Морошка глава 14

            - А ты мне сразу, Сеня, понравился! – призналась как-то мужу счастливая Капа.
            - Да ну! – удивился тот. – Где ж это сразу то?
            - Вот те и ну! – свернула разговор жена. – Ещё в поликлинике!
            И то, правда.  Прочно сбитый крепыш привлёк её внимание тем, что был он всегда аккуратен, трезв и не бегал вслед глазами за проходящими мимо бабьими юбками.  Сидел себе молча в коридоре спокойно на стуле, обходя медкомиссию при устройстве на работу, и терпеливо дожидался своей очереди, на приёме в каждый кабинет.  Широкую грудь ещё вчерашнего моряка под рубашкой скромно, не выпирая на показ, прикрывала полосатая из летней формы матросская тельняшка, а в своих могутных руках он то и дело будто робкий подросток, который стесняется и волнуется в непонятных ситуациях, постоянно мял свою почему-то ни в чём совершенно неповинную бескозырку. 
            Этот щёгольский матросский головной убор и был, видимо, для него в эти нудные минуты своего ожидания предметом, которому он доверял все свои переживания, как это часто делают многие мужчины в поликлинике, жамкая свои фуражки.  Вот и он мял молча и усердно, этот бравый моряк свою перед встречей с врачами головную нахлобучку, хотя причин для волнений у этого богатыря быть не должно, кажется, вовсе.   
            Бегая с врачебными поручениями по заполненному людьми коридору шустрая, как ртуть пуговка обратила внимание, на симпатичного парня в матросской одежде, когда он с документами вошёл в кабинет хирурга, где она восседала помощницей у врача, и разделся по его просьбе по пояс.  Её поразили широкие, бугристые покатые плечи, рельефная грудь и сильные мышцы рук. 
            У этого выше среднего роста, робкого претендента на работу она живо рассмотрела главные достоинства в его фигуре: упругий живот с ярко выраженным прессом, каменные ягодицы и крепкие ноги.  Нижняя часть тела, буквально, выпирала сквозь его широченный клёш, выгодно подчеркивая его спортивную от природы данную конституцию и отличную натренированность атлетического телосложения.  Вот поэтому спокойный, как мумия сей неторопливый в словах и движениях бычок помощнице в кабинете хирурга приглянулся с порога сразу.
            - Но почему он тогда всегда такой с виду спокойный и уравновешенный, а теребит постоянно в своих ручищах бедную бескозырку? – задавалась вопросом пытливая натура, бегая туда-сюда по коридору своего медучреждения. – Волнуется что ли, этот дурашка? – рассуждала она на бегу. – Или врачей боится?  Встречаются же такие мужчины!.. – ломала голову девушка. – Внешне сам из себя богатырь-богатырём, а на поверку, завидит шприц и тут же превращается в боязливого ребёнка! – неуверенно как-то прикидывала деловая и расторопная цыпа у себя в уме. – Но такие вот, как этот, вроде бы, никогда и не сдаются! – сразу как-то поняла бедовая конопушка, трудолюбивая пчёлка старательница.   
            Ну откуда ей было, этой девчонке знать, что не любил он, Сёмка Раскатов с самого раннего детства шастать по больницам, вот и мял он свою ни в чём неповинную с лентами подружку, успокаивая нервы.  И когда Юрий Петрович Гущин под конец осмотра спросил у флотского претендента на заводскую вакансию, болел ли тот когда-нибудь какой либо в детстве болезнью, морячок на полном серьёзе ответил ему.
            - Болел!
            - Чем, если не секрет? – продолжал, не глядя, записывать что-то в карточку своего пациента занятый делом врач.   
            - Чернухой! – прозвучал необычный для медицинского уха ответ.
            - Что-то я такой болезни не знаю! – удивился добродушно худосочный эскулап.
            - А это, когда переешь черёмухи с голодухи летом!
            - То есть?.. – не поняла простая интеллигентная душа.
            - Набьёшь пустую утробу ягодой – и беда!
            - Что за беда?
            - Оскомина рот вяжет, челюсти свести не даёт.  Язык чёрный да деревянный.  Вот и ходишь, – не зная, как сказать, внезапно запнулся рассказчик. 
            - С открытым ртом? – попытался подсказать в делах лесных неопытный человек в белом халате.
            - Ну да! – неохотно признался любитель в детстве лесного лакомства.
            - Касторки у вас в аптеке не было? – понял причину болезни врач.
            - Не было! – более чем серьёзно сообщил ему его пациент.
            - Да!  Странноватая у вас была болезнь, молодой человек! – не стал
скрывать своей улыбки хозяин кабинета.
            - Скорее жуткая! – развёл руками бывший чернушник.
            Капитолинка же, сидя против шефа за соседним столом, опустила голову, чтобы не выдать себя, и беззвучно заливалась смехом.  Стоило ей только представить, как этот гром парняга мальчишкой ходит с чёрным от черёмуховых ягод открытым ртом, и её начинал с новой силой душить гомерический хохот, добавляя к нему ещё и комическую картинку со вздувшимся животом от многодневного запора.  Но она с огромным усилием воли упорно
сдерживалась, прогоняла прочь от себя это провокационное видение.
            - А я то думал, что черёмуху есть – это сладкая лесная радость! – подытожил свой приём не уральского происхождения главный врач больницы и поликлиники.
            - Да какая уж там радость! – скривился бывший матрос, вспомнив малолетство.
            - А вот у меня в Ленинграде в детстве черёмухи не было никогда!  Её вкус я узнал, как ни странно, лишь во время войны, когда наш госпиталь останавливался иногда в лесу и тогда мы, свободный от операций медперсонал могли позволить себе кое-какие там для раненых подсобрать витамины, которых, конечно же, у нас не хватало! – простодушно как мальчишка открыто признался не врач, а человек. – Что касается вас! – воззрился вдруг на Сеньку мужчина в белом халате. – То почему-то кажется мне, что вы, дорогой мой, не всё тут честно мне говорите!  Я прав? – улыбнулся он, глядя на мускулистого крепыша.
            А тот смущённо посмотрел на маленькую сестричку в белом колпаке и подумал, не сказав ничего:
            - Если бы не этот курносый Буратино в белом халате, я бы тебе, доктор, рассказал о том, что это за болезнь такая наша уральская чернуха! – и сам себе признался молча. – Так в народе называлась у нас сезонная подростковая хворь.  После черёмухи то по три дня, да и побольше порой в уборную сходить невозможно, а ешь то и пьёшь, хоть и плохонько, но каждый день.  Вот в чём беда то! – продолжил, сопя себе под нос, рассуждать уральский у хирурга на приёме акустик. – Переполненное каменное брюхо, давит из нутри – моченьки нет терпеть, просится всё из раздутых кишок содержимое наружу, гонит черёмушного то обжору на толчок, а там от натуги глаза на лоб из орбит вылезают, а только проку нет всё равно!  И лишь на четвёртый, а то и пятый день, наконец, опростаешься, опившись воды с рассолом от квашеной капусты с постным маслом вдобавок.  Голова от облегчения кругом идёт, будто пьяный гусак выползаешь из туалета, идёшь, переваливаешься с ноги на ногу, зарекаясь никогда не есть эту чёртову ягоду, и вслух добавил. – Нет!  Извините, но сказать мне вам больше нечего! 
            - Почему?
            - Не уж то, доктор, не понятно? – зарделся бравый старшина.
            - Вот теперь мне ясно, что такое эта ваша чернуха! – подыграл, якобы не понявший, раньше причину названной болезни, бывший ленинградец.  Много чего повидал на своём веку фронтовой кромсала солдатских тел, но вот такого не приходилось, чтобы обычный в жизни запор назывался чернухой. – И больше ничем другим не болели? – уточнил он.
            - Нет, доктор.  Не болел!
            - Даже простудой? – усомнился недоверчиво худосочный очкарик.
            - Так простывать то было некогда и негде! – последовал ответ.
            - Странно! – прозвучало лёгкое удивление.
            - Есть нечего было! – пояснил странный посетитель. – Война была!
            - Я не об этом? – отмахнулся товарищ Гущин.
            - А о чём?
            - О болезни!
            - О какой болезни?
            - От переохлаждения, например, зимой!
            - Зимой я в избе сидел голозадый на тёплой печке!  Там простыть надо умудриться! – шало всхохотнул морячок. – Разве что от печной простуды понос одолеет! – спохватился стыдливо вдруг, спустив тормоза, рассказчик.
            - Я понял вас Семён Аркадьевич! – поднял руку практикующий хирург. – И всё же?
            - Одеть у меня, как и у всех тогда, у военной поры ребятни, что во время войны, да и после неё, особо то нечего и было! – слегка возмутился бывший пострел кровавого того лихолетья. – И обутки подходящие для зимы не у каждого из нас имелись.  А летом опять же, я как и все по лесу босиком мотался, добывая на пропитание подножий корм для себя и для родных своих!  А после войны, когда я уже в школу пошёл, как и все тогда ребята не шибко то мог похвастать насчёт одежды с обувкой!   
            - И что за всё детство ни один даже зуб не заныл?
            - Зубы то ныли! – одел полосатую майку бывший старшина второй статьи.
            - А говорите, что не болели! – упрекнул беззлобно врачевательская душа.
            - Зубы то ныли да не от боли!
            - А от чего они ныли у вас?
            - Оттого, что в морду хотелось иногда заехать!
            - Вот как? – оторвал свой взгляд от бумажек оберегатель рабочего здоровья. – И это кому же?
            - Тем, кому надо! – засовывая рубаху в штаны, ухнул строптивый филин.
            - И было за что?
            - Было!
            - И всё-таки?.. – не унимался въедливый носитель очков. 
            - За подлость людскую! – брякнул олух царя Гороха.
            - Хоть дал, надеюсь! – скривился в улыбке врач, городской в прошлом мальчишка.
            - А как же!  Конечно! – оправился полностью будущий заводчанин. – И не раз… 
            Как-то года через два после окончания войны, вспомнил Семён, пошли они, соседи по улице мальчишки дружным кагалом в лес по грибы.  Год на грибы выдался как никогда до этого – урожайный, и все они набрали тогда груздей, да рыжиков полные козова.  А на выходе из леса встречают их уже трое, с другого посёлка наглых переростков.  И старший
из них прыщавый мухомор сквозь зубы нехотя процедил, сделав шаг вперёд. 
            - Чё несём, мелюзга?
            - Сам ты мелочь! – ответил ему самый старший из грибников Лёха Чикин.
            - Ты чё, деревенское копыто, свой хвост задираешь?– подравнялись вряд со своим вожаком оставшиеся было в стороне двое ушлёпков. – смелый ли чё ли, телок доенный?
            - Сам ты телок! – не испугался дерзкий Лешак.
            И паскудный руководятел мелкой шайки достал из заднего кармана своих штанов с ленцой самодельный складной нож с кнопкой самооткрывашкой, дескать, всё, ваша песня спета, опята поганые. 
            - Всё, что ваше – будет нашим! – развязно заявил прыщавый оглоед. – А не то, сами знаете, чё с вами будет!
            - А не забздишь? – ухмыльнулся в лицо ему Котька Пронин.
            - Не боись!  Схлопочешь! – сплюнул в ноги ему атаман, пустой карман.   
            - И чё по-твоему с нами будет? – опустил на землю своё полное грибов лукошко в ответ пятиклассник Алёшка Чикин по кличке Леший.
            - Хочешь узнать? – выпятил чахлую грудь наглый предводитель местной шпаны.
            - Хочу! – переглянулся со всеми ребятами не робкого десятка дерзкий дух леса, чьё прозвище с этим званием совпадала конкретно. 
            Двое из ребят вместе с Сенькой так же поставили свои нелёгкие корзинки с лесной начинкой и, как бы струсив, быстро подались бегом наутёк.
            - Вот тебе и друзья твои огрызок! – всхохотнул лихой пахан шелупони.
            - Ха-ха-ха! – последовали за ним довольные собой его прихлебаи, что сумели они произвести на других пацанов устрашающее впечатление, напугав их.            
            А беглецы обогнув по небольшой дуге самоуверенных недоумков, тихо подкрались незаметно к двум приятелям обладателя ножика, и первые двое тут же кинулись к ним под ноги сзади, встав на четвереньки, а Семка, так как был посильнее убежавших вместе с ним двух его товарищей остановился немного в стороне, дожидаясь дальнейших действий.  Но чтобы трое этих вислооухих оглоедов не заметили хитрого маневра своих противников, и стал Алёха отвлекать их внимание на себя, нарочно задираясь обидными словами.  И те на это клюнули, выкатив на Лёшку обозлённые зенки. 
            Когда тактический маневр, как бы со сбежавшими от страха мелкими грибниками завершился, Проня с Лешим, сделав шаг вперёд. толкнули руками в грудь приблатнённых полуумков тупого хмыря.  Те от неожиданности взмахнули руками и, потеряв равновесие, завалились на спины ребят, перевернувшись через голову носом в землю, и скособочили выю на излом, а Леший с ходу саданул, как по мячу старшему паразиту ногой точно в пах с разворота, и тот, охнув, сложился пополам, как его фартовый ножичек и оседлал, стоя на карачках матушку землю, завыв от боли, и сунул грабли свои про меж себе костлявых ног. 
            Этого то и ждал сзади, притаившись за старой сосной, Семён.  Он тут же выскочил из своего укрытия, подхватил свою корзинку с грибами, подбежал к их обидчику и живо с удовольствием опрокинул её ноющей сирене на башку, и прихлопнул сверху от души ещё кулаком, тем самым раздавив грибы, и размазанное месиво поползло по униженной морде их обидчика. 
            А Колька с Алёшкой помогли своим ребятам подняться и дали пендаля каждому из этих, опрокинувшимся через их спины шестёркам, и те, не дожидаясь своего молящегося на лесной опушке, кочерыжку, предпочли побыстрее убраться прочь. Так Сёма со своими товарищами одолели более сильных физически, но трусоватых по характеру переростков лет четырнадцати, а грибами с ним приятели поделились, не жадничая.         
            - Можете идти! – разрешил врач, поняв праведный гнев своего посетителя, и подал ему исписанные им бумаги.
            - Я, надеюсь, здоров?! – принял документы новоиспечённый труженик.      
            На этом первое свидание матроса с медсестрой Капитолиной и закончилось.  Тогда будущему работяге курносая медсестричка в белом колпаке как-то совсем не понравилась. То ли оттого, что сидела в профиль, не разглядишь, то ли оттого, что вся была в белой, как смерть в больничной амуниции, а больничку Сенька с детства не любил, может, потому то и не приглянулась ему Капа оттого, что санчасть в его понимании была не тем местом, где можно было бы нормальному парню встретить вполне себе интересную девушку.  Все там эти медицинские работники: санитарки, медсёстры и врачи были для него на одно лицо – блёклые и неприглядные, в основном подслеповатые очкарики.
            - Век бы мне эту заразу не видать! – думал с неприязнью Семён об этом жутком, по его  мнению, дурно пахнувшем заведении здравоохранения в стране.

            И совсем уже другое дело оказалось, когда увидел он курносую смешинку, бывший гидроакустик, через полтора месяца в парке на танцах.  И не признал он в ней того, как он выразился тогда про себя, курносого Буратино, смеющуюся медсестру в кабинете хирурга во время прохождения им медицинской комиссии.  Не узнал, но влюбился братишка сразу и бесповоротно в эту девушку с конопушками н городской танцплощадке. 
            Ухаживал, правда, он за отважной кнопкой совсем недолго.  Мечтал работник тихо, не афишируя, продолжить дальше учиться, почему и записался в вечернюю школу.  После смены, придя домой, штудировал каждый день разные учебники, в памяти восстанавливая то, что когда-то он изучал.  Не хотелось детдомовцу неучем дальше жить.  Проводил её до общежития разок-другой, милую капельку, как он в шутку прозвал девушку про себя, и на этом их дружеские отношения зависли в состоянии шаткой неопределённости. 
            А сблизила их, Семёна и Капитолину школа рабочей молодёжи.  Оба они ученика в начале учебного года неожиданно друг для друга заявились в единственный в ней девятый класс, к тому времени в стране уже было принято всеобщее восьмилетнее образование, и у тех, кто закончил седьмой класс он приравнивался к восьмому.  Вот и пришли два голубка в один класс, оказавшись оба неуча в одной аудитории, но сесть за одну парту медсестра и моряк вместе не рискнули. 
            Побоялись они обнаружить свои непростые, ещё не совсем сложившиеся меж ними отношения, но их обоюдная симпатия росла, с каждым днём нарастая, как снежный ком, и  при встрече на занятиях, молодые люди чаще всего обычно обменивались дружелюбным с кивком головы приветствием, но случалось иногда и мимолётное рукопожатие, а это было уже событие для влюблённых ученика и ученицы – вершиной их затаённого блаженства.   
            Но время не стоит на месте.  Короткую дождливую осень сменила затяжная зима со своими метелями.  Занятия в школе у учеников продвигались с равным успехом – оба они претендовали на отличников, а вот встречи вне школы прекратились совсем.  Эта парочка самолюбивых старателей научных знаний, скрывая свои намерения, соревновались тайно друг с другом.  И в этом бескомпромиссном личностном противостоянии совместный год учёбы пролетел почти незаметно. 
            Надоевшую всем долгую зиму обокрала на снежные сугробы с громкими грозами и обильными ливнями пришедшая весна.  Лето.  Начало июня.  И вот уже первый ласковый месяц «Красень» по старому, распахнул свои, благоухая свежей зеленью, щедрые объятия для школьных каникул. 
            У вчерашних ещё недавно сильно занятых учеников появилось больше свободного времени и между ними возобновились короткие свидания.  Но недолго морячок терпел и в этот раз это непонятное, по его мужскому мнению вихлявое, как флюгер положение, тут в самый раз уж нужно было что-то предпринимать, вот он и сделал.  Месяца не прошло, как однажды набрался он духу столб столбом и пошёл на абордаж, выпалив, смущаясь, своей суженой в лицо предложение, по достоинству оценив её бесхитростный, лёгкий на подъём уживчивый, но и немасляный характер.  Глупая, капризная сумасбродка в придачу вряд ли его могла бы устроить.  Несовместимое, трудно совместить, хотя порою и такое бывает.
            - Какой же вы, Сеня, оказывается смешной! – хохотнула в ответ ему то ли взрослая девушка, то ли подросток осторожно-незрелый какой-то.
            - Смешной? – насупился обиженно приглаженный клёш.
            - Но вы же знать меня совсем не знаете, а туда же, как все с порога сразу жениться на мне надумали!
            - Кто это все? – сощурил глаз акустик.
            - Все вы, мужики! – на полном серьёзе прозвучало в ответ.
            - И много всех у вас таких, как я подобных было? – надулся пузырём ревнивый, как оказалась, в чувствах дерзкий морской ухват.
            - Все мои! – ответила игриво веснущатая егоза.
            - До свидания! – развернул свои оглобли флотский акустик.
            - Да постойте же вы! – окликнула его игривая тётя Мотя. – Я, просто, пошутила! – созналась она, спрятав свою улыбку.
            - Стою! – не оборачиваясь откликнулся уязвлённый девичьим признаньем ухажёр.
            - Никто мне кроме вас ещё не делал предложения! – открылась бедовая малявка.
            - Извините, мадам, что побеспокоил вас! – сдал немного назад флотский старшина.
            - Это вы меня, Сеня, извините! – прощебетала пичуга. – За то, что я глупая с дуру и наговорила вам про себя!  А вы такой сильный сразу взяли и обиделись на меня!
            - Я не обиделся! – строго, без улыбки отчеканил Семён.
            - А что вы сделали? – слегка оробела старшая медсестра в хирургии.
            - Я сделал вывод! – в том же тоне, что чуть раньше, ответил строгий кавалер.
            - И какой ваш вывод? – округлила в ожидании свои глаза дерзкая жиличка общего заводского девичьего проживания.
            - Собственный! – не стал разъяснять свои умозаключения цеховой электрик.
            - Я же сказала вам! – с грустинкой в раскосых глазах как бы покаялась конопушка.
            – Что не зная меня, а точнее моего характера, вам, наверное, трудно будет меня понять!
            - Когда поженимся! – взял себя в руки уверенный в себе мужик. – Вот тогда я всё и узнаю о вас!
            - Это что такое узнаете то, Сеня? – поджала губки свои, снова взбрыкнула ехидно в дыбы бодливая коза, повеселев мгновенно.
            - Кто вы и что вы там за птица такая! – твёрдо заявил скороспелый жених.
            - Вы что же, и вправду решили жениться на мне? – выдала, игриво улыбаясь, будто на потеху эта шаловливая кокетка. 
            Он то, этот плечистый, не увлекающийся, как выяснила она, известной в мужской среде привычкой натренированный атлет ей ещё с того раза в поликлинике был по душе, припоминая неприглядный инцидент на танцплощадке.
            - Правдивее не бывает! – ответил честно местный красовец.
            - Так уж и не бывает?
            - У нас не бывает! – заверил медицинскую сестру корабельный служака.
            - У кого это у вас?
            - У нас, у моряков Тихоокеанского флота!
            - А на других флотах бывает? – прикрыла глазки ресницами лукавый маломерок.
            - Как на других флотах бывает, я не знаю! – признался откровенно Сёмка. – Но там, где я служил, слово с делом не расходится!
            - Ой ли!?. – хохотнула недоверчиво кусачая пигалица.
            - Дал слово – держи фасон!
            - Какой такой фасон? – насторожилась уже медсестра и будущая женщина.
            - Наш флотский, морской фасон!
            - А не пожалеешь потом, морячок, сдав мне свой фасон на одном доверии?
            - Фасон не куртка! – уел слегка подругу лихой акустик. – Сбросил с плеч и забыл!..
            - Так пожалеешь или нет? – гнула своё упёртая малявка. 
            - Сама не пожалей!  А мы то уж как-нибудь сдюжим!  Не посрамим ни матросского звания своего, ни слова данного единожды!
            - Так уж и не посрамим?
            - Так точно!  Не посрамим! – прозвучал уверенный ответ.
            - И кто же это опять такие мы? – буравили девичью голову непонятные сомнения. – Семьи-то у парня нет!  Сирота он, как и она сама! – узнала Капитолинка заранее. – Не хам и не нахал совсем, вроде бы, – увещевала себя настроенная на серьёзный лад курносая эта кнопка. – Но всё чёй-то мыкает, будто не один живёт.  Скотину что ли он какую-то в доме содержит? – терзалась в смутных догадках её душа. – Не ошиблась ли ты, девонька в нём? – корила не на шутку себя осторожная интернатовская неваляшка, да и брякнула в ответ: – Да чё ты, истукан эдакий, заладил всё мы, да у нас...  Кто это мы-то? 
            Но сомнения быстро рассеялись сами собой. 
            - Мы – это я, мой дом и мой характер! – расставил все точки над «И» уязвлённый с девичьей стороны недоверием предложенец ей руки своей и сердца.
            - Ой! – расслабилась, освободившись от смутных подозрений, озорная кума. – А я уж думала, что мы – это хвастун и обманщик в одном лице!
            - Лицо у меня и в самом деле одно!  И других – не было, и не имеется! – сказал, как отрубил серьёзно, не кривя душой, прямолинейный женишок.
            – Но вот, что касается в мой адрес ваших сравнений! – рассеял девичьи сомнения в раз и навсегда Сёмка Шишак. – Я и подлостью, и пустой болтовнёй с детства не балуюсь и вам не советую!
            - Тоже мне советчик нашёлся! – собрала губки в трубочку Капелька. – А не деле?..
            - А на деле! – жёстко рубанул, прервав девичью тираду цеховой электрик. – У меня не забалуешь!  Взялась за гуж, так не скули, что не сдюжишь!   
            - А если заскулю?
            - Ты?! – вскинул брови самонадеянный претендент на девичью любовь.
            - Я! – уточнила, убрав с лица улыбку, конопатая смешинка.
            - И как это понимать?
            - А так! – стрельнули соблазнительные глазки. – Распущу нюни и всё тут!
            - Ну коли уж так! – почувствовав, что противная сторона вполне созрела уже и для сдачи холостяцких позиций, мастеровой электромонтёр нагнулся, сгрёб в охапку и поднял живо на руки, как пушинку очумевшую враз свою Капитолинку, и выдохнул совершенно счастливый. – Да я тебя всю жизнь на руках носить буду до самой смерти и сопли тебе по утрам вытирать буду!
            - Так уж и до самой смерти? – откинула голову взлетевшая стрекоза.
            - Пока не кончусь! – клятвенно заверил новоиспечённый жених.
            - Смотри! – обхватив его за крепкую шею, заболтала ногами счастливая Капа. – Ты сам мне обещал!  Я тебя за язык не тянула!
            - Обещал, обещал!– расплылся в тельняшке поджаренный страстью блин. 
            Осмелев, претендент на судьбу, душу и тело курносой красавицы, впился яростно в её горячие и припухшие губы, затянул в себя пол лица зардевшейся девушки и задохнулся от наслаждения, долго-долго не отпуская свою сладкую радость.
            - Ну ты и медведь! – едва оторвалась, задыхаясь ошалевшая чаровница.
            Всю свою сознательную четверть вековую жизнь, с раннего детства Сёмка Шишак отличался от многих своих пронырливых сверстников тем, что всегда сторонился, вначале в общении с девочками, а потом уже, как следствие, приобрёл он некий страх в интимных отношениях с женщинами.  Отчаянный и способный на открытый, порывистый отклик по природе своей человек и настоящий по сути мужик, чувствовал себя в дамском обществе неуютно и даже несколько скованно.  Этот страстный поцелуй взахлёб был его первой до одури счастливейшей ласточкой в незадавшейся с детства способностью находить общий
язык и взаимопонимание с представителями противоположного пола. 
            Мать его рано ушла из жизни, не балуя единственного отпрыска щедростью своей материнской ласки, а, значит, и женской доверительностью в уютном контакте.  Правда, в противовес ей, щедро, не жалея своего душевного тепла, опекала внука его любимая няня и бабушка, ласковая и пушистая, как сама святая нежность, но и это единственное тепло у него, у Сёмки подростка, украла страна, в лице чёрствых и бездушных чиновников.  Разом – ни с того, ни с сего отняли у него, неокрепшего сироты мальчишки в приказном порядке общение с самым дорогим для него, лучшим в мире всепонимающим другом и добрейшим наставником, чуткой сказительницей народных преданий, определив в детский дом. 
            И только жертвенная, всепоглощающая любовь и забота с молитвой его любимой и незабвенной, милой бабушки Надежды Матвеевны, хоть, и на расстоянии, но охранила его детскую, весьма уязвимую, несформировавшуюся душу от всевозможных бед и невзгод, и пагубных потрясений.
            - Я нечаянно. – извинился, выдохнув, захмелевший от радости целовальщик. – Уж больно сладкие губоньки твои, моя милая Капелька!  Честное слово! – облобызал он снова щёки своей зардевшейся пичуги.
            - Да ну тебя! – ершилась понарошку, сама радея ласкам парня, счастливая девушка.
            Кто мог знать, как сложится этот скорый союз двух сиротских сердец, как он в этой непростой их жизни склеится.  А вдруг возьмут и обретут ребята прочную связь и счастье осязаемое в их семье.  Много людей веками пыталось понять, рассуждая об этом тайном и пленительном мире под названием счастье, но к единому пониманию так и не пришли. 
            Но, если предположить, что счастье – это не что иное, как ощущение всей полноты жизни, так в чём тогда эта полнота заключается?  В работе, в безграничной отдаче своему любимому делу?  Конечно, дело, которому преданно и всем сердцем отдаваться, никогда в жизни не надоест.  Но тогда и жизнь такая, как правило, обречена на одиночество, потому что само занятие всецело поглотит тебя, и уже не будет времени хватать на тех, кто рядом, родных и близких и на взаимопонимание к ними?  Разве одиночество – это счастье?
            Или, может быть, счастье – это всю жизнь нежиться, утопая в богатстве и славе?  А  безраздельная власть и пожизненная безнаказанность могут считаться признаком счастья?  Но сытое самодовольство развращает человеческое естество царя природы, превращая его в бездумное животное.  Трудно это счастьем назвать, потому что приевшаяся роскошь да вседозволенность не могут приносить радость новизны в ощущении жизни. 
            Так, может быть, счастье – это всего лишь постоянный и неустанный поиск самого смысла бытия в человеческой жизни?  Но жизнь то саму не надо искать.  Она же каждому из людей даётся без их согласия, а это означает, что смысл её в том и состоит, чтобы свой род продолжить, воспитывая будущие поколения.  Так в чём тогда состоит это счастье?  В воспитании народившейся поросли?         
            В семье, где правит миром любовь и согласие, когда тот человек, который рядом с тобой живёт и тебя понимает, в этом союзе двух людей плетутся причудливые, как сказка узоры счастливой жизни день за днём одинаково.  Но и это каждодневное, и однообразное благополучие быстро наскучит, разорвав приевшуюся рутину тёплых отношений.  Значит, счастье в чём-то другом?  Может быть, счастье – это всего то мудрое умение двух людей: мужчины и женщины, соизмеряя, совмещать семейные обязанности с любимым делом? 
           Но как тогда достигнуть этого идеального союза, взяв за основу компромисс между полами и личностным устремлением, как учит Библия, в терпении?  А, может, всё гораздо проще?  Счастье – это постоянное служение тому, кого ты и выбрал сам или выбрала сама себе в спутники жизни.  И служить ему или ей, не требуя ничего для себя взамен, находя в этом душевное удовлетворение.  Может быть?..
            Если же предположить, что везде, куда не кинешь взгляд, присутствует любовь, то, значит, счастье – это и есть любовь?  Тогда, что же такое эта любовь?  Веками, как заноза мучит человечество эта известная всем, но и непонятная тайна чувств или вся та интимная связь в отношениях в между людьми?  Если любовь – это лишь плотское желание, которое влечёт напоённое страстью к противоположному полу, тогда куда пропадает то ощущение полноты жизни? 
            Даже самая романтическая привязанность между двух людей да ещё разного пола, которая вынуждает каждого из них совершать временами глупые и несуразные поступки в их отношениях, не дают гарантированного ответа на то, что это и есть то самое, искомое и необходимое чувство под зябко-жарким названием «любовь».  Так что же тогда любовь – временная увлечённость или бегство от скуки в поисках новых развлечений, или попытка развеять хандру своего одиночества? 
            А, может быть, любовь – это покорная, если не сказать больше, жертвенная с обеих сторон готовность в любую минуту подставлять друг другу своё плечо?  Но тогда следует понимать, что первоначальная чувственная сторона половых отношений – это симпатия и интерес, как устойчивая взаимная предрасположенность может постепенно, перерасти и в более качественную сторону их отношений, как обоюдный респект и уважение.  Но это не любовь. 
            Никто из живущих ныне на Земле хомосапиенс так и не знает до конца, что же это за штука такая любовь?  Духовная, нравственная или физиологическая сфера отношений в жизни между людьми разных полов, характеров и устремлений.  Зато знает всё население на нашей планете, что без физиологического действия не рождаются в семьях детки, а без
духовности не воспитать потомство в нравственном целомудрии. 
             В результате выходит, что и без того, и другого, просто, нет и не существует жизни и счастья на нашем космическом ковчеге под названием Земля?  Неужто счастье и любовь – это всего лишь придуманный образ и недостижимый идеал сладкозвучный миг, мираж – разумного заблуждения человечества?
            В таком случае, с определённой долей вероятности можно предположить, отринув прежние рассуждения, что этот брак двух сиротских сердец будет достаточно надёжным и благополучным, потому что оба они, и Семён, и Капитолинка, пройдя через жестокий, как кухонная тёрка отборочный цикл душевных и физических испытаний в судьбе, честно и с открытым сердцем приняли на себя обоюдное согласие и ответственное решение. 
            Значит, они уже были готовы и до этого искренне и постоянно совершать друг для друга глупости, которые бы приносили им минуты радости и непередаваемых ощущений полётов, стараясь всем своим существом поддержать между собой климат ненадоедливых отношений, не исключая споры и несогласия, но избегая крупных ссор, для достижения в их союзе общей цели под названием «семья», ради будущего потомства.  Как знать?..    
            Даже подав уже в городской ЗАГС свои заявления, эта влюблённая парочка, баран да ярочка, как ни странно, но встречаться, продолжали всё также редко.  С одной стороны, им мешали в этом и ненормированный характер Капиталинкиной работы, и подвижный по сменам график Семёна.  Не могли бедолаги часто наслаждаться своей молодостью, хоть и очень к этому стремились.  Вот и выливалось у них в эти редкие их затяжные до глубокой ночи ненасытные свидания – обоюдное желание не расставаться.
            - Ну хватит, Сёмушка родной мой!  Хватит уж, милый! – жалобно просила, вздыхая тяжко уставшая от поцелуев растрёпанная ромашка. – Поздно ведь!  Да и тебе уже ни свет ни заря на работу завтра подыматься надо! – умоляла она.
            - Ну ещё чуток, Капитолинка, погоди! – не в силах разомкнуть объятия, настаивал ненасытный поглощатель девичьих губ.
            И та сдавалась.  Ей и самой то не особо хотелось его, своего медведушку отпускать, хотя изрядно уже болели опухшие губы.  Но и девичье, ещё не растраченное целомудрие у фронтовой сироты, зная цену ответственности недопустимым поступкам, и разумное табу противились безудержному призыву отдаться бесконтрольной страсти.  И Капитолинка со
всей решительностью, оттолкнув своего жадного до ласки целовальщика, заявляла:
            - Всё, Сенечка, пора! – и убегала, вспорхнув воробышком, в свою общежитскую на троих освоенную с соседками келью.
            - Да ну тебя, Капа! – обиженно вздыхал ненацеловавшийся полуночник. 
            Измятая, как дорогой, но подзамызганный от долгого пребывания в руках букетик цветов, блаженная птаха мухой пролетала мимо всё понимающей их дежурной вахтёрши и тут же, распахнув в комнате окно, полушёпотом кричала свему одинокому, как пеньку на лужайке, торчащему на улице провожатому с высоты второго этажа.      
            - Ты когда ещё, Сеня, придёшь ко мне?
            - Да я хоть завтра готов! – так же полушёпотом жарко отвечал наэлектризованный в ночи заводской работяга.
            - Нет!  Я завтра не могу!  У меня дежурство! – доносилось сверху из окна или что-то в этом смысле подобное.
            - Хорошо! – соглашался Семён. – Я позвоню тебе с работы в обеденный перерыв!
            - Буду ждать! – захлопывалось общежитское окно вслед за воздушным поцелуем.
            Так всё тёплое время года и проженихались два голубка ни шатко ни валко.  Он не ведал этот простодырый женишок тогда, что Капкины соседки по комнате ревновали её к нему, выговаривая с завистью своё якобы неудовольствие, будто бы всегда при свидании с ним, она по ночами им спать не даёт. 
            - Да будет вам, девчата, пургу то нести! – махала беспечно рукой на все замечания радостная Капочка-капелюшка, с головой ныряя к себе под одеяло.   
            - Счастливая ты, Капка! – вздыхали в унисон обе подружки.
            - Счастливая! – лукаво улыбалась им из-под одеяла уставшая кнопка.
            - А то нет! – издалека запрягая, допытывались засидевшиеся в девках охотницы до чужих интимных откровений. 
            - Ну чё вы привязались то? – появлялась наружу девичья макушка.
            - И она ещё спрашивает? – дружно наседали, увенчанные бигудями головы.
            - Чёй-то не пойму я вас, девоньки? – прикидывалась дурёхой их соседка медсестра.
            - Нет, вы только посмотрите на это абсолютно невинное создание! – вылезали враз из-под одеял, садясь, обе головы в тряпочных папильотках. – На неё ж без содрогания то и смотреть нельзя, а она всё – не пойму да не пойму!
            - Ой! – вздыхала их подруга, понимая, куда клонят эти общежитские дознаватели. – Если губы опухли, значит, я по-вашему, счастлива?
            - Да мы же, девонька, не о тебе, а о суженом намекаем!
            - А чё об нём намекать? – принимала сидячую позу и припозднившаяся товарка. – Он суженый и есть суженый!  Чё об нём вам намекать?
            - А притом! – ярились в ответ завистницы. – С виду, если посмотреть, твой матрос – не мужик, а орёл с крыльями!
            - Может и орёл! – щерилась, памятуя о чём-то своём, подследственная егоза. – Я не знаю, но зато сокол ясный – это я знаю точно! 
            - Только этот сокол твой чёй-то не летает, а ходит за тобой привязанный, как телок у пастуха на поводу!
            - Много вы, девки, понимаете! – осаживала строго подруг своих Капитолинка. – Из детдома он!  А в детдоме, сами понимаете, как!?
- Откуда нам знать! – не унимались накрученные головы. – Мы, тебе известно, не в детдоме сами выросли!
            - Там, рассказывал Сеня, не забалуешь! – урезонивала кумушек разумная невеста.
            - О чём это ты? – с явным намёком удивлялись те.
            - Да всё о том же! – следовало им в ответ.
            - Капка, не морочь нам голову! – теряли терпение обделённые мужским вниманием одинокие клуши, сами тайно мечтая о подобных свиданиях. – Мы чё, по твоему, совсем на дурочек похожи?
            - Да ну вас, девчонки! – не сдавалась Брестская крепость с косичками.
            - Нет, ты честно, Кап! – наседали комнатные наседки. – Ежели чё, ты скажи нам, и мы тебя, сама знаешь, поймём и не осудим!
            - Вот что, судьи, адвокаты и прокуроры мои! – ныряя обратно под одеяло, обрезала жёстко деревенских коз, пресекая наглую фамильярность, сестра-хозяйка в хирургическом отделении. – Дружба мальчиков с девочками в вашем понимании в их детском доме очень строго пресекались воспитателями на корню!  Ясно вам?!
            - Это в каком таком нашем понимании? – гнули своё шалые Фенька и Алька.
            - А то вы не знаете?!.
Любопытные соседушки вожделенно, хихикая, уточняли одна за другой.
            - Это не то, чё уже между вами было? – залезала под кожу одна из них, надеясь и на интимные признания зацелованной парнем своей соседки по комнате.      
            - Знаем мы вас, влюблённых! – подключалась и другая.– Мужикам то, чё?  Только одно и требуется!  Им только позволь – живо в подоле притащишь!
            - Да, сами вы не прочь подолом помахать! – отворачивалась к стенке лицом жутко зацелованная тайна. – говорю же вам, не может он по-плохому с девушками общаться!
            - По-плохому – это как?
            - А так как вам бы хотелось!
            - А по-хорошему?
            - А по-хорошему он умеет!
            - И ты умеешь?
            - И я умею!
            - Откуда, Капка? – повис в воздухе вопрос. – Сама в приёмышах у чужого дяди да в интернате выросла!
            - Да в приёмышах!  Да в интернате! – огрызалась уязвлённая душа. –
            Но мне там ни с кем дружить не запрещали!
            - А с кем дружить то? – язвились дерзко сельские молодайки.
            - Хоть с кем!  С вами, например! – сворачивала разговор Капитолинка!– да спите ж вы, полуночницы!  Скоро всем нам на работу вставать!
            - С тобой выспишься! – затихали, накудахтавшись, деревенские курицы.
            - Ничего! – накрываясь с головой, отвечала, засыпая их соседка. – Выспитесь!