Курсанты. Курбатов Л. И. Часть-4

    Курсантская жизнь не предсказуема. Учись хоть на отлично, хоть на двойки, всё одно выпустят из училища. Армейские кадры в Советском Союзе тех лет были на вес золота. А вот дальше жизнь офицера после выпуска - тёмная ночь. Зачастую двоечники отправлялись служить в генштаб или в престижные войска. Ну как же  иначе? У Шапиро папа главный гинеколог Москвы, у Некрасова - заместитель министра сельского хозяйства, у Родионова - заведующий курсантской столовой (это много значило в послевоенные голодные годы). А если ты отличник, но без папиной лапы, обеспечен тебе Дальний Восток, Север, Камчатка, Фергана... Как говорилось, меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют.

    В мае 1948 года состоялся выпуск молодых лейтенантов авиации. Распределение я получил в родное училище, принял взвод и стал учить вновь набранных курсантов уму-разуму. Неожиданно мне повезло. Ещё в Чугуевском военном училище я был принят кандидатом в члены ВКПб, а в Московском училище стал коммунистом. После присвоения звания лейтенант, членов и кандидатов партии человек десять вызвал к себе генерал Васильневич, начальник училища, и сообщил, что мы - коммунисты отправляемся служить в зарубежные страны. Я получил назначение в Австрию.

   Месяц спустя я уже служил на аэродроме Асперн в двадцать втором районе Вены. До войны аэродром был столичным гражданским, а ныне стал Советским военным аэродромом, где базировалась бомбардировочная дивизия на самолётах ПЕ-2. Это пикирующий бомбардировщик, он был основным самолётом такого класса в ВВС. Дивизией во время войны командовал герой СССР генерал Полбин. Он погиб во время выполнения боевого задания в Кракове. Его крылатая фраза: "Лётчик ПЕ-2 это снайпер на поле боя". Он разработал точечный удар по цели пикетированием самолёта, а не разбрасыванием бомб по площади, что делалось ранее. Вот на таком самолёте я начал летать бортстрелком-радистом. Кабина моя находилась в хвосте самолёта, друзья пилоты и штурманы шутили:
  - Лёнька, будешь ты летать со свистом, да в самолете задом на перёд, - я не обижался, главное что летать.
    Жили мы на аэродроме в общежитии, но часто выезжали погулять по городу. Вена мне понравилась не меньше, чем Москва. В общей сложности прослужил я за границей пять лет: три в Австрии и два в Венгрии.

   В первый свой отпуск из Австрии в конце 1949 года решил поехать в Москву, побродить по знакомым местам, встретиться с друзьями. И ещё твёрдо решил жениться. Вспомнил знакомую толстушку и подумал, женюсь-ка на ней,а там как Бог даст. В Москву приехал настоящим богачём, 15 тыс рублей лежали в кармане за год службы. По тем временам деньги немалые. На два месяца отпуска хватит.

    Адрес девицы я помнил и отправился к ней на Метростроевскую, где она жила в доме барачного типа в коммунальной квартире. Соседка показала мне комнату в конце коридора и сказала, что дома никого нет, но дверь не заперта, можете её подождать. Вошёл, вынул и положил на стол австрийские дары: шоколад, коньяк и  закуски. Оглядывая комнату, заметил над кроватью портрет какого-то усача. Подумал, наверно дурёха портреты артистов развешивает. Жду. Вдруг заходит таже соседка и говорит:
  - Молодой человек, я Вас впервые вижу, но может Вам лучше в роддом поехать, там ваша знакомая сегодня рожает, - видит мой потрясенный вид и добавляет с улыбочкой, - она уж год, как замужем за капитаном, он какой-то замполит.
    Схватил я со стола бутылки, шоколад и прочь, прочь от туда.  Иду по улице и не пойму,- толи плачу, толи смеюсь. А судьба то моя оказалась совсем рядом.

    Вышел я на станции метро Дзержинская совершенно случайно. Ехал к другу по училищу Вите Комарову, он остался служить в Москве. Я надеялся что его отец, заслуженный лётчик СССР, даст мне рекомендации в отряд испытателей. Но мечте об испытании новой техники не суждено было сбыться.

    Выйдя из метро, оказался на знакомой площади, и меня осенило -  да вот же тот угловой  дом №1/19 по улице Дзержинского, а вот те два окна, из которых я видел Берию, когда он входил в дом №2. Зашёл  я в подъезд, бегом не третий этаж, в надежде увидеть Тольку. Я знал, что он служит в Абхазии на аэродроме в Гудауте, но вдруг тоже в отпуске и дома. Постучал, дверь открыл подполковник Владимиров, сразу узнал, обрадовался, обнял:
  - Заходи-заходи, лейтенант, рады тебя видеть!
    Вхожу из маленького коридорчика в комнату и... ахаю! Стоит перед большим зеркалом девица-краса. Волосы - длинные, пышные, глаза большие васильковые и ироничная улыбка. Это же Лиля, но вся какая-то не такая. Обернулась от зеркала ко мне, улыбнулась уже загадочно и проговорила:
  - Боже, прямо влюбиться можно!
    Не рисуясь, скажу, что восклицание её было правдивым. Явился настоящий щёголь в добротной офицерской шинели с золотыми погонами, и, как сейчас помню, среди курсантов я числился красавцем. Попробуй же, Лилечка, не влюбись! Недолго думая,молча открыл чемоданчик и выставил на стол коньяк ВК, водку, шоколад, закуски и многое другое, что было предназначено для предложения руки и сердца комсомолочке. Как же я благодарен судьбе уже через пол века, что этого не случилось. Не надо горячиться, принимая решение жениться. На всякое хотение, есть своё терпение.

    Дальше пошло, поехало. Денег у меня холостяка хватало, в Австрии платили шиллинги, а в Союзе копились рубли. После совместного обеда, Владимировы предложили на несколько дней остановиться у них. Поблагодарив, галантно предлагаю красивой девушке пройтись туда, пройтись сюда. Откуда мне было знать, что воспитывалась она на классической музыке. Ария из оперы Травиата, которая звучала по радио, привела её в восторг. Куда деваться, пытался соответствовать,  вечер в Большом, вечер в Станиславского, вечер в Театре Оперетты... Я то больше в буфетах просиживал, но всё одно приобщался к высокой культуре. Ухаживал за Лилей с купеческой удалью, брал такси и просил шофёра катать нас по кругу: Кузнецкий мост - улица Жданова - Пушечная - Дзержинского и по новой. А сам как мог пел, нет, орал песни Лещенко, пластинки которого купил в Австрии и привёз тайно(Лещенко в то время был под запретом )
  - "Ах эти чёрные глаза, меня пленили. Их позабыть нигде нельзя... Ах эти чёрные глаза, кто вас полюбит, тот потеряет навсегда и сердце и покой."
    Лиля сидела молча и воспринимала моё пение, как восторг дурака, нашедшего своё счастье.

    Неожиданно пришло озарение. что денежки тают, а надо ещё к родителям в Мичуринск съездить. Там ведь ждут сыночка и не одного, с подарками. Подарки конечно были припасены. Прощался с Владимировыми с сожалением, но твёрдо обещал вернуться в этот гостеприимный дом.
Мичуринск, родные, друзья, знакомые встретили меня чуть не героем Севастопольской битвы 1854 года. Деньжата ещё водились, побыв с отцом и матерью, я поехал в Тамбов в своё училище, повидаться с однокашниками. Были дружеские объятия с теми, кто остался в училище командирами взводов, это Паша Паренов, да Слёзкин. После ресторанных застолий, я, как человек с открытой душой, везу друзей в Мичуринск и там снова гусарская удаль...

    А сердце тем временем щемит и щемит, словно потерял колечко с бриллиантом и  не пойму в чём дело. Девчонки вокруг нас крутились, мне скромно признавались в любви, а мне хотелось чего-то большего, настоящего.Через пару недель не выдержал, оставил родной дом и уехал в Москву, отпуск то 45 суток. Бегу от метро, как бешеный, лишь бы застать дома, а у самого появляется мыслишка,вот приду , а там хахаль.. Не может быть, чтобы у такой красивой дивчины не было ухажёра. Как на крыльях, влетаю на третий этаж, бегу по коридору, открываю без стука дверь и вижу накрытый стол, сидят фронтовые друзья отца Лили, радостно подогретые винными парами, раскрывают мне объятья...  Я же с ходу:
  - А где Лиля?
  - Да там она, в тёмной комнате,- ответил отец небрежно. В квартире было две комнаты,одна большая, а вторая маленькая, в семье её называли тёмной.
Захожу я в эту комнату и вижу чудо. Опять эти огромные глаза, нежная наивная улыбка и какое-то необъяснимое чувство прижать ее к себе. И я поплыл... Нет-нет, не в переносном, а в прямом смысле, буквально начал терять сознание. Но неожиданно для себя заметил в её взгляде такое же состояние. Мы обнялись и я поцеловал её. Благо компания отца нас не видела, помогли занавески на дверях в так называемую темную комнату.

    До конца отпуска оставалось совсем немного. Заканчивался февраль 1950 года. Уехать просто так я не мог. Три дня решили мою судьбу: 21 февраля - день скромной свадьбы, 22 февраля - день рождения уже моей жены Лилии, а 23 февраля день Советской Армии. Всё это имело для нас прямой смысл. Быть свидетелями на нашей свадьбе никого из соседей не просили, просто ждали отца Лили, правда волновались, что его долго нет со службы. Он и был нашим свидетем в Дзержинском бюро ЗАГС города Москвы. Когда мы сидели за столом регистрации, я всё время пытался наступить своей ногой на ногу будущей жены. Есть такая примета,- кто наступит первым, тот и будет главой семейства. Помню, наступил я.
Дальше всё было просто и скромно. Отец, мать, брат Анатолий с подружкой, он тоже был в отпуске, сестричка Лили Людочка, да молодёжь из соседних квартир. Танцевали, шутили, смеялись, разбили тарелку на счастье, и я, как сумасшедший, подбирал крупные осколки, шустрил.

    Как прошла первая брачная ночь, плохо помню, просто плыл от счастья. Утром слышу, как тёща принимает поздравления от соседей. Вот так семья Владимировых стала мне родной. Стал родным и дом на углу улиц Пушечной и Дзержинского. Теперь этот дом в самом центре Москвы, в пяти минутах ходьбы от Красной Площади разрушен и снесён. Хорошо хоть сохранили маленькую церквушку чуть ниже по Пушечной, недалеко от ЦДРИ. Сейчас на месте исторического дома, который мог бы простоять ещё лет сто, высится новое здание ФСБ.

    Прошло с тех событий более полувека, а память тревожит и днём и ночью.
Сколько я видел рассветов? Конечно много, но в памяти остались не более трёх-четырёх. И не потому что были единственными. Туманные, с мелким, как паутина дождём, или с тоскливым завыванием пурги, бросающей в лицо пригоршни снега, или тёплое летнее утро, когда дрожит, сопротивляясь, ночная тень, она бы задержалась ещё чуть-чуть, но гонимая словно пыль упругой струёй поливальной машины, исчезает с мостовых города. Неизбежные эти рассветы прошли мимо, как проходят люди в большом городе, мимо и безвозвратно.
Постоянные дневные заботы порой отвлекают память от чего-то важного и единственного. И рассветы и люди были и будут завтра, думаю я, но оглядываясь  назад на полвека, понимаю, и люди и рассветы - неповторимы.