Карп и Ницше

Смотрю на карпа, который плавает под стеклом витрины. Влажный, оливково-серебряный, с лениво шевелящимися жабрами. Он дышит. Он есть. А через минуту — уже на разделочной доске. И вот эта самая рыба, только что вращавшая глазом, лишённым всякого выражения, кроме голого инстинкта, — сейчас шкворчит на чёрной жаровне.

Как интересно.

От воды до масла — два шага. От убийства до удовольствия — один удар ножом по горлу. И этот переход не вызывает во мне ни отвращения, ни протеста. Только холодное, почти анатомическое любопытство. Почему? Потому что рыба, как сказано, почти безмозгла? Потому что она безмолвна? Или потому что её несчастье — слишком короткое и слишком чужое, чтобы тронуть ту часть сознания, которая отвечает за мораль?

Она, эта рыба, сегодня скрасит нам  вечер. Станет хрустящей корочкой, белым мясом, распадающимся на чешуйки под вилкой. Будет полита лимоном и приправлена укропом. И никто за столом не скажет: «Помнишь, час назад он плавал?»

Здесь, в этом забвении, и кроется главная драма. Карп под стеклом — это всякая чужая жизнь, которую мы созерцаем до того, как она войдёт в круг нашего использования. Он ещё субъект — пусть и почти безмозглый. А карп на жаровне — это уже ресурс, тепло, белок, эстетика трапезы. Переход совершается не в рыбе. Переход совершается в голове смотрящего.

И тут я вспоминаю Ницше. Его «Антихриста», где он пишет — безжалостно, как удар топора:

«Всякое удовольствие само по себе не хорошо и не дурно; откуда же берётся определение, что нельзя причинять страдания другим, чтобы таким образом получать удовольствие от самого себя?»

В самом деле: откуда? Кто подписал этот вексель? Природа? Нет, она не знает «нельзя». Общество? Оно разрешает миллионы убийств ежедневно — ровно до тех пор, пока жертва недостаточно похожа на нас. Рыба — лёгкий случай. Она не кричит. Не пишет стихов. Не смотрит в глаза с мольбой о пощаде. У неё нет лица — есть только голова с двумя пуговицами-глазами.

И всё же.

И всё же вопрос висит в воздухе, как жирный пар над жаровней. Почему нельзя причинять страдания другим ради своего удовольствия, если удовольствие это так чисто, так полно, так по-человечески — с вином, с хлебом, с вечерней усталостью? Почему мы чувствуем тень этого «нельзя» даже сейчас, даже над карпом? Потому что знаем: если снять условие «почти безмозглой», если заменить рыбу на щенка, на обезьяну, на человека, — весь этот уютный вечер рассыплется в крик. Но граница, отделяющая «можно» от «нельзя», проведена не природой. Она проведена нашим удобством.

Потому что нам удобно, чтобы карп был безмолвен.

Фредерик Базиль написал свой «Натюрморт с рыбой» именно в этом ключе, сам того, может быть, не ведая. Посмотрите: рыба там уже мертва. Она лежит на боку, чешуя отливает перламутром, рядом — лимон и медный таз. Ни крови. Ни агонии. Только красивая форма, разложенная по законам цвета и света. Базиль превратил убийство в гармонию. Вилка, которой ещё нет на полотне, уже подразумевается. Искусство, как и ужин, начинается там, где страдание становится стилем.

И вот я смотрю на карпа под стеклом. И знаю, что через час он станет тем самым, который шкварчит. И чувствую себя не жестоким. Не добрым. А просто — человеком, который вовремя вспомнил Ницше и вовремя проголодался.

Не хорошо и не дурно. Таков обычный вечер.

А карп — прости, брат. В следующий раз ты родишься щукой. Или, быть может, тем, кто держит вилку. Круг замкнётся. А пока — шипи, масло, чавкай, укроп. И да будет так.