом… И по большому счету, да, это все было , мы, жители, имели примерно такие же опции, как любой  район в любом большом городе, но, тем не менее, наш поселок оставался маленьким, а такой мелкий масштаб был тесен для меня даже в детстве.
           Хотя, именно  в детстве я оценила главное : существование этого поселка, как единого организма,размеренную и гармоничную жизнь людей,его населяющих, дружелюбие, готовность помочь друг другу и совместное переживание  праздников и горестей. Так или иначе все всех знали, если не дружили или не общались лично, по крайней мере, были узнаваемы на  лицо.
           Поселок был выстроен  на краю водохранилища,окруженного дамбой, выглядящим огромным хмурым озером  с узкой, едва различимой зеленой полоской растительности на противоположном берегу . Все это  водное великолепие было окружено  лесами, перелесками и болотами, населено разнообразной дикой живностью, приправлено ягодами-грибами и обеспечивало нам наличие всесезонных развлечений естественного характера и для детей и для взрослых, от лыж -коньков- купания в  круглогодично холодной воде до огородов и собственных  домашних животных. Не котиков, не.  У нас все было по взрослому. Куры, гуси, кролики, поросята, коровы. Тяжелейший труд в подсобном хозяйстве. Огород с ранней весны до поздней осени. Животные — помощники, а не  развлечение, живые существа, занимающие свое место в сложной иерархии домашнего хозяйства, о них заботились, их ценили и уважали. Но никому , конечно, не приходило в голову с ними или слишком сюсюкаться, или делать центром своей вселенной.
         Не помню ни одного хомячка  или домашней крыски ни у одного из своих друзей: в ситуации, когда ты в обычной жизни можешь запросто встретить и крыс и мышей, и они  реальные  вредители, а не мультяшные персонажи и у тебя с ними настоящая борьба — не  встает вопроса отловить кого-то и посадить в клетку  для собственного развлечения.  Суровые правила биологического отбора в наше время работали по полной. Берегли собственные  запасы провизии, без которых было трудно прожить зиму,  берегли домашний скот, который кормил,  береглись сами от  болезней, передающихся от грызунов. Несмотря на эту бесконечную борьбу, иногда кто-нибудь из вражеских контрагентов прорывался   в нашу реальность.                Помню, как я поймала ( о чем я только думала?) мышку,  которая металась в коридоре нашей музыкальной школе, не находя  выхода. Поймала прямо в ладони и, пожалев, выпустила на улицу (привет зеленым!…. или буддистам?).
        Помню, как выйдя умываться утром,  увидела  мышеловку   с мышкой. Мышка была сантиметров двадцать,  я , вся такая обрадованная, позвала маму посмотреть. Мамин визг  звучал долго, перекрываемый папиным спокойным голосом: «Ну , какая ж это мышка? Это целая крыска...» . Эти приключения юных натуралистов  закаляли нас. Делали ли черствее? Вряд ли. Скорее учили разумно оценивать действительность и определять место каждого   события/персонажа в сложных и запутанных жизненных обстоятельствах.
        Это было нормальное, обычное, советское детство. В той стране, которой нет уже, но  прошлое все равное не  изменить и не перечеркнуть. Как бы ни изменились наши запросы с тех пор, как бы ни выросли мы, чтобы мы ни думали сейчас о настоящем и прошлом — мы жили в той среде, были адаптированы к ней, и другого не знали. Наши радости нас радовали,  наши горести огорчали,  и каждый день приносил что-нибудь новенькое. 
        Ну. и да, лично я не беспокоилась о будущем, пока была ребенком.  Но это, возможно, просто потому, что была ребенком.