Сашка. Продолжение Таньки

Танька, держась левой рукой за край телеги, а правой за довольно большой живот, смотрела на проплывавшие мимо деревья с первыми несмелыми листьями, наглые воробьиные драки едва не под копытами неспешно бредущей лошади, хвост этой лошади и, боковым зрением, на спину Кольки, везшего её в местный роддом. Солнце всё больше и больше припекало, пахло весной и лошадью.
Нет, не то чтобы Таньке было плохо или хорошо. Всё было в норме. Просто всё то, что в первый раз, как бы это сказать, уже само собой настораживает: а так, на всякий случай. Именно потому она и держалась за свой живот, а Кольке велела ехать тихонько, чтобы не растрясти.
Колька, как только прибыл домой с телегой, бурей влетел и сразу напустился на Таньку:
– Ты не могла мне утром сказать, что рожать пора? Мне вот пришлось всё бросить, начальство всё на рога поставил, телегу вон выпросил кое-как – и всё бегом!
– Так ведь оно не спрашивает, Коль! Сама не знала!
– Не знала она… Давай уже одевайся – и вперёд. А то мало ли что, сама знаешь.
Хозяйка помогла Таньке одеться и осторожно, под локоть, вывела её на посадку. У самой телеги выяснилось, что и взобраться-то на неё ей, Таньке, весьма непросто. Пришлось старушке почти бегом воротиться в дом и через какое-то время принести небольшую лавчонку. Ступив на неё, Танька, как по трапу, смогла наконец сесть на тулуп, заботливо постеленный для неё в телеге.
– Смотри-ка ты, и впрямь пригодилась лавочка-то, – как бы сама себе пробурчала ба-булька. – А ведь хотела выкинуть, когда корову-то продала в позатом году. Потом что мне подсказало, не стоит этого делать, оставила вот. Ну, с Богом!
Хозяйка по-старому покрестила Таньку, особо – Танькин живот, и Колька, недовольно хмыкнув на это, взялся ехать.
Вскоре Таньку окружили совсем другие, незнакомые, люди в белых халатах и увели куда-то по длинному коридору. Кольку дальше этого коридора и не пустили: сказали, он своё дело сделал – пусть ждёт. Да, адрес и телефон спросили: для новостей. А скорых или нет – как уж выйдет.
Оставшись один, Колька машинально вышел на улицу – и только тут глубоко вздох-нул и наконец затянулся давно просившейся «беломориной».
– Уффф, мать их, баб этих… Всё у них по-чудному. Да… Вот бы сын, а! Я уж и имя подобрал: Сашка. В честь Александра Василича Суворова, ну, или Александра Филиппыча Македонского. Имя, говорят, на судьбе отразиться может, а эти люди – лица известные, не чета прочим.
Колька представил Сашку: как он с ним на руках пойдёт домой, потом в школу, а по-том тот, Александр Николаич, станет каким-нибудь известным всем человеком. И все его будут знать и спрашивать: а как бы это с ним встретиться? А Колька позвонит – и пригласит сам своего Сашку к себе. И сядут они за стол да и дерябнут стопку-другую: за встречу меж дел своих, да по-простому, семейному. Эх…
Но тут «беломорина» кончилась, Колька стоптал её своим кирзовым сапогом и сел в телегу: возвращать её сегодня же обещал. А время-то всё летит. А ведь ещё на работе ждут!
К 19.30, справив всё, что он должен, Колька вернулся и, не отужинав, завалился спать. День был не как все, устал он сильно и уснул сразу и крепко. И хорошо, что так: в противном случае проспал бы утром – как пить дать: будильник по вечерам всегда кто? Танька на завод ставила! А ныне – кто? Вот…
Чайник поставил на сей раз тоже сам, чайку хлебнул утром – и к делам, а там – его уже ждут и поздравления шлют:
– Входи-входи, герой: пацан у тебя, с утра сторожам звонили, просили передать, как придёшь. Пацан!
Колька, узнав про то, виду не подал, что тоже очень доволен таким исходом, взялся было за стол садиться, с бумагами вчерашними повозиться, но тут начальник вошёл и по такому случаю велел ему заявление написать на день отгула.
– Всё равно от Вас, Николай, сегодня, думаю, особого эффекта не будет, – сопроводил он своё решение благодушным тоном. Ступайте к жене и повидайте своего… Как звать-то? Сашкой? Ну, вот, своего Сашку и повидаете. А завтра уж – на работу. Даром, что не горит пока (но нагнать надо).
Хотел Колька возразить, что он и сейчас готов и что ни в коем случае не отразится на нём его пополнение, но начальник тут же куда-то вышел и дверь за собой закрыл, а секретарь уже совала в руки бумагу и ручку для заявления. Так что, собственно, и деваться уж было некуда. Ну, а у Кольки образовался тогда его внеочередной выходной. Хотя в субботу и так обычно был нерабочий день, но именно в эту субботу нужно было кое-кому всё же быть на рабочем месте, как исключение. Поэтому и внеочередной – вполне себе справедливое наименование в данном случае.
(продолжение следует)