Кречетов

Первая ред. 19.08.2023, затем 13.01.2024 ... и вот 8.03.2024, скорее всего последняя (если не считать
финальной фразы, вставленной 04.03.2026.)

От автора:
Не имея сценария фильма, решив несколько углубить линию майора Кречетова в весьма интересном и для автора
очень близком по духу фильме С.В. Урсуляка "Ликвидация", как в реку нырнул, которая виделась хотя и широкой, но
мелководной, фактически же оказавшись глубокой и с самобытным подводным миром.
Задумав же многое, решил набросать пока вкратце, этюдом, рассчитывая додумывать остальное уже по ходу.
Постепенно этюд превращался в рассказ с претензией на повесть, но им и остался.

Палата

Он лежал на спине. Не в тюремной больнице, как считал вначале, а в отдельной палате военного госпиталя.
Рядом стояла койка со спящим на одеяле одетым по форме, но с растёгнутым воротом, охранником. В углу на койке у двери
лежал второй, но не спал, а смотрел, буравя взглядом то его, то окна и, скользнув взглядом по двери, останавливался
пару секунд на ручке, а затем продолжал свой "обход".
Работа по охране раненого пленника, о которой вначале думалось как о лёгкой, почти приятной, на деле оказалась
трудной, даже изматывающей.
Да, Жуков умел ставить всех на ноги. Прибыв сюда лично, он зашёл в палату и пробыл там с минуту, ничего не
сказав, но так посмотрел на лежащего в синем больничном халате, что почти вдавил его до самого пола и тот ощутил
его, пола, холод всем своим мощным, но слегка уже рыхлым и жёлтым от болезни телом. Охранник было дёрнулся вскочить,
но маршал остановил его, жестом приказав оставаться на месте и не шуметь. Затем так же, молча, вышел.
Испуга, впрочем, не было. Как не было и той, почти ослепляющей животной ненависти, толкнувшей его на свой
недавний рискованный, но и вынужденный шаг, что - то в нём сломалось - вначале на отдельные куски, которые стали
крошиться всё мельче и мельче, превратившись сначала в песок, а затем и в пыль. И пыль не стала последним в его жизни.
Мир заволокло тучами, потом пошёл дождь и всё превратилось в грязь.
А затем, словно бы вдруг, проглянуло и солнце, и осветило, и стало греть. Как из толщи чернозёма, увиделась
зелёные всходы и стали расти, покрывая казавшееся безжизненным поле и он начал оживать, обозревая прошлое, уценяя и
переоценивая всё, стараясь судить по возможности беспристрастно. Получалось не очень, но было ли что важнее и он
продвигался - то ровно, то толчками, возвращаясь к уже осмысленному и переосмысливая его заново.
Вспомнились далёкие годы: детство, семья, пережившая революцию, но распавшаяся уже после гражданской войны,
коллективизация и всё то, что в газетах называлось классовой борьбой.
Он не был в стороне, как воспитанный в дворянской среде, с обострённым чувством долга и справедливости, но,
будучи человеком неглупым и наблюдательным, смог верно оценить ситуацию и быстро отошёл от открытой борьбы с тем,
что вышло вдруг из людей и с трудом, но неудержимо стало распространяться по России - от самой её западной границы до
берегов Камчатки, наблюдая, как хмельная смесь свободы и анархии первых лет новой власти стала меняться на подобие
порядка, нового, сурового до жестокости, но порядка. И чем дальше, тем всё более уверенными становились шаги этой
власти.
Постепенно ушла разруха и страна стала жить, хотя и не такой, как раньше, но мирной жизнью.
Конечно с этим смириться он не мог - слишком много, как думал, потеряв, чтобы простить "им"; и "они" стали
ему чужими. Сначала просто не своими, со временем же отдалившись настолько, что дистанцию эту чувствовали обе стороны
и не стало, как иногда ранее, потребности в сближении.
Но было и что - то отдельное, исходное, что сидело глубоко, подспудно напоминая о себе и он вдруг вспомнил ...
Это случилось в Ростове.
Вязкий - меловой берег Дона, брёвна на берегу, лежащие как попало и девочка, убегающая от него и скатившаяся
вместе с тонкими сосновыми жердями в воду, закричавшая ему со страху, а он стоял и смотрел, и боролось в нём простая
человеческая жалость с пошлой мыслью о долге и, постепенно затухая, ушла вместе с девочкой в глубину.
Он не был жесток, просто она случайно оказалось свидетелем одной из тайных его встреч и увидела то, что не
должна была видеть. Он побежал к ней, ещё не зная, что сделает, но девочка, глянув ему в глаза, поняла более его и
стала взбираться вверх, потому что по топкому берегу было не убежать ...
Потом он стоял на берегу, наблюдая, как уплывают по течению накрывшие девочку бревна ... потом купил бутылку
водки и пошёл домой.
И ещё было много всякого, что постепенно налипало, как грязь на колеса и сделало его таким, каким он стал.
К месту вспомнился и полузабытый старый и довольно странный разговор с Коленькой Романо'вским, приятелем ещё
по гимназии, после гражданской смуты уехавшим с родителями за границу, получившим там образование, а позже ставшим
торговым агентом одной из немецких фирм, которые имели дела с советской Россией.
... Встретились они случайно, в Москве, возле торгсина на Петровке, узнали друг друга и поначалу обрадовались,
а обрадовавшись, затоварились на Колину валюту забытыми простыми гражданами деликатесами, закрылись у него в номере,
выпили, закусили и понеслось ... но просидели не долго и не потому, что не располагали временем, а разошлись взглядами,
вызвав неприятие у Кречетова - как, живя в свободном мире, можно было набраться такой, чуть ли не большевистской,
пропаганды!
Они  продолжали спор, пока не решили, что всё бесполезно и Николай закончил словами: "Видеть бы надо не только
сегодня, но и завтра, а хорошо бы и послезавтра, и не только у себя дома", - чем не убедил, но и возражений не
нашлось ...
Сейчас же, вспоминая обрывки того разговора, он сказал бы иное, а тогда они расстались, как мало уже знакомые
люди.
Впрочем были и другие встречи и разговоры, которые в итоге ни с кем не сблизили, а скорее отдалили.
Лишь много позже, светлой полянкой в тёмном лесу, появилась Антонина и надежда на будущее, но, под конец, уже
как приговор судьбы, случилось то, что случилось и чего исправить было невозможно.
Впрочем сдаваться он не собирался, просто делать надо было другое, совсем другое и он знал что ...

Угарный газ, похоже ещё с какой - то дрянью, попавший в лёгкие при пожаре на складе в воинской части, уложил
его на месяц в больницу и не остался без последствий - порой в груди начинало чесаться и он заходился в кашле, иногда
сухом, а то и с кровью. но всё проходило.
Сейчас это было на руку. Пусть думают, что кровь на губах и бинтах свежая, от того падения. А он лишь тянул время,
накапливая силы, продумывая всё до мелочей.
И вот пора! Но для начала надо выбраться отсюда, прихватив с собой что - нибудь острое.
Это не составило большого труда. Вошёл врач и, подойдя к койке, придвинул стул, сел, откинул одеяло и достал ножницы.
Остальное было делом техники.

Побег

"Где же ты, профессор? Глядишь, что бы и подсказал ... Робин Гуда из из меня не вышло, старик, а простой бандюган
не нужен и самому".
Старик пропал. Вместо него перед глазами стали появляться обрывки картин: пехотное училище, по ускоренной прогрмме
законченное ещё до войны, спецподготовка для работы в тылу, немцы, румыны и долгие и подробные с ними беседы, особый статус
в абвершколе ... военная и послевоенная Одесса и продолжение двойной жизни, к которой он так и не привык, отчего случались
нервные срывы.
Но это уже не имело значения, потому, что всё стало поздно. Её нет и не будет уже никогда!
"Никогда ... никогда ... никогда ...", - как эхо раздавалось в нём, уходя куда - вглубь, постепенно затухая, удаляясь,
как и память о той девочке и всё более позднее, пока не затихло совсем.
Осталось сделать совсем немного.

Почти конец

Мишка Карасёв, по прозвищу "Карась", сбежав по высокой леснице из здания интерната на улицу, спешил на встречу с
отцом и, разбрызгивая новыми скрипучими ботинками воду из мелких луж недавнего дождя, свернул на боковую улочку, где был
схвачен цепкими сильными руками.
"Тихо, Мишка, не бойся. Это Кречетов. Возьми и передай отцу, но, смотри, осторожно, без свидетелей, из рук в руки,
а теперь прости. И прощай."
В руках у Мишки оказался запечатанный конверт, большая же тёмная фигура так же бесследно растворилась в ночном
городском тумане, как и появилась.


Прощай, Одесса

На краю пустыря, рядом с лишённой цвета, обратив его в невзрачные, как и все семена, но душистые, если потереть
между пальцами, серо - коричневые зародыши новой жизни - зёрнышки семян акации, он нашёл недавно засыпанную яму. Земля уже
просела, образовав по краям трещину в виде изрезанного овала. Долго стоял возле. Обошёл вокруг, сел рядом на траву, потрогал
землю. Взял горсть, понюхал, приложился губами. Потом достал ножницы ...
Сделав, что хотел, теряя силы, он завалился набок и успел прошептать: "Прости ..."
На утро кто - то из местных, проходя мимо, заметил лежащее тело и сообщил в милицию. Вскоре приехал джип и высадил
группу людей, среди которых был одетый в штатское немолодый мужчина в кепке и заправленных в сапоги галифе. Осмотрев холодный
труп, вспоминая записку, он пошарил в бурьяне у плетня и нашёл кусок известняка, втоптанный в землю, приподнял и вытащил
почтовый конверт с бумагами. Стряхнув землю и заглянув внутрь, узнал в ровных строчках на желтоватой послевоенной бумаге
чёткий почерк Кречетова, руками трогать не стал, а, спрятав во внутренний карман пиджака, достал из кармана кулёк с сушёным
урюком, взял дольку, сунул в рот, обошёл ещё раз яму, вернулся в джип и о чём - то задумался. Потом задремал, надвинув кепку
на глаза.
Чуть позже приехала труповозка и навсегда избавила бывшего майора и несостоявшегося Робин Гуда от непонятной ему и не пожелавшей понять его Одессы, по аллеям которой, как и раньше, продолжали ходить люди, а на далёком горизонте, в открытом море, в седой его дымке то появлялись, то исчезали большие океанские корабли ...