Крыша. Продолжение Таньки

Сашка скучающим взором окинул примыкающий к дому огород, усеянный кучей грядок с начавшими желтеть картофельными кустами, занимающими наибольшую его часть. Ближе к двери выхода в огород располагались несколько грядок с морковью и луком, одна из коих в мае, в честь дня рождения, была торжественно дана и ему. Не то чтобы он так уж сильно просил о том, но как-то раз озвучил такую просьбу, а за неё и уцепились. На этой грядке он, с дозволения матери, сразу же насадил горох, бобы и, конечно, чуть-чуть морковки. Всё лето время от времени полол он тут сорняки, поливал посадки и всходы из специально купленной лейки – и вот теперь, с наступлением осени, с полным правом мог сказать: и у него на их семейном участке есть урожай.
Мать и отец, гремя железными вёдрами и штыковыми лопатами, не спеша вышли из дома и направились в самый дальний конец. Начав там, они планировали к вечеру собрать всю посаженную весной картошку, морковку, лук, свёклу и чёрную редьку, росшие рядом с Сашкиными владениями. Сашке при этом было предложено таскать вёдра (по полведра, чтоб живот не болел) и сваливать потихоньку, в один слой, на расстеленные внутри крытого двора большие серо-коричневые мешки: для просушки. Сашка сначала так и делал, но потом заленился и, схитрив, что живот всё-таки заболел, получил вольную. Нарвав со своей грядки горсть стручков гороха, он по деревянной лестнице, приставленной к крытому двору, влез на это плоское, с небольшим наклоном, дощатое подобие крыши с чёрным толем по верху и сев на краю, так чтобы можно было болтать ногами, не спеша занялся крупными и слегка сладящими рот горошинами. Когда последний стручок был раскулачен, Сашка, знаток всего, что можно было умять, занялся уничтожением и стручков. Он бережно отделял у каждой стручковой створки тонкую прозрачную плёнку, находящуюся внутри, после чего с удовольствием жевал оставшееся сочное тело теперь уже самого стручка. Он не был, конечно, таким же вкусным, как горошины, но есть было можно.
Когда и с этим было покончено, Сашка повернул голову в сторону огорода и понял, что дело со сбором урожая идёт не так быстро, как он считал: от выросшего картофеля были совершенно свободны лишь некоторые грядки. Остальные, а их ещё было ого-го, и не догадывались пока о своей неизбежной печальной участи. Если бы не это родительское занятие, сидел бы Сашка в тёплом доме у купленного недавно лампового радиоприёмника «Харьков» и слушал бы музыку, которую бы ловил сам медленным вращением чёрной ручки настройки, зачарованно следя за изменяющимся в такт музыке зеленоватым глазом индикатора на передней панели. Да, новых слов, не известных до приёмника, Сашка теперь знал много: отец на них не скупился, а Сашкина память хватала с лёту. Но – всё это было бы. На деле – родители в огороде, а он на крыше. Скукотень!
Вот эта самая скукотень, а также неуёмное любопытство и подвело опять. И очень даже легко притом всё началось. Сашка, смотревший на огород сверху, решил залезть выше, чтобы увидеть, может, и ещё дальше. Что там, за забором, за бревенчатыми и такими же щитковыми домами соседней улицы, а может, и дальше. Он не спеша, чтобы не скатиться, подтянулся руками и влез на чёрный толь двускатной крыши самого дома, оставив за спиной почти покатый настил крытого двора. Он полз всё дальше и выше. Вот уже почти у трубы, ещё чуть-чуть – и конёк (самое высокое место) станет наконец первой в жизни вершиной. С неё, да ежели ещё чуть привстать, уж точно далеко-предалеко видно. Сашка мысленно уже гордился собой: и сообразительностью, и храбростью. Не всякий придумает и сумеет из всех знакомых ему парней такое! Но… вот тут все дифирамбы самому себе и были окончены.
Лишь раз успел тогда Сашка кинуть взгляд на вожделенную линию горизонта. Он толком даже запомнить не успел, что там. Сильный порыв ветра заставил нечаянно глянуть вниз, после чего руки сами собой вцепились в толь, который (вот чего Сашка не ожидал – так этого) и не собирался притормаживать. В отличие от крупнозернистого и шершавого на уже знакомой пологой крыше, этот хоть и был по цвету таким же чёрным, но никаких зёрен не имел. Гладкая поверхность в мгновение ока дала понять Сашке, что он неизбежно сползает с этой несчастной крыши вниз, и причём всё быстрей, и что ежели так продолжится, то от он него, бедного, скоро только косточки на траве огорода внизу найдут. А это – уж точно в планы Сашкины не входило…
– Папкааа! – что было сил завопил не своим голосом Сашка в сторону огорода.
Колька не сразу понял, откуда голос, но когда Танька указала на Сашку, лежащего на скате крыши, у него и ведро с картошкой из рук упало. Впрочем, у Таньки тоже. Как по команде, оба, не сговариваясь, кинулись они к дому.
– Кой чёрт тебя туда взнёс! – орал во всё горло Колька, медленно подходя по скату крыши к лежавшему на животе Сашке. Предусмотрительно ещё на земле скинув тяжёлые, в земле и глине, поношенные кирзовые сапоги, Колька, в одних носках и полурасстёгнутой фуфайке, достиг перепуганного до ужаса Сашки и, схватив его за воротник серого осеннего пальтеца, подтащил к себе. Через пару минут оба стояли на такой славной и такой неслыханно милой отныне Сашке траве, что слёзы Таньки уже значения не имели. Как, впрочем, и наказание: приёмника в тот вечер включать не дали. Так-то по крышам лазить, родителей пугать!
(продолжение следует)