Дозреть до Пушкина

«Оно решительно ещё не дозрело до Пушкина, - писал в начале прошлого века В.В.Розанов о Министерстве народного просвещения. – Держась метода «всезнайства», оно пичкает учеников всех разрядов своими «образцами из всего понемножку», образцами из «Домостроя», образцами из Карамзина, «да не забыть бы хоть двух басен И.И.Дмитриева как предшественника Крылова»: и когда ученики дотаскиваются до Пушкина, то они до того бывают истомлены «предшествующим курсом», а вместе получили такое основательное отвращение к «попам Сильвестрам и Юрию Крижаничу» (всё область науки, а не педагогики), что присоединив мысленно Пушкина «тоже к Крижаничу», ограничиваются и из него «требуемыми образцами»…»
В нынешних школьных программах по литературе нет Крижанича и «Домостроя», но отроков по-прежнему пичкают «образцами из всего понемножку». В памяти у «всезнаек» оседает определённый объём информации «из области литературы», некоторые даже слышали, что Пушкин – это «наше всё», но спроси у них: действительно «всё»? действительно «наше»? – и внятного ответа ни от кого не услышишь. «Наше всё» - для них это «типа лозунг», а «типа лозунги» не требуют расшифровки: их либо, не вдумываясь, принимаешь, либо, протестуя, не принимаешь.   
Между тем в личности Пушкина действительно воплотились те качества, которые являются определяющими для русского самосознания. «…Видеть по-русски значит видеть сердцем», - так обобщал их философ И.Ильин. Европеец привык сводить истину к отвлечённостям – силлогизму и формуле, для русского истина – это икона, сердцем поверенный цельно-личностный образ. Истиной может быть только то, что прекрасно, а следовательно и постигается истина через лицезрение красоты. Только любящий взгляд способен на это, поэтому истина для русского человека неотделима от «я люблю». В отвлечённой истине, которая ради «объективности» должна быть очищена от всякого чувства, русскому может быть явлена лишь её имитация. Тем не менее, в русской школе обучение ориентировано на отвлечённо-научный стиль: нашим детям внушается с первого класса его безусловный приоритет перед стилем художественным – единственным, способным будить в душе ребёнка любовь и являть цельнообразную истину-красоту.
Любовь иррациональна, а значит иррациональна и совесть. Совесть – это сознание, не очищенное от любви. Именно рационализация всех сторон жизни завела Запад в духовный тупик бессовестности.
В давние времена, когда ещё не было атеистов, всякое поползновение к подмене цельного образа православной истины-красоты латинской безличностной отвлечённостью считалось у нас опаснейшей ересью. Теперь это слово непопулярно. Мы перестали отличать еретиков от нееретиков. Но наша особость, обусловленная православными корнями русской культуры, всё ещё сохраняется. Можно называть это инерцией, но суть от этого не меняется: мы по-прежнему на глубине не склонны отделять истину от красоты, разъединять совесть и сознание, познание и поэзию. Это подтверждает сам русский язык: в нём научный стиль за три столетия внешне престижного бытования так и не стал органичным. Латинизмы и другие слова, заимствованные из европейских языков специально для этого стиля, по-прежнему отторгаются стилем художественным; за исключением тех случаев, когда в русском языке нет парных славянских синонимов, их не принимают и официально-деловой и публицистический стили; нарочитое использование латинизмов в повседневном разговорном общении маркирует говорящего как недостаточно культурного человека: над любителями «умных иностранных словечек» потешаются юмористы-сатирики. Существует некая незримая перегородка между научным стилем и общеупотребительными стилистическими пластами русского языка. «Социальный» - «общественный», «транспарентный» – «прозрачный», «апробировать» - «одобрять», «реализация» - «осуществление» - подобных синонимичных пар нет в языках европейских. Всякий язык противится парной синонимии как избыточному явлению. Однако же в языке русском она существует в огромных размерах. Ради чего мы терпим сотни избыточных слов? Почему парные синонимы не отмирают? Это происходит единственно потому, что язык не допускает латинизмы и прочие европеизмы в область своей общеупотребительной лексики. Наш язык не позволяет этим словам облечься в русский кафтан, он требует, чтобы они всегда были при немецком костюме и галстуке, оставались для нас мигрантами-иностранцами. Вне узкой сферы своего применения латинизмы воспринимаются культурными носителями русского языка как слишком холодные и потому маргинальные.
Если стиль неорганичен, то это значит, что он выражает неорганичные смыслы. Наша школа, делая упор на освоении научного стиля, по сути, навязывает детям неорганичность под видом эталонной формы познания. Неудивительно, что с изуродованным «а-ля европеец» сознанием они оказываются неспособными постигнуть величие самобытно  русского гения Пушкина.
Заслуга Пушкина перед русской культурой состоит в том, что он после столетия жёсткой и жестокой вестернизации, когда, казалось многим, традиционной России сломан хребет, воскресил в русских людях интуицию нераздельности истины и любви-красоты. Потому-то он – «наше всё»: не просто поэт, а пророк и целитель, посвящённый в высшую мудрость относительно нашего исторического предназначения и Небом явленный нам во спасение. В приобщении наших детей к пушкинской мудрости, без преувеличения, залог выживания Русской цивилизации. Розанов полагал: творчество Пушкина вообще должно стать отдельным школьным предметом. У нас же на Пушкина в старших классах выделяется всего 8 часов, да ещё 18 – в 9 классе.
Но проблема не только в том, что на Пушкина и других русских классиков отводится слишком мало учебного времени. Ущербен, противоестествен для русской ментальности сам теоретический, «объективно-научный», подход к преподаванию литературы. Написание школьных учебников и пособий по литературе должно быть уделом тех, кто сам обладает художественным дарованием. Учителю литературы следует отказаться от позы высоколобого теоретика, он должен принять на себя тот упрёк, которым Аглая у Достоевского уличает князя Льва Мышкина: «У вас нежности нет: одна правда, стало быть – несправедливо».
Желание совершенствоваться духовно может возникнуть у отрока только в свободном, опирающемся на его личный опыт диалоге с писателем; учитель и автор учебника должны быть лишь посредниками в установлении этого диалога. Ученика на уроках литературы нужно избавить от свинцовой тяжести объективно-научного теоретизирования. Критериями успешности изучения курса литературы должны выступать степень развития его творческой интуиции, искренность и глубина чувств, оригинальность мысли – всё то, что и определяет достоинства творческой личности.
Подражательство – удел слабых, сильные народы не копируют слепо, бездумно, а творчески преображают опыт других народов. К сожалению, в нашей элите преобладают безвдохновенные, унылые исповедники карго-культа. Плачевное состояние нашей школы – следствие их бездарных экспериментов. Мы ныне напоминаем евангельского расслабленного. Серьёзное, жертвенное отношение к истине подменяется не требующей никакого труда над собой сентиментальностью. В отличие от глубокого сердечного чувства, поверхностная сентиментальность не сопротивляется облечению истины в ризы «объективной научности». Уклонение в «объективно-научное» прожектёрство усугубляет в русских людях комплекс вторичности, вызывая презрение и порождая фобии по отношению к собственному народу. «Дозреть до Пушкина», по Розанову, - значит преодолеть в себе этот ущербный паразитический нигилизм.
Путь Пушкина – это путь стяжания евангельского дара любви. Любовь – именно дар, её нельзя «заклясть» теоретическими рассуждениями, она даруется Господом тем, кто беззаветно следует вечным заповедям Его. Стремящиеся уподобиться Богу-Любви, не верят в честную объективность без участия совести. Такому совестливому отношению к истине и должна учить наша школа. Не холодный рационалистический ум потребителя плодов научно-технического прогресса, а совесть должна быть самой высокой ценностью для русского человека. Это тот столп, на котором держится традиционная русская идентичность. Дорожить ею мог бы научить наших детей Александр Сергеевич Пушкин. Если бы это было нужно нашей элите.