Подвиги любят сезонность. Продолжение Таньки

«Знал бы, где упасть – соломки бы подстелил». Хорошая поговорка, мудрая. Правда, знание её, говорят, не спасло ещё никого. А ежели и не знал, то тем более.
Сашка и говорить-то толком не научился – какая там ему мудрость. Да к тому же он любопытен был что называется до ужаса просто. Так что и другая бы поговорка к месту была: «Любопытство кошку сгубило».
Так или иначе, а зимним вечером, когда все печи давно затоплены и дома тепло, уютно, вот-вот уже спать, вдруг захотелось Сашке очередное «нельзя» проверить лично: вдруг всё же «льзя»! Речь – о раскалившейся до красна толстой железной дверке на голландской печи.
– Видишь, какая красная? Горячая. Трогать нельзя! – сказала Танька и пошла заканчивать с ужином в ожидании Кольки. И только, значит, взялась за нож хлеб порезать, как невероятной громкости визг и рёв Сашки ветром смёл её с кухни туда, откуда шёл этот душе-раздирающий вопль. Да, это было ужасное знакомство Сашки и красной дверки. Танька сразу поняла это по поднятой высоко правой руке и залитой слезами, соплями и слюнями, а также потом голове бедного любопытного Сашки, красного не меньше, чем дверка.
– Ну, что же ты опять делаешь то, чего нельзя! Горе ты моё! – только и оставалось причитать матери, таща «экспериментатора» в кухню, к подсолнечному маслу. Его было не так много, но надо же было что-то делать. И хотя в студенческие годы на практикумах Таньке много раз говорили о том, что и как в случае ожога, делала она сейчас то и так, что и как видела в родном доме у матери, когда была ребёнком. Там – мазали маслом и заматывали чистой белой тканью. Впрочем, в том-то и дело, что не до научных изысков было: всё нужно было делать мгновенно, а потому мгновенно оно и делалось: как бы само собой, т.е. как дома. Да, собственно, и какая разница, если Сашка в конце концов успокоился, принял тёплого молочка и уснул? А тут и Колька подъехал. Больше в ту зиму с Сашкой никаких происшествий не было. Но вскорости пришло лето, и Сашку пустили в мир. Сперва в небольшой коляске, а затем, как стал наконец ходить, – в самостоятельное «плавание» босыми ножонками по травке.
Вот это было и в самом деле сверхдолгожданное событие для начинающего исследователя. Ведь дом стоял ровнёхонько на краю леса, а по соседству – и кошки, и собаки, и куры, и даже козы соседские – целый мир! И этот мир, конечно, тоже надо было постичь. Любой ценой! А посему – кошки царапались, собаки кусались, петух клевал, а козы – те вообще могли забодать-забодать-забодать. Нельзя!
Но Сашка – ведь это Сашка: что нельзя, то и нужно. А как: запретный плод всегда слаще! Ещё одна поговорка…
Короче, не успела мать соседке и пары слов сказать как-то раз, а эта соседка уже её прервала и потащила бегом в сторону, где только что в спокойно сидел в траве и перебирал одуванчики Сашка.
 – Ой, лови, лови скорей Люську! Она же самая бодливая у меня! Да что же это!
Люська, коза белой масти с огромным розовым выменем и невероятно длинными рогами, ушедшими вверх и чуть назад, с громким блеянием неслась вперёд. В разные стороны от неё бежали обезумевшие от страха другие козы. А позади, в тучах поднятой пыли, неимоверно крепко вцепившись обеими руками в Люськин хвост, тащился на голом пузе бесстрашный укротитель парнокопытных и прочих рогатых тварей – любимец публики Сашка Колькович!
Преследование Люськи и Сашки соседкой и Танькой в тот день закончилось лишь тогда, когда Таньке удалось-таки догнать босые Сашкины ноги, схватить их, так же обеими ру-ками, чем и помочь насмерть перепуганной Люське вырваться наконец из цепких лап «хищника», напавшего на неё (а кто ещё, кроме волка, к примеру, мог рискнуть напасть на самую-то бодливую козу, вожака стада, к которой и хозяйка-то всегда с осторожностью)? Эх, если бы Люська была бы не козой или хотя бы знала истину, что бы она тогда, а?
(продолжение следует)