Лошадь. Продолжение Таньки

Колька скорее не шёл, а бежал по весеннему Санчурску: по серым дощатым тротуарам, по уже начавшей пробиваться траве, по недосохшим от недавно стаявших снегов ручьям и лужам, глине, продавленной колёсами и подошвами с самым разным рисунком. Да, он почти летел навстречу принципиально новому этапу своей двадцатитрёхлетней жизни: он спешил стать отцом. Нет, в принципе, конечно, ничего необычного. Но: во-первых, он, понимая то, что рано или поздно это случится, понятия не имел, как это будет именно с ним; во-вторых, уж точно не знал, что это будет сегодня. Ведь ещё утром, когда он, как всегда, пошёл на работу, выпив солидную кружку чёрного чая с сахаром и затянувшись на улице папиросой из пачки с надписью «Беломорканал», даже намёка на что-либо необычное от Таньки не поступало. Даже намёка! И вот – на тебе: бросайте, Николай, всё и дуйте за телегой и лошадью. В общем, с учётом неизбежно свершившегося эффекта неожиданности и ярко выраженного холерического темперамента, всему тому, что произошло дальше, удивляться не стоит.
А дальше произошла встреча Кольки с хозяином лошади и телеги, а также и с самой лошадью тёмной каурой масти и весьма смиренного нрава ввиду её почтенного возраста.
– Предупредили меня уже, только что. Дело важное. Вон там у меня в сарае и лошадь, Машку, найдёшь, и сбрую. Телега – тоже вон, за домом. Вишь? Запрягай, а я пока пойду рогожки какой-нибудь в телегу поищу кинуть, а то, не дай Бог, застудишь мать-то, пока везёшь. Май-то – не шибко тёплый у нас, – старичок, хозяин, махнул рукой и скрылся в своей избе.
Колька глянул на Машку и сразу понял, что лошадь смирная. Но когда он увидел висевшие на стене сарая лошадиные принадлежности, понял, что без позора, пожалуй, не обойтись: поводья с уздой – ладно, когда-то давно, в далёком домашнем детстве, видел он, как знакомый пастух примерно всё это делал. Ну, чтобы ехать, на лошади то есть. А вот как седло, хомут и всё прочее? А время летит, а телега стоит, а ехать бы уж пора!
В общем, пока старик из дома назад пришёл, с каким-то полушубком в руках, Колька, изрядно намучив и себя, и бедную Машку, торжественно (получилось!) вёл что называется «под уздцы» эту Машку к телеге. И вот тут – самое место для смеха тем, кому глубоко плевать на описанное выше эмоциональное состояние молодого инженера-механика, уважаемого специалиста с высшим образованием и, помимо прочего, перспективного кандидата в члены партии.
– Батюшки… – произнёс дед, всплеснув руками, так что и «рогожка» из них упала прямо на пробивавшуюся к солнцу нежную травку.
– Боже ж мой… Да Вы, Николай, что ж такое наворотили-то? Как лошадь телегу-то повезёт? Вы ж тут всё шиворот-навыворот нацепили. Телегу теперь придётся на позади, а перед лошадью ставить! Охо-хо… Ха-ха-ха! Ха-ха! Ой, не могу: осьмой десяток живу, а чуда такого до Вас не видел. Это ж не паровоз Вам – телегу – перед собой толкать! Ну, Вы… Охо-хо, ха-ха-ха!
Колькино торжество от такой оценки его трудов как ветром сдуло. Он хоть и улыбался, извинительно так, но аж пот выступил на лбу его тогда, что и запомнилось до самых последних дней. Ни до, ни после такого откровенного осмеяния не было и не будет в его, заранее скажем, долгой жизни.
Красный, как рак, Колька молча передал Машку её хозяину, а сам встал поодаль, придирчиво глядя со стороны за быстрыми и совершенно непринуждёнными движениями седого, как лунь, дедка, перезапрягавшего Машку.
– Править-то хоть сумеешь? – успокоившись с интересом поинтересовался старик.
– Угу, – машинально выдохнул Колька и, сев на край телеги, легонько потянул вожжи.
– Ну, трогай, – старик отодвинул створку внешних ворот пошире и отступил в сторонку.
(продолжение следует)