Toro bravo

То, что после тягомотной бессонной питерской ночи на веранде был обнаружен рассвет, в какой-то мере озадачило.
Лера, по своей привычке верить во что попало, в потоке вялотекущих рассуждений выловила мысль о возможной перспективе бесконечности окружающего полусумрака. В определенный момент это даже стало казаться неизбежным. Время определенно расширялось.
Между часом и двумя прошли, к примеру, минимум, сутки. Ну, а 02.45 – Лера, могла поклясться, что 02.45 она видела за эту ночь раза три.
«А может, больше?.. Я вытряхнула пепельницу, вытерла поверхность стола под ней и посмотрела на часы: было 02.45. Завибрировав, отвлек на себя телефон: оповещения из соц. сетей. То ли пришли оптом, из-за того, того что продлился пакет мобильной связи, то ли сама связь пропадала и сейчас возродилась к жизни, как птица Феникс. А может кто-то из другого часового пояса в эту секунду залайкал мои фотки и посты с упорством маньяка. Я подумала о маньяках, что для их появления самое время, и машинально подняла взгляд на часы: 02.45. Открыла ноутбук – прочла последние написанные фразы, скривилась от их убогой корявости – переписала, и на секунду отведя глаза от экрана, вновь увидела – 02.45. Странно ли это в данной ситуации? Я не сплю нормально несколько ночей подряд – сложно отделить периоды, когда мозг коллапсирует и разгоняется, выдавая образы, а когда - зависает, пытаясь обработать и интерпретировать информацию из вне. Я остаюсь один на один с собой, и в голове все смешивается – я не знаю где реальность, а где вымысел. А где пограничная сумеречная зона перехода между ними. Вполне возможно мне все это снится. Вполне возможно. Или не снится – и череда всех 02.45 в моей жизни сконцентрировалась и пролистывается, слайд за слайдом в этой ночи?  Я все еще наблюдаю часа быка на исходе: агония toro bravo на арене времени – 02.45...»
Секундная стрелка настенных часов готовится прыгать с одной цифры на другую. Напряженно подрагивает, но никак не решится. Никак…
Как будто с места, но через пропасть.
Надо раскачаться, примериться, надышаться, поразмахивать руками.
Лера смотрела на стрелку.
«С каким грохотом она приземлиться по ту сторону, если все-таки решится на прыжок?.. Или все так и зависнет?..»
Стрелка дернулась. Надуманность о запутанности хауса мироздания исчерпала себя. Строгая очередность цифр – все по порядку. 
Ни чуда, ни смерти не произошло – 02.46 наступило. Секунды сменили одна другую, сердце вытолкнуло из камер кровь в артерии, легкие заполнил воздух.
Из окна потянуло полынью. Воздух был холоден – температура перед рассветом упала. Светлые северные ночи, все же ночи и живут по традициям ночи. Лера поежилась, пытаясь вспомнить, где можно сейчас раздобыть плед. В доме, полном оставшихся на ночлег гостей, это может оказаться затруднительным.
Женщина откинулась на спинку кресла и отметила, что, если смотреть на экран чуть искоса, строчки начинают изгибаться и плавать.
«Кофе… Определенно мне нужно кофе…» - но варить его как будто бы было лень. А может останавливало ожидаемое желание кофемашинки общаться с окружающим пространством через шум. Легли недавно, но кто-то да проснется и выползет на звук из уютной норы одеял. Пожертвует сном. Тоже потребует кофе, или общения.
Огромное количество ударов по клавиатуре – стаккато обученных аппликатуре Листа пальцев, мягко закрывающие мизинцем интервалы в сторону Й или Ъ.
Ночью пишешь так, как никогда днем. Возможно, потому что пишешь, как дышишь – ночью ничто не сбивает. Не отвлекает от своеобразной творческой медитации. «Сосредоточьтесь на дыхании». Ночью это естественно, не требует лишних усилий.
По утру, когда заканчиваются слова, но остаются силы перечитать написанное часто вспоминается Гоголь и его сожженные "Мертвые души". Читаешь и от стыда горят уши. Кажется, что все бред. Бред, идущий от сердца, несомненно. Бред вдохновленный и вдохновляющий, но все-таки - бред… Малодушно не идешь жечь ноутбук, все больше уважая Гоголя за его последовательность.
«Казалось бы – не пиши. Или – не читай. Сколько раз я бросала писать? Больше чем курить или меньше?»
Через огромное количество ударов по клавиатуре и несколько больше истлевших, чем выкуренных сигарет, Лера, зевая, побрела на кухню. В доме, наполненном эфемерными снами, родился материальный яркий аромат кофе. В питчере в пену взбивались сливки, располовиненные ванильным молоком; капли эспрессо падали с холдера в чашку. Пока варишь кофе, можно видеть конкретно это. Процесс. А можно то, что «за»: темная земля плантаций Бразилии и белоснежные облака над статуей Cristo Redentor на вершине Корковаду в Рио-де-Жанейро.
Лера всегда выбирала второе.
Присутствуя в моменте, присутствовать где-то еще. Это было ее способом жить. Без сомненья - неверным. У китайцев есть поговорка: «когда моешь чашку – мой чашку», а китайцы мудрые ребята. Лера прекрасно знала об этом постулате и с ним не спорила, более того: на сто процентов была согласна.
Но - делала всегда по-другому.
Она вытряхнула холдер, залила питчер водой и, сплетя пальцы с ручкой фарфоровой кружки, в том же темпе, что брела сюда, побрела на веранду.
Ландо, голубой кане-корсо поднял с лап квадратную башку и едва угадываемо вафкнул. Не лай, не рычание – что-то между. И для него, Ландо, в весьма приглушенной и очень-очень вежливой манере. Это переводилось на человеческий как риторический вопрос:
- Снова - ты? Снова - не спишь?
Лера поднесла к светло-серому носу раскрытую ладонь. Их обычное приветствие. Утренний рутинный социальный контракт. Пес едва-едва ткнулся в нее, опять же, больше из вежливости, чем из желания обнюхать. Он и так прекрасно знал, чем там может пахнуть в это время суток – табак, обугленные фильтры и кофе, но сегодня он уловил что-то непривычное.
Ландо резко выдохнул, дернул ухом и полусонно осуждающе посмотрел на хозяйку:
- Ваниль и сливки? Да, ладно… Ты пьешь так только по утрам, с целью проснуться..  Отставь чашку с этой бурдой и иди, наконец, спать...
Мощный череп лег обратно на огромные лапы. На шерсти, проступал бледный тигровый узор, почти не читаемый днем. Серебристый сейчас, Ландо был прекрасен и знал об этом. Он удовлетворенно вздохнул и вернулся к своим собачьим снам. А Лера забралась с ногами в кресло. Чашку она рискованно устроила на собственном колене и довольно долго была всепоглощена процессом чирканья зажигалки, которая не желала давать огня, когда вдруг за окном обнаружил себя рассвет.
Новый день шел с востока, а длинная, странная, неповторимая ночь иссякала. Энергично разбрасывались во все стороны солнечные лучи, птицы пели, восхваляя их, шумел в глянце листвы ветер – ночи, как будто и не было никогда. Ни ее, ни всех рожденных ее тишиной образов и фраз. Лера положила зажигалку и сигареты на подлокотник: курить расхотелось.
В чашке пузырек за пузырьком беззвучно лопалась, под собственной тяжестью опадала пена.
«Почему я не хочу спать? Нужно отключиться от этой реальности, провалиться в темноту – полная амнезия и добровольный отказ от себя. Покой. Наконец безмолвны и неподвижны мысли в моей голове. Тишина. Зачем я возвращаюсь каждый раз обратно?»
Под потолком от точки к точке неслышно скользила муха. В одной плоскости, по основанию пирамиды, не имея представления о трехмерности. О вершине и гранях. Полет по треугольной траектории: стен нет, и выхода нет.
«Люди, зациклены на событиях, повторяющихся изо дня в день. И встает солнце, никогда не ложащееся, над их головами. И начинается новая итерация.»
Муха неспешно продолжала свою жизненную программу. Она сосредоточена и постоянна, как мысли Пифагора, во время доказательства известной теоремы. Лера следила за полетом – выберется та или нет на новую, более извилистую или, наоборот, совершенно прямую дорогу? Есть ли у нее вообще выбор?
Треугольник снова и снова.
Снова. Три точки.
Линия ломается дважды и приходит к началу.
Сквозняк тронул босую ногу.
«Странно – окна и двери должны быть закрыты… Зябко…» - Рука Леры, неожиданно потяжелевшая, нехотя шарит по тканевой обивке в поисках отсутствующего пледа. В какой-то момент женщина вспоминает о гостях, занявших все спальные и не очень места. – «Ах, да...» - Она обнаруживает себя забравшейся в кресло с ногами и поудобнее сворачивается в калачик, стягивая на себя мебельный чехол, наконец, укрываясь.
Ландо прерывисто вздыхает, озвучивая собачий свой сон, проявляя его миру. Лера сквозь ресницы видит его морду, полную мимики. И как пес, не просыпаясь, разворачивает голову в сторону ступенек, ведущих на второй этаж. Занавеску отделяющую лестницу от второго этажа от веранды легко ведет по воздуху.
По лестнице неслышным шагом спускается Рита. Очень плавно.
Лера видит сначала длинные стройные ноги, в мелких порезах и ссадинах, а потом уже и их хозяйку в коротких джинсовых шортах и помятой майке с надорванным воротом над правым плечом. Рита зевает, поправляет, взбивая, пышную копну волос, и трет глаза, направляясь в сторону кухни. У порога она полуоборачивается в сторону кресла и укоризненно улыбается Лере, намекая той на разрастающийся масштаб проблем с пагубной привычкой дымить движением рыжеватых бровей.
Полусонная Лера слабо ворчит, отрицает очевидную правду на правах младшей сестры. Все правильно, как и должно было быть: Лера курит и искренне и частенько клянется бросить, или хотя бы начать убирать за собой последствия полуночных бдений, а Рита, как голос совести, не дает забыть о намерениях – на правах сестры старшей.
Палец на секунду прижат к улыбающимся губам: "Тихо, не разбуди остальных...
Всю ночь опять не спала, прокурок? Полная раковина чашек… И бычки повсюду…Проветривать года два нужно после тебя…» - Читает Лера. – «Жить с писателем – это кошмар. Мир должен об этом знать. Напиши уже книгу обо мне и моих страданиях...»
Ландо был свидетелем подобного немого диалога не раз, пока Рита жила вместе с ними в этом доме.
А потом однажды ее привезли в застегнутом мешке из плотного медицинского материала для утилизации послеоперационных отходов. Семья похоронила Риту в красивом подвенечном платье, вручную расшитом бисером. Белее снега. В морге сделали красивый макияж и замазали все синяки и порезы, волосы уложили волнами. Но в тот день, когда она последний раз спускалась по лестнице и выходила из дома живой, Рита была именно в этих шортах и майке, которую, опаздывая, решила не гладить, в спешке сдернув полусырой с сушилки.
Майка какого-то известного бренда. Лимитированная коллекция. Рита охотилась за ней несколько недель.
Почему-то ей было важно быть именно в ней в тот день.
«Почему-то ей важно было быть убитой именно в этой майке?» - Алогично интерпретирует мысль отключающийся мозг.
Почти провалившись в сон, Лера, вспоминает что – вот она, причина ее бессонницы. Вспоминает, что знает о ней и о том, почему на часах время замирает в 02.45. И, конечно же, вспоминает о том, что снова забудет все это сразу же после пробуждения. И новые сутки - ее сутки начнутся и затянутся на очередные 36, 48 или 60 часов, лишь бы отодвинуть как можно дальше момент засыпания, где каждый раз происходит одно и тоже.
Веки наконец смыкаются, и Лера не видит больше исполосованную ножом спину сестры, пролом черепа за ухом и широкую полосу крови, которая хлынула наружу, сделав пушистые кудряшки на затылке прямыми, тяжелыми, гладкими. Живая кровь была выпита землей, хотя той издревле полагалось пожирать прах.
«Я замираю только оставшись совсем без сил. Я выматываю себя, иссушаю, до полной пустоты. Когда темнота хлынет через глаза, затопит мозг и не оставит ничего, никакого движения, никакого воспоминания, никакой цели. Ничего, вокруг чего я могу кружить или чертить треугольники.»
«Напиши уже книгу обо мне и моих страданиях.»