Патриций

Где родился — там и пригодился. С этим трудно спорить, но ещё труднее — смириться. Мне кажется, я должен был появиться на свет в Риме. И непременно патрицием.

Я вижу это так отчётливо, словно это не мечта, а воспоминание: мраморные скамьи театра, где я слежу за каждым жестом гистрионов, замирая от восхищения их игрой. Потом — неторопливый путь в термы, где тело растворяется в горячем паре, а мысли текут лениво и плавно. А вечером — общество философов. Мы спорим до хрипоты, мешая цитаты из Лукреция с терпким ароматом цекубумского, и в этих беседах время теряет власть надо мной.

Была бы в той жизни и тёмная сторона — та, что делает её такой полнокровной. Азартные игры, когда пальцы сами тянутся к костям, а кровь стучит в висках в такт падающим ставкам. И конечно, амфитеатр: рёв зверей, сверкание гладиаторских мечей, и тот особый, сладкий ужас, который пробегает по толпе перед первой кровью.

Историки, впрочем, напоминают, что и в раю есть свои змеи. Отношение к азартным играм — тот самый случай двойных стандартов, без которого римская элита была бы не элитой, а сборищем святош. Среди надменных аристократов завзятых игроков хватало с избытком. Светоний, этот главный римский сплетник, донёс до нас пикантные подробности: император Клавдий был настолько одержим игрой в кости, что даже написал о ней книгу и велел сделать в своей карете мягкий ход, чтобы не прерывать партию в дороге. А божественный Август? Тоже любил рискнуть. Но, будучи человеком щедрым (или расчётливым?), перед началом игры раздавал друзьям крупные суммы — чтобы тем было чем ставить. Впрочем, Светоний и тут не удержался от укола: мол, император просто не желал себе ни в чём отказывать, и сравнил это пристрастие с другим августовым хобби, куда менее пристойным.

И всё же не только мужчины коротали вечера за настольными баталиями. Плиний упоминает некую Уммидию Квадратиллу — старуху, которая тоже искала в игре отдохновения от прожитых лет. Играла ли она на деньги? Плиний деликатно умалчивает. Но Ювенал, этот вечный обличитель, безжалостно вскрывает главный римский порок — лицемерие. Когда те же самые забавы позволяли себе люди из низов, элита тотчас разражалась гневными тирадами о падении нравов.

Вот она, подлинная римская гармония: между страстью и ханжеством, между жаждой жизни и боязнью осуждения. И если я должен был родиться где-то ещё — только здесь, где даже порок возведён в искусство, а искусство дышит пороком.