Теплоту душевную дарящая

 
Бывают люди, души которых как будто  и не касается время. Говоришь с ними и не замечаешь разницы в возрасте, словно это твой ровесник, так легко общаться. Именно такой человек Анна Антоновна Дементьева. Много лет назад работала она в типографии «Калининца» наборщицей. Нынешним молодым нашим читателям трудно представить, что процесс выпуска газеты был тогда гораздо более длительным и трудным. О компьютерах мы и не ведали. Набор вели на линотипах, которые выливали из свинца статьи по отдельной строчке.
Строчки эти по макету ответственного секретаря столбцами устанавливали и закрепляли, вручную набирали заголовки наборщицы. Одна из них – Анна Антоновна. Выполняла она свою работу всегда аккуратно и вдумчиво, не допуская огрехов.
 А было это совсем не просто, ведь между строчками требовалось установить пробелы тонкими металлическими пластинками, а заголовки отделить более толстыми.  Все эти пластинки (наборный материал) использовались многократно, из-за чего всегда были покрыты слоем типографской краски. Поэтому руки женщин, как их ни мыли, оставались со следами черноты.
 Анна Антоновна в короткие минуты отдыха охотно делилась с молодыми сотрудницами редакции и типографии своим богатым житейским опытом. Подбадривала, если у кого-то что-либо не ладилось, поддерживала, вселяла уверенность в лучшее.
Уже в последние годы, когда я больше стала писать материалы об истории населенных пунктов района, вышедшая на пенсию Антоновна охотно делилась со мной своими воспоминаниями о далеком военном детстве.
Мне нравится, что эта пожилая женщина, несмотря на годы, одолевающие болезни, житейские трудности, старается быть в курсе происходящего в мире, стране и, конечно же, на ее малой родине. Она живо откликается на многие газетные публикации. Например, позвонила мне после того, как были опубликованы статьи о трижды Герое Советского Союза Александре Ивановиче Покрышкине:
 - Обязательно прочитаю книгу Покрышкина, о которой вы написали. А ведь мне довелось видеть его. В 1943 году мне было 10 лет. Отлично помню эту весну. У нас в округе многие сады вырубили немцы – топили печки, но очень много цвело сирени.
 - А период оккупации вспоминается?
 - Конечно, разве такое забудешь!  С начала расскажу о более раннем событии. В 1940 году у нас было наводнение. Мы жили в центре станицы, на улице Почтовой, теперь это – улица имени Фадеева. За нынешним рынком была лощина (низина). Так вот она превратилась в настоящее озеро и по нему мы, дети,  плавали на корыте. Наша хата стояла чуть повыше, как остров. Сады в станице тогда вымокли, стояли черными.  Мама говорила, что это было знамением. Поняли все это, когда началась война. 
В станице, помню, первыми расположились румынские части. Они прибыли на лошадях-тяжеловозах. Стоянку оборудовали в парке. Это было в августе. А зима была холодной. Мама никуда не  разрешала мне ходить, чтобы не попалась на глаза оккупантам. Да и не в чем было: ни обуви, ни одежды теплой.
   Хата у нас была большой и у нас поселились немцы. Мы с сестрой ,     братом и мамой перешли из комнаты в  маленькую кладовую. Было    холодно. Немцы топили буржуйку. Нас не обижали. Забор, деревья – все   они пустили на дрова. Когда наши стали наступать, такие страшные были обстрелы. Все гремело и содрогалось. Мама молилась...
 В 1943 году пришла похоронка на отца. Он где-то под Сталинградом погиб. Где? Так и не удалось узнать. У мамы тогда инфаркт приключился. Целый год проболела. Дали ей вторую группу инвалидности. Но пособие не платили – выживай, как можешь.
-Анна Антоновна, давайте опять вернемся в весну 1943 года. Что вам запомнилось?
- Наши пришли, но школу не сразу открыли. С начала там был военный госпиталь. Помню, рядом со школой была большая воронка от бомбы. Мы детьми были такими пронырливыми, все нас интересовало. Эту воронку   «обследовали», в парк тоже бегали играть.                Часто собирались целой компанией: мал, мала меньше у столовой летчиков (здание было на том месте, где потом построили универмаг, где «Магнит» был). Кухарки сердобольные нас жалели и выносили по кусочку хлеба. Но это уже весной, когда стало тепло и можно было бегать босиком. До этого пришлось сидеть дома на печи.
Как-то весенним вечером у нас был большой пионерский сбор. Зажгли костер и пригласили военных летчиков. Сам Покрышкин рассказал нам, как они немца в небе бьют. Слушали мы его раскрыв рты и, конечно же, завидовали. Жалели, что еще малы и не можем воевать.
Сестра моя, Нина, старше меня на восемь лет, в то время была видной девушкой. Ей даже с Покрышкиным довелось повальсировать. На улице советской, в здании, где до войны была МТС, а в 70-е -80-е годы прошлого столетия – Дом пионеров, в 1943 году было общежитие летчиков. Там – то и устраивали танцы. Наверное, это делали для психологической разгрузки летчиков. Но об этом тогда никто не задумывался.
У нас на квартире жил Платонович Петрусенко. Был он в истребительной дивизии каким-то начальником, но не летал. Может был по хозяйственной части.
- А что же школьные занятия?
- Когда убрали из школы госпиталь, начались там занятия не сразу. В классах окна были без стекол,  камышитовыми матами завешены. Это еще после бомбежек не застеклили, не чем было. Мебели тоже не было. Сидели на полу. В классе вместе занимались ученики разных классов. Учебников и тетрадей не было. Писали кто на чем. Я – на старых книгах, что от сестры достались. Она успела до войны окончить девять классов. Как нам удалось сохранить учебники, я уже и не помню. Потом нам выдали «черные тетради» - грифельные дощечки. Мы на них писали мелом и стирали написанное. У кого были отцы или кто-то из мужчин в семье, им сделали небольшие столики и скамеечки. Остальные еще долго сидели прямо на полу.
Голодно больно было в войну. На фронт мою сестру не взяли, ведь ей приходилось ухаживать за больной мамой. А в 1944 году призвали в армию брата, семнадцатилетнего Алешу. Сестра получала на карточку для всей семьи 300 граммов хлеба. Но на хлеб он мало походил. В школе тем, у кого погибли отцы, давали по половнику кукурузной каши (без соли и масла). У моей подружки с фронта отец вернулся контуженным и им выдавали жмых (макуху).
Но нашей семье повезло – сумели уберечь корову. Когда у нас уже не было оккупантов-квартирантов, мы корову спрятали в хате. Кормили ее подгнившей соломой с крыши сарая. Как она на таком корме выжила, не знаю. Молоко стала давать весной, когда появилась трава. С друзьями мы пасли коров и сами ели всякую зелень. По пояс в речку заходили, вырывали корни рогоза. Какие  они были вкусные! Даже лепешки из них мамы  пекли.
Картошки ни у кого не было. Зерно, что сберегли люди от немцев, пришлось использовать для сева в колхозах.
- А когда жить стали лучше?
- Ой, не скоро. Уже после 1955 года. Налоги были, ко всему прочему, тяжелыми. У кого есть корова, сдавали государству по 300 литров молока и 40 килограммов мяса (приходилось резать теленка). Сдавали за кур 150 яиц, а за свинью – ее шкуру после убоя.
  Особенно запомнился голодный 1947 год. Он навсегда врезался в  память.  Тогда голодали, пожалуй, сильнее, чем в войну.  Стояла  жестокая засуха. Люди молились о дожде, хотя бы небольшом, но с неба всю весну и лето не упало ни капли живительной влаги. Станица стояла запыленная, какая – то серая, понурая, безрадостная. И люди ходили хмурые, будто тени. В огородах невозможно было что-либо вырастить, все засыхало.
  Мама работала в артели “Труд инвалидов”, в которой выращивали веничье, вязали веники. Эта работа была сезонной и мало прибыльной, но люди хотя бы копейки получали. В колхозе, вообще практически -  ничего. Что принесет человек за пазухой – то и будет семье на ужин. А много ли унесешь, холодея от страха, ведь за пару колосков пшеничных могли отдать под суд, отправить в тюрьму.
   Пенсию  мне (по потере кормильца) назначили лишь в 1950 году. Всего год, платили ее: до исполнения  восемнадцати лет. Выдавали 120 рублей, а баночка кукурузы тогда стоила 50 рублей: не шибко какое, но все же - подспорье. Но в голодном 1947 году и его не было.
Чтобы выжить, нам с мамой на время пришлось сменить место жительства. Старшая сестра  позвала в Славянскую, где работала бухгалтером, хорошо зарабатывала и даже получила неплохое по тем временам жилье. Сдали мы  свою хату квартирантам, собрали нехитрые пожитки и,  в августе 1947 года, отправились в путь.
Мама работала в колхозе “Сад – Гигант”. На трудодни там давали хлеб и фрукты. Прокормиться было легче. Но когда в конце года отменили карточки, голод заявил о себе во всю силу. Вскоре объявили и о денежной реформе. Это было настоящим шоком. Впрочем, у большинства не было сбережений, но люди боялись неизвестности: что последует за реформой?
Обменять в установленный срок все  свои богатства не успели.  Я стала нечаянным свидетелем человеческого отчаяния. В бессильной злобе люди топтали и рвали деньги, ставшие никчемными бумажками. Кто-то голосил, кто-то ругался.
 Нелегкая доля выпала Анне Антоновне, но она не сетует на судьбу, считает себя счастливой. В 1950 году она окончила семилетку. Занималась разведением тутового шелкопряда. Установленную норму значительно перевыполнила и получила от  Красноармейского отделения “Межрайшелк” не только премию, но и направление на учебу в Ставропольский край, в город Георгиевск. Училась отлично, приобрела специальность агротехника. Но когда вернулась в станицу, в райкоме комсомола, как грамотной, ей предложили идти работать в типографию. Оттуда ее направили в Майкоп,  на трехмесячные курсы и потом в типографии она проработала почти 10 лет до расформирования Калининского района.  Когда спустя годы, район вновь организовали, опять вернулась в типографию, теперь уже газета называлась "Калининец". 
Вот уже много лет, как Анна Антоновна на пенсии. Дети и внуки не забывают ее, не жалеют внимания. А она не хочет их обременять и, несмотря на возраст, старается даже во дворе и огороде управляться самостоятельно.
Завтра, в день освобождения Поповичевской от немецко-фашистских захватчиков Анне Антоновне исполнится 80 лет. Мы от всей души поздравляем ее с юбилеем. Желаем здоровья и благополучия. А еще. Благодарим за душевное тепло, которого она никогда не жалела для тех, кто рядом.