Глава девятнадцатая. Как дальше жить?

 
Книга четвёртая. В объятиях рынка.
Глава девятнадцатая. Как дальше жить?

 Вопрос Михаила Потаповича был, по сути, не о том, как Сергей сейчас живёт, а о том, как он будет жить дальше? Это он поймёт позже, когда они вдвоём покинут маленький его кабинетик в музее и пойдут медленно с работы домой, размышляя о прошлой и сегодняшней жизни.
 Да, прошлая жизнь Сергея отошла у него куда-то далеко на второй план. Она погрязла в повседневных нынешних его заботах тревогах и проблемах, крепко переплелась с проблемами комбината, с бушующими по стране катаклизмами.
 И только лишь вот эта поздравительная открытка от бывшей тёщи неожиданно его  всколыхнула, напрягла память, больно напомнив о том, что довелось пережить ему и испытать несколько лет назад.
 Как он ни пытался всё это отринуть и выбросить, все эти невесёлые мысли, они всё равно лезли ему в голову. Однако же, теперь больше всего тревожила мысль о теперешней его жизни: для него она была полна неясности и неизвестности.
 Сергей не знал: как сложится у него дальше с работой, что ждёт его в будущем. Всё могло измениться в любой момент. Многие, довольно процветающие и надёжно работающие предприятия неожиданно гибли, банкротились и разорялись.
 Гарантии не было ни у кого. Крутояровский металлургический комбинат работал тоже напряжённо. Особенно, было тяжело с обеспечением сырьём и топливом. Также было со сбытом продукции внутри страны.
 Правда, пока шли дела на предприятии неплохо, несмотря на нестабильную работу. Точно также, как было в конце восьмидесятых, начале девяностых, Ферромарганец за рубежом по-прежнему пользовался большим спросом.
 Исполнительный комитет дирекции деловой инициативы, состоящий из зарубежных престижных коммерческих фирм и деловых людей, постановил на девятнадцатом Международном заседании предоставить Международную Золотую Звезду за качество, именно, акционерному обществу Крутояровскому металлургическому комбинату из города Тула. Из России. Это было большим успехом.
 Директор комбината Литвинов был чрезвычайно рад этому и демонстрировал без конца всем международную эту награду. Фото награды было также опубликовано в "Калининце", с подробной информацией по этому поводу. Для всех жителей Крутого Яра.
 Её вручали самому Литвинову и другим высокопоставленным представителям комбината на торжестве в Мадриде. И это ещё выше приподняло авторитет предприятия и директора.
 Высшее начальство комбината, во главе с самим Литвиновым, побывало во время акционирования предприятия в Лос-Анжелесе, то есть, в США и в Японии, стремилось  набраться опыта работы при капитализме.
 Посетив тамошние предприятия, руководство было в полном восторге. И потому стало с ещё большим рвением ориентировать работников комбината на повышение качества выпускаемой продукции и значимости предприятия на потребительском рынке.   
 Кроме ферромарганца мировому рынку требовались также и Фитинги. И это направление тоже считалось перспективным. Нужно было теперь только основательно поработать над улучшением товарного вида, внешней их привлекательностью. И здесь тоже были кое-какие успехи, технологи цеха упорно работали над этим. 
 Решался также вопрос улучшения сбыта продукции цементного цеха. Приобретена была современная упаковочная линия для расфасовки цемента малого веса. Для продажи населению. Это должно было тоже увеличить прибыль.
 Пользовались спросом у населения шлакоблоки и бетонные изделия ремонтно-строительного цеха. Тепло и электроэнергия давали предприятию тоже неплохую прибыль.
 Да, и всё было бы вполне неплохо, если бы только знать: что будет завтра? Но вот этого никто не знал. Безработица росла неимоверно не только в Туле, но и по всей стране. И самое страшное, что к этому люди стали привыкать.
 Только не Сергей. Он с трудном представлял себя не работающим в газете на комбинате или же на каком-либо ином предприятии. Он понимал: в любой другой газете своих сотрудников и без него хватает. Так что об этом можно было не думать.
  В Туле появился Центр по трудоустройству населения, воскресивший в сознании народа "Биржу труда". Это новшество никого не радовало.
 Менять профессию Сергей тоже не желал. Годы были у него уже не те для перемены профессии. А тут ещё бывшая тёща закидывала теперь удочку на продолжение выплаты алиментов после восемнадцати лет Светы.
 Не рановато ли? Кто знает, что будет с ним и с комбинатом через три года, когда каждый день несёт столько перемен. Неужели, ослабли они совсем здоровьем и теперь надежда только лишь на его алименты?
 Или же Людмила не работает? На нового её мужа, как он понял, надежды у них нет никакой. Что тут удивительного. Годы бегут и Клавдия Максимовна с Василием Ивановичем тоже не молодеют. Так что всё может быть.
 Но об этом сейчас Сергею не хотелось думать. Проблем у него и без того было немало. Теперь он тоже жил одним днём. В будущее даже не хотелось заглядывать. 
 Страна была в глубочайшем кризисе и совсем близка к катастрофе. Политические баталии в прессе и на улицах не унимались. Особенно, на телевидении.
 Также было на площадях и улицах Тулы, не исключая и Крутого Яра. На главной площади посёлка у Дома культуры новоявленный лидер местной демократии Яков Константинович Строгов без устали проводил свои демократические митинги по любому подходящему поводу.
 А таких поводов было немало. Народ жил тяжело, комбинат работал напряжённо, несмотря на неустанную заботу руководителей комбината и всего Крутого Яра, направленную на создание более-менее сносных условий жизни предприятия и населения посёлка.   
 Это было тяжёлое время. Несмотря на то, что навязанный и проведённый на комбинате местными демократами, во главе со Строговым, референдум об отмене имени Калинина в названии комбината безоговорочно провалился. Но их работа в этом направлении, на разделение коллектива, продолжалась. И конца этой кутерьме не было видно.
 Имя Калинина, как впрочем, и других видных большевиков, было ими почему-то ненавистно. И что интересно, даже в это жесткое смутное время, весны и осени 1991 года, люди в "Калининце" не стеснялись высказывать искренне свои мысли по отношению к этому референдуму и его организаторам, с уважением относясь к Калинину.
 Они отстояли прежнее название комбината. Хотя, в это самое время, бесчинствующая толпа снесла в Москве памятник Дзержинскому на Лубянской площади. Это имя для них было ещё более ненавистно, чем Калинина, как стража Революции и Советского строя. 
 Демократы настойчиво и неустанно стремились наступать по всем идеологическим фронтам, особенно, в СМИ. И это у них неплохо получалось.
 Точно также действовали и местные крутояровские демократы, напористо требуя публикаций своих материалов в газете комбината, ругая коммунистов и обвиняя их во всех бывших и нынешних грехах, в том числе, и в сегодняшних тяжёлых проблемах.
 В то же время, они рисовали прекрасные картины свободной и счастливой жизни за бугром, богатой и сытой, подчёркивая сегодняшние недостатки в стране и тяжёлую работу предприятия. И здесь равных Строгову не было, бывших журналистов не бывает.
 Чаще всего он рассказывал о проводимых им в посёлке мероприятиях, подчёркивая, что они проводились под эгидой "Демократической России". И противиться этому его напору газете было просто невозможно, так как была она уже не под властью парткома, профкома или дирекции комбината, а Совета трудового коллектива.  Который находился под влиянием демократов, в том числе, и Строгова.   
 Так что любое несогласие с публикацией несло за собой обвинение редактора в косности, зажиме гласности и противодействии развитию демократии, всеобщей  гласности, идущей по стране.
 В Сергее начинали видеть врага перестройки и народа. По одному из таких материалов у него уже состоялась беседа с одной из прелестных работниц прокуратуры и он решил быть осторожней.   
  Проходили организованные Строговым массовые демократические мероприятия в Крутом Яру не только в виде митингов, но и под видом различных общественных собраний, работы клубов по интересам или же культурно-массовых и спортивно-оздоровительных мероприятий. 
 Неожиданно, началось деление коллектива комбината, пока что не очень заметно, на «красных» и «белых". Вначале эти названия произносилось шутливо, а потом и всерьёз. Эти названия, как бы материализовались из глубины исторического забвения, воскресли из небытия, из времён гражданской войны.
 И это Сергею казалось просто дикостью. Такого деления в газете он старался избегать. Но в жизни от этого уйти было невозможно. Это ещё больше удручало Сергея.
 Именно, таким острым водоразделом на комбинате, пока ещё не противостоянием, стала, именно, дискуссия в газете по отмене имени Калинина в названии комбината.
 Тогда и всплыли вдруг на поверхности эти цвета. Всем сразу стало ясно: кто какой. Кто «за», а кто и «против» перестройки. Кто за «белых», кто за "красных". 
 Оказалось, к радости Сергея, что в коллективе ещё много людей верных принципам советской морали и нравственности. Нормам советского общежития.
 Такое же разделение прослеживалось и при обсуждении различных производственно-общественных вопросов в коллективах цехов на рабочих собраниях. Но оно, такое разделение, как это понял Сергей, произошло значительно раньше, ещё в конце восьмидесятых годов, просто оно было не столь заметным, как в начале девяностых.
 Просто, тогда партком ещё действовал на комбинате, был в силе и не запрещён, потому таких ярых поборников демократии ещё не было видно. Но, уже и тогда, в конце восьмидесятых, чувствовалось, что где-то там, в высших эшелонах власти, в центральном аппарате КПСС, идёт какая-то непонятная возня скрытая от глаз народа.
 Это чувствовали, однако, не все. А только лишь наиболее внимательные люди. Особенно, приближённые к власти. Это была борьба за ограничение руководящей роли партии в жизни страны, за широкое развитие демократии и гласности в обществе. За встраивание в плановую советскую экономику элементов рыночной.
 То есть, к постепенному переходу от общественной к частной собственности. А значит, и к уменьшения роли парткомов в производственно-хозяйственной и общественно-воспитательной работе на предприятиях, а цеховых партийных организаций в жизнедеятельности трудовых коллективов.
 Подобная политика верхушки партии вызывала непонимание в низовых партийных организациях, а также и в ничего не понимающих народных массах. Перестройка многих обескуражила.
 Особенно, в начале девяностых. В том числе, и в Крутом Яру. Сумбур и полная растерянность царили в головах людей, в связи с горбачёвскими, а затем и ельцинскими реформами.
 Принимаемые ими решения и постановления возбуждали и будоражили народ, усиливая в нём разброд и разноголосицу, нестабильность в трудовых коллективах.
 Сумятица и споры были не только между беспартийными, но и среди коммунистов, внутри самой партийной организации. В том числе, и среди руководителей-коммунистов самого высокого ранга.
 Но большая часть высокопоставленных работников, пока что предпочитала отмалчиваться и выжидать: что же произойдёт в самой Москве? И какие оттуда будут указания? 
 Сергею вспомнилось, как в бытность ещё редакторства Бутиновой, Строгов, расслабившись, сказал в редакции:
 - А Литвинов нам, как бы и симпатизирует?
 И тут же довольно засмеялся. Хотя открытно он не любил директора, как и всех коммунистов.
 Но ещё больше Сергея дивился тому, что ему рассказал, уважаемый всеми на комбинате и в посёлке человек, председатель жилищно-бытовой комиссии профкома Сергей Михайлович Костягин:
 – Прихожу я вчера на директорскую оперативку, - рассказывает он,- и смотрю: всё, вроде бы, здесь так, да что-то и не так? Никак не могу понять: что же это не так? Но ощущение у меня какое-то странное. Совсем иначе здесь сегодня что-то в директорском кабинете. Не пойму что?! И тут меня, вдруг, как осенило: "Так ведь у директора нашего за спиной гвоздь из стены торчит толстый?". А большого портрета Ленина на нём нет? Вот тут-то я всё и понял: куда мы идём и придём!
 - Куда?
 - Да, в никуда! И нам всем это мало не покажется.
 И замолчал. Потом сказал:
 - Ну, ладно! Мне пора на работу.
 Распрощались и разошлись. Костягин был хорошим слесарем-бригадиром, честным человеком, а не только лишь членом профкома. И этот факт исчезновения портрета в директорском кабинете очень на него негативно повлиял. На его настроении. Как и на самого Сергея.
 Портрет Ленина со стены у директора комбината исчез тогда намного раньше начала девяностых и навсегда. Это заметил, наверно, не только один бригадир, член профкома, но и все, кто вместе с ним оказывался тогда в директорском кабинете. 
 И все промолчали. Да и позже тоже все видели, но также все молчали. Как и Костягин с Сергеем. Да и кому говорить, коли молчали члены парткома, в том числе, и сам секретарь партийной организации Котин.
 Хитрые и пронырливые хозяйственники, начальники-руководители с партийными билетами в кармане, быстро, в конце восьмидесятых, уловили они откуда ветер дует. Ветер перестройки.
 И видно, это они надоумили тогда Литвинова снять портрет со стены на время? От греха подальше. Или же это он сам лично приказал? Впрочем, какая разница. Важен сам факт исчезновения портрета.   
 Многие из них, начальников, уже и тогда, наверное, к кабинетам парткома с профкомом начали присматривались, чтобы заселиться. Как это и случилось позже. 
 Многим из них не нравился партийный контроль за их хозяйственной деятельностью. Может быть, этим контролем тяготился и сам Литвинов? Только он вида не показывал? Так начинало, казаться, Сергею.
 Вспомнилось ему сейчас, как однажды в парткабинет к Маленчеву, за получением материала к проведению какой-то политинформации в цехах, зашёл сам зам. директора по коммерческой части Блейхер. И прямо из двери:
 - Приветствую вас, партийные вожжи!
 Это очень не понравилось Сергею. Видно, Маленчеву тоже, но он сделал вид, что не понял этой вот его насмешки. Как и Сергей. 
 Но спорить с таким высоким начальством они не решились, не показали свою обиду. Тем более, он мог им сказать: "Вы ослышались!". И ему бы поверили. Они оба оказались бы тогда в очень неприятном положении.   
 Впрочем, большие начальники с партийными билетами в кармане, видимо, почуяли уже давно большие перемены в стране. То есть, почуяли грандиознейший кипиш, который был затеян ещё не Ельциным, не самим Горбачёвым  сотоварищами, может даже быть и извне Советского Союза?
 Так думалось Сергею. И начали они тогда втихую готовится к нему, подбирая и продвигая к власти соответствующих людей.
 И эта мысль Сергея сегодня страшила. Генералитет комбината, как, впрочем, и всё высшее начальство на предприятиях страны, в районных, городских и областных партийных, профсоюзных и советских организациях, играющее руководящую роль в жизни государства, имеющее безоговорочный авторитет в народе, оказалось вдруг на деле не совсем коммунистическим.   
 И это Сергей, к своему ужасу, понял сейчас, после беседы с Михаилом Потаповичем Милоновым: "Неужели, это и есть, то самое коммунистическое начальство, которое учило нас, весь народ и рядовых членов партии, в том числе, и его, Сергея, как нам нужно всем дружно жить и честно трудиться? А партии всегда быть: «Умом, честью и совестью советского народа"!
 Так это, неужели, есть то самое, безукоризненное советское коммунистическое начальство, которое в одночасье, в этой непростой и нестандартной ситуации, конца восьмидесятых и начале девяностых, не только совершенно растерялось, но и превратилось в что-то совершенно противоположное.
 Не только растерялось, но и поддержало перестройку всей нашей советского жизни, всего государства, несмотря на предупреждения в открытой печати Нины Андреевой и Геннадия Зюганова?
 На самом верху страны, видимо, уже тогда готовился переворот и беспредел, грандиозный кипиш, который был назван потом перестройкой? Но для чего? Сергею припомнился такой случай, подтверждающий его догадку. Это было в самом начале прихода Горбачёва к власти, во время предстоящего вывода советских войск из Восточной Германии.
 Это было на одном из больших собраний, что проходило в Туле во Дворце профсоюзов. Выдвигали тогда в Верховный Совет СССР кандидатом в депутатом от Тулы генерала Моисеева.
 Сергей присутствовал на этом собрании. Вместе с большим начальством от Крутояровского металлургического комбината. Слушал он тогда заздравные речи в адрес выдвигаемого кандидата и никак не мог в толк взять: "Причём здесь этот генерала из ГДР и город-герой Тула?". Тем более, что этот генерал даже не местный по рождению!   
 По своей наивности Сергей тут же задал этот вопрос Литвинову и прочим большим начальниками, присутствующим при этом выдвижении. Задал очень тихонечко, чтобы не мешать выступающим с трибуны. И как же тогда на него зашикал весь генералитет предприятия, что Сергей и пожалел, что задал этот вопрос.
  Боссы-коммунисты так яростно зашикали на него со всех сторон, что он и впрямь почувствовал себя здесь недоумком. Потому он стал более внимательно слушать, стараясь понять что к чему. Но ничего не понял.
  А кто-то из высоких начальников, по доброте душевной, даже принялся растолковывать ему, бестолковому, что этого генерала им всем поддержать выгодно, просто необходимо, так как в этом случае генерал пообещал области подарить списанную военную автомобильную технику из ГДР.
 В будущем эта техника тоже может попасть и на комбинат. А кем был тот генерал на самом деле никто не знал, так как его только и видели впервые на той самой трибуне. И был ли он тогда ещё, после своего избрания, в нашем областном центре тоже никому не ведомо. Не до того было.
 Но зато Сергею запомнилось это на всю жизнь, как на него зло зашикали коммунисты-начальники, руководители предприятия, многие из которых преспокойно потом, в начале девяностых, сдали свои партбилеты в парткомы, а некоторые, стесняясь, сдали не лично, а через своих личных секретарей.
  Возможно, это был только слух и неправда, так как об этом открыто не говорили, но слух был довольно устойчивым и похожим на правду.
 Честных коммунистов, высказывающих открыто свои мысли, как преподаватель Нина Андреева, начинали считать в стране ретроградами и противниками начатой партией перестройки. А у демократов с каждым днём росли амбиции, смелость и агрессивность.
 Они почувствовали, что в партийном-хозяйственном руководстве страной, как и комбинатом, царит замешательство. То есть, какая-то есть слабина и растерянность.
 Это и развязывало им руки. Придало силу при проведении различных мероприятий не только на территории посёлка, но и по всей стране.
 Мотивировались они свои мероприятия, чаще всего, не прямой партийной работой, а культурно-массовой общественной деятельностью или же профсоюзной работой, а то и под эгидой Совета трудового коллектива.
 Как, к примеру, на комбинате в Крутом Яру. В котором демократов было хоть и не слишком много, во главе со Строговым, но они отличались всё более возрастающей активностью и агрессивностью.
 То получалось их, как бы и большинство! Ах, как они были настойчивы в использовании в своих целях газеты комбината, как печатного органа. Не только органа администрации, парткома, профсоюзной организации и комсомола, а также теперь и нового органа самоуправления - Совета трудового коллектива. В котором было немало демократов, во главе со Строговым. Вскоре, правда, бесследно исчезнувшего, в связи с акционированием предприятия.
 Запрет на деятельность коммунистической партии и комсомола на предприятиях, в организациях и учреждениях, а потом и полное запрещение компартии, не вызвало никаких заметных волнений и протестов на комбинате, как и по всей стране.
 Этот запрет подействовал на коммунистов и сочувствующих работников на комбинате и в Крутом Яру просто удручающе.
 Вскоре, за этим запретом в 1993 году указом Президента произошло вообще закрытие всех средств массовой информации коммунистической ориентации и слово «коммунист» подверглось остракизму.
 Его даже стали как-то и побаиваться произносить вслух, не то чтобы подтверждать принадлежность к этой партии, чтобы не оказаться в числе изгоев в своём коллективе, в производственной и общественной жизни предприятия.
 Настроения же, в те смутные годы начала девяностых, в коллективе комбината были  самыми разнообразными, кипучими, возбуждёнными и непонятными. Уже с конца восьмидесятых и в начале девяностых годов в коллективе комбината начались проявляться какие-то внутренние противоречия. Жёсткие, но скрытые распри.
 Часть высокопоставленных работников Крутояровского комбината, ещё до запрета партии, стала относиться к коммунистам словно к прокажённым. Хотя и сами были они коммунистами.
 В цехах тоже какая-то часть коммунистов начала покидать партийные организации. Не понимая, что происходит в стране и в самой партии, как и на самом комбинате. Особенно, это наглядно проявилось в самом ведущем коллективе предприятия доменном цехе.
 Иные рядовые коммунисты не только не понимали, что происходит в сегодняшней жизни в стране, но и начали остерегаться высказывать мысли свои вслух, проявлять открыто чувства и эмоции. Видимо, тоже из опасения и боязни оказаться в будущем под давлением демократов или же оказаться и преследуемыми, несмотря на весь идущий звон и треск в СМИ о полной демократии и свободе слова.
 То есть, они стали боятся наступившей беспредельной гласности. Сказывалась, видно, генетическая память о жёстких репрессиях в прошлом страны. Случалось, что люди, порой, даже между собой начинали говорить шёпотом. Но как им было не говорить обо всём происходящем в стране, как и о неслыханном бардаке и беспределе в сегодняшней жизни посёлка, о своём предчувствии надвигающейся беды и большой смуты в стране.
  Большинство же из них молчало и уходило от таких разговоров. Тяжелее стало потому работать Сергею с Георгием в газете. Люди опасались теперь писать в неё. Если и писали, то очень скупо, осторожно и аккуратно, не трогая острых тем и проблем в жизни страны, комбината и Крутого Яра. 
  На иных Сергею было просто жалко смотреть. Они словно переродились. Сразу же стали какими-то ярыми антикоммунистами. Почуяв, видно, будущие свои дивиденды от такого вот своего перерождения или же надеясь на свой карьерный рост.
 Другие же выжидали и побаивались: что будет дальше и чья возьмёт? Ну, а третьи, совершенно ничего не понимали, не осознавали всей серьёзности происходящего.
 Четвёртые, хоть и оставались верными своим принципам и совести, попритихли. Понимая, что противостоять происходящей вакханалии в стране им в одиночку, без организующей и мобилизующей роли разгромленной партии, просто бессмысленно. К последним относился и Сергей.
 Политическая активность народа снизилась. Но только не у демократов. Она у них возросла. Почувствовав потворство верховной власти, бузотёры входили во всё больший раж и политический азарт, почуяв безнаказанность.
 Теперь не только беспартийные рядовые работники комбината предпочитали не высказываться и не высовываться, но и большинство рабочих-коммунистов, не говоря уже о руководителях.
 Тот кто высказывался, то сразу же он определялся какого цвета. Но молчунов было больше. Газета комбината старалась правдиво отражать всё происходящее в коллективе. Все события в жизни комбината и Крутого Яра. 
 Даже в это смутное время, газета рассказывала обо всех общественно-массовых мероприятиях, собраниях и митингах, что происходили в Крутом Яру. Чтобы запечатлеть это для истории.
 На предприятиях общественные мероприятия и акции были запрещены Ельциным. Зато в посёлке демократы были очень даже заметны и стали просто надоедать. Сергею стало, казаться, что на такие митинги, организованные ими, стали приезжать демократы уже и из Тулы. Для создания их массовости.
 Они заглушали своими криками ораторов, выступления которых им не нравились. Не многие из коммунистов и им сочувствующих отважились выступать на тех их собраниях-митингах. Публично на страницах газеты они тоже опасались выступать.   
 Люди стали бояться честно высказываться о том, что у них наболело. Не было даже попыток открыто уяснить то, что им непонятно в сегодняшние смутные времена. 
 Большинство предпочитало отмалчиваться. Но некоторые отваживались и Сергей их материалы сразу же публиковал. Люди жаждали правды. А её-то и не было.
 Не мог им этого дать и Сергей. Потому что и он многого не понимал. Его заметки о всём хорошем, что было сделано в советское время в Крутом Яру и на комбинате для народа, воспринимались теперь демократами, как всем известная, очень избитая истина.
 Когда же он показывал, как это всё созданное для народа хорошее гибнет при сегодняшней власти, как людям теперь стало трудно выживать, то они пытались это всё опровергнуть, ссылаясь на времена коллективизации и индустриализации, поминая Гулаг и годы гражданской войны, военного лихолетья и послевоенные трудности.      
 Цензура за работой газеты комбината ужесточилась. Это Сергей чувствовал всей своей кожей и царящей атмосферой на комбинате. Страху добавлял ему и Жирков, редактор радиовещания, который почти ежедневно навещал Сергея в редакции газеты и говорил:
 - Смотри, Сергей, чтобы ничего не появилось в газете антидемократического, сразу же вылетишь с работы.
 Это Сергей знал и без него. Местные демократы очень внимательны следили за газетой, читали её от корки до корки, наполняя её страницы своими материалами. Особую активность, здесь проявлял Яков Константинович Строгов, бывших журналистов не бывает.
 В эти времена усилился контроль за газетой не только со стороны руководства комбинатом, но и прокуратуры, оперативно реагирующей на доносы, почувствовавших азарт и вседозволенность демократов. 
 Возросшая цензура, даже не будучи прямой, была всегда очень жёсткой. Причём, в одну сторону. Осуществлялась она напрямую и в кабинете директора. На демократические высказывания и выпады против коммунистов руководство комбината опасалось реагировать и предпочитало их не замечать.
 Как и на всё возрастающую активности демократов  в использовании заводской прессы. А вот малейшая симпатия к коммунистам или склонность автора к какой-либо публикации с критикой происходящих событий вызывали у руководства комбината какую-то боязливую агрессию.
 И это для редактора бесследно не проходило. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что таких заметок и статей на страницах газеты было немного. Но вызовы «на ковёр» и "разносы" в директорском кабинете, тем не менее, случались. Даже по малейшему поводу. У Сергея, в связи с этим, было немало потеряно нервов.   
 Запомнился ему на всю жизнь такой случай. Однажды, во время одной из таких бесед с Милоновым, тот спросил:
 - А не побоишься ли ты дать в очередной номер объявление рабочих-коммунистов о сборе подписей за отставку Ельцина?
 Это был уже, наверное, сентябрь 1995 года. Сергей согласился. Ведь свои объявлений о митингах публиковать демократы никогда не стеснялись. Гласность, так гласность.
 - К тебе завтра подойдёт рабочий цеха фитингов Лапахин...
 - Хорошо.
 На утро в редакцию пришёл человек средних лет в рабочей одежде. Сергей же понял, что с формовки, так как он пах весь формовочной смесью, и скромно сказал:
 - Опубликуйте, пожалуйста,- повернулся и ушёл. Сергей после с ним никогда не встречался. Быть может, он был и не из Крутого Яра.
 Сергей опубликовал это объявление. Что после этого было?! Страшно даже вспомнить! Не успел номер появиться в Управлении, как звонок в редакцию и голос секретарши:
 - Срочно к директору!
 Сергей понял в чём дело и приготовился к самому худшему. К увольнению с комбината. Ему жалко было Егорку, который прочно уже утвердился в роли корреспондента, да и себя тоже: " Может, зря я это всё сделал?".
 Жирков тут же постарается стать редактором газеты. Впрочем, ему и на радио работать тяжело. Не отважится. "Ничего, найдётся и редактор, свято место пусто не бывает...". И это ещё более напрягло Сергея.
 С тяжёлым сердцем открыл он вторую дверь директорского кабинета. Литвинов на ногах, склонившись грузно над своим столом и весь устремлённый к нему:
 - Ты, что наделал, негодяй! Ты меня подставляешь, разве не знаешь, что нашу газету читают в городе, в том числе, и сам губернатор Севрюгин?!
 Лицо его было багровым, он весь дрожит от негодования, смотреть было на него просто страшно. 
 Но на Сергея напало какое-то полное безразличие:
 - Так у нас, Михаил Ильич, ныне полная демократия и гласность. Борис Николаевич Ельцин, как и Горбачёв, призывает к полной свободе слова, демократии и гласности. Никто не может упрекнуть нас в обратном. Посмотрите нашу газету: ведь там только один царит Яков Константинович! Нужно и другим сторонам дать возможность высказаться. Никто не упрекнёт нас в зажиме гласности и демократии.
 Литвинов остановился, застыл с широко открытыми глазами. Его мощная квадратная фигура замерла за столом. Потом он вышел из-за него и направилась к стене, где было место и Сергея, во время оперативок, поднял руку на высоту выше человеческого роста и открыл небольшую, почти незаметную в отделке стены, дверцу сейфа.
 Дрожащими от перевозбуждения руками директор взял бутылку какой-то газированной минеральной воды и стал наливать в стакан. Сергей молча наблюдал за ним и как горлышко бутылки стучит о край стакана. Литвинов залпом выпил.
 Потом отошёл опять к столу. Сел за него и тем же грозным голосом произнёс:
 - Ну, смотри! Я уезжаю сегодня в Москву. И если на площади у Дома культуры будет какая-нибудь заваруха, то берегись! В порошок сотру. Иди, и работай!
 Сергей повернулся и вышел из кабинета. Секретарша смотрела ему в след с ехидной усмешкой. В последнее время Сергей невольно наблюдал, как вокруг Литвинова начал формироваться ближний круг доверенных его лиц.
 Среди них была и эта секретарша, а также зам.директора по коммерческой части Блейхер, зам.директора по общим вопросам Куприянов, председатель профкома Кантемир, его заместитель Житегова, бывшая зав.парткабинетом Крагина и редактор радио Жирков.
 Пытались втянуть в этот круг и Сергея. Но он смог аккуратно и тактично избежать этого приглашения. Старался быть сам по себе. А может быть, и зря. Вот этого он и позже никак не сможет понять. Слишком сложным было в то время.
 В означенное время, а это было в пятницу, Сергей подошёл к Дому культуры, чтобы самому убедиться: что же там происходит? Ещё издалека от увидел на площади, перед колоннами Дома культуру, стоящий неказистый стол, покрытый красной материей, за которым сидели мужчина и женщина. К ним подходили люди и молча ставили свои подписи. 
 Многих Сергей знал. К своему удивлению, и радости, он увидел среди подписантов зам.главного механика комбината и зятя Литвинова, мужа его сестры Маселину, которых Сергей очень уважал. Он и раньше не стеснялся выражать своё здравое мнение в газете, которое полностью совпадало с мнением Сергея.
 Поздно вечером, часов в одиннадцать, в квартире у Сергея раздался телефонный звонок и прозвучал сердитый голос Литвинова:
 - Как прошло?
 - Тихо и спокойно, никакого нарушения порядка...
 Литвинов положил трубку.            
 Демократическая гласность, в то время обернувшаяся тотальным охаиванием всего советского и коммунистического, просто наглела от безнаказанности. Многие центральные и областные газеты словно взбесились, приобрели отчётливый жёлтый цвет.
 Публикуя самые скандальные или почти порнографические материалы. Как бы доказывая журналисту Познеру, что в СССР и в России есть секс и эротика. Выставляя всё это на всеобщее обозрение.
 После снятия запрета с деятельности коммунистов остались верными их принципам в стране лишь три центральные газеты: «Правда», «Советская Россия» и «День». В Туле же была закрыта областная газета коммунистов «Коммунар», а «Молодой коммунар» стала называться на французский манер: "Ла коммунар".
 Восстановиться в коммунистической партии Сергей решил сразу же после того, как был снят запрет на её жизнедеятельность. В этом у него сомнения не было. Он понимал, что только лишь она одна могла вернуть страну на надёжные рельсы и привести к нормальной жизни.
  Однако же, своё восстановление он решил отложил на будущее время. Почему так? На этот вопрос он должен был себе сам сказать, что пока не готов рисковать своим благополучием. То есть, местом работы. Пока о том ему не хотелось даже и думать.
 Проблем и без того у него хватало. Жизнь семьи Гончаровых, без основы-фундамента, то есть, без Семёна Савельевича и Тамары Васильевны, намного осложнилась.
 Но братья Гончаровы и сестра, по-прежнему, старались держаться вместе, помогая друг другу, стремясь к сохранению их "родового гнезда". Как память о своих родителях и прежней жизни.
 И здесь роль каждого была значительна. Вот об этом сейчас, прежде всего, думал Сергей. Во-первых, он был сильно замотан работой в самой редакции, как и Егор. Не до партийной ему было пока работы. И ведь только работа в газете был у него основным источником существования. И к этому они с Егоркой прикладывали все силы, чтобы она регулярно выходила и была интересна читателю. Была нужна комбинату.
 Слава Богу, как ни тяжело было им работать, всё у них получалось. К тому же, Нина продолжала трудиться заведующей большой производственной аптекой в Крутом Яру, имела довольно приличную зарплату. Аня трудилась в библиотеке. Так что в этом плане Сергею было легче в сравнении с Верой.
 Хотя она, по-прежнему, работала начальником отдела кадров жилищно-коммунального хозяйства Тулы, имела неплохую зарплату. Егорка тоже приносил деньги в дом, Оля училась в техникуме отлично и имела повышенную стипендию. Аркадий возглавлял в это время, организованное им в 1990 году, при колледже искусств им.Даргомыжского, художественное отделение. Теперь он имел довольно стабильный и приличный заработок.
 И это позволяло надеяться, что они все благополучно переживут лихие времена. Дела, в новом его художественном отделении, шли хорошо и он даже со своими студентами-воспитанниками съездил летом 1991 года в город Грозный с выставкой работ, которая получила прекрасные отзывы.
 Но всё равно, они все опасались за своё будущее. Другой причиной, по которой Сергей медлил с восстановлением в коммунистической партии, было то, что в Крутом Яру пока ещё не было первичной организации. Едва восстановившаяся в судах партия, ставшая легальной, только-только набирала силу.
 Народ был обескуражен расстрелом Верховного Совета и ему нужно было теперь время, для того, чтобы прийти в себя. В первое время все желающие восстановится в партии, после отмены её запрета, ехали в Тулу и там становились на партийный учёт.
 Сергей это, конечно же, всё знал, но он не торопился, решая свои первоочередные жизненные вопросы. В том числе, и выживания. Что тут греха таить, работая редактором многотиражной газеты комбината, он понимал, что этот шаг не остался бы незамеченным начальством при сегодняшних-то политических страстях в коллективе очень даже сильно это осложнило бы его дальнейшую работу.
 Возможно, и само существование газеты. Да и сама возможность, остаться им с Егором в редакции, ставилось тогда бы под сомнение, как и материальное их благополучие. Не только его нынешней семьи, но и материально-моральное положение всей большой их семьи в "родовом гнезде". Как и выплату его алиментов. 
 Ведь, при таких яростных политических страстях, при таком разброде и шатании в обществе, растущей ненависти и неприятия людей друг другом, работавших раньше дружно и споро в едином коллективе, оставаться коммунистом на комбинате было просто невозможно.
 Это не могло допустить начальство. Тем более, что любые партии, в любом виде, были на предприятиях и в учреждениях страны запрещены Президентом Ельциным. Так, что сама причастность к коммунистам, как и само это слово, стало носить теперь негативный характер. Коммунисты во всех средствах массовой информации подверглись шельмованию и охаиванию.
 И потому оставлять свою работу в газете, которой он отдал уже пятнадцать лет, С естественно, Сергею не хотелось. И не только с одной лишь материальной точки зрения, но и потому, что уж слишком много сил и времени он вложил в эту газету, чтобы она была нужной и важной для жизни комбината и посёлка.
 Особенно, в этот тяжёлый момент для страны и коллектива. Большую часть своей жизни Сергей отдал комбинату и расставаться с ним ему было до боли жалко. Более того, за стенами завода лютовала безработица, а жить-то ему нужно тоже было как-то.
 Ещё одной мыслью оправдывался перед собой Сергей: в качестве редактора, чем качестве партийного безработного, он мог принести большую пользу своим землякам, не только работникам комбината, но и всем жителям Крутого Яра. 
 Но всё равно, несмотря на свои опасения, он начал посещать собрания местных коммунистов, которые не были пока ещё организованы в первичную организацию, не имели пока ещё своего помещения.
 Собирались они там, где это было можно. У кого-то на квартире или же во дворе. А также в старых помещениях, подлежащих к сносу или в новых, готовящихся к сдаче в строй.
 Но чаще всего, собирались они вечерами во второй средней школе, где был директором Константин Борисович Щеглов. После окончания уроков. Таким образом, и начиналось создание первичной организации коммунистов в Крутом Яру.
 Вначале она была небольшой, но постепенно увеличивалась и скоро в масштабе Тулы стала довольно заметной. Около пятидесяти человек.   
 Партийная организация города тоже росла и скоро первичные организации стали появляться не только в областном центре, но и по всех населённых пунктах и районах области. В том числе, продолжала она расти в Крутом Яру.
 В Крутом Яру первыми восстановились в партии всего всего три человека. Это преподаватель истории, одной из средних школ посёлка, Валентин Петрович Заикин, директор той же школы, тоже историк, Константин Борисович Щеглов и медсестра поселковой больницы Алевтина Ильинична Жарова.
 Они и явились основой будущей первичной организации в Крутом Яру. Сергей знал лично каждого из них, но даже он, до времени и срока, не предполагал того, что такая организация существует в посёлке.
 Только лишь когда он стал своим в первичной организации он понял, как сложно она создавалась. Никто из них, вначале, даже и не афишировали свою принадлежность к партии.
 Это тяжёлое время, как казалось Сергею, было хорошо показано в фильме "Принцесса на бобах". В какой-то даже мере они находились тогда в полулегальном положении. Членство в коммунистической партии было особенно невыгодно тем, кто работал в школе. Да и на комбинате тоже.
 Могли бы попросить с работы. Способов для этого было немало. Также могли заставить уволится Сергея с Егором. Сергей это отчётливо понимал. Если бы он восстановился в партии, ему бы быть безработным.
  Но даже просто участвуя в её работе, не будучи её членом, он мог подвергнуться той же участи. Потому он пока что не делал этого. Коммунисты в Крутом Яру вначале, особенно-то, и не проявляли себя. Шло медленное собирание сил. Это был важный этап воссоздания партии, сменившей своё название на КПРФ. Основной работой было только лишь повсеместный призыв к вступлению в её ряды.
 Это было тяжёлое время.
А.Бочаров
2020.