Глава VI

      От Варшавского вокзала столицы отправлялся вечерний поезд в Женеву:  за шторами окон начал таять пейзаж окраин темнеющего Питера.
      Плотный лысеватый господин и хрупкая блондинка сидели в купе друг напротив друга одни. На столике дымился горячий чай и томились булочки от Филиппова - взглянув на них, дама усмехнулась. Мужчина отложил газету:
      - Надюша, а я знаю о чём ты подумала.
      - Да, Володя, скажи - о чём же?
      - А, может, за хребтом Кавказа мы спасёмся от всевидящего взора каких-то там очей, как у Лермонтова, да?
      - Володя, ты читаешь мои мысли.
      - Да ещё как! - подмигнул он ей.
      - Верно! Не бог весть какие радостные мысли приходят в голову, впервые уезжая за границу... Да, вот что, - строго взглянула Надя на мужа, - обещай мне, что хотя бы сегодня вечером ты позабудешь о делах. Кстати, "хвоста" за нами на станции я не заметила.
      - Надюша! Ты всё видишь и всё замечаешь. Да будет так, и довольно с нас! Володя потянулся, и, отхлебнув из стакана чай, принялся жевать булку.
      Задумавшись, Надя стала глядеть в окно.
      Она выросла в благополучной семье с любящими родителями, и не знала в детстве никаких горестей. Дома всегда было тепло и уютно, жизнь семьи текла ровно, без трагедий, но и без большого счастья. Надя училась в гимназии, и каждый вечер всей семьёй они собирались за большим столом в гостиной - она с уроками, отец за чтением, а мать с шитьём. Иногда они выезжали в театр, бывали у них гости. По церковным праздникам ходили в ближний храм, но церковные службы Надя не любила: ей не нравилось долго стоять на одном месте, хотелось шалить и бегать, казались смешными бородатые попики.
      Жили, как считала Надя, скучно. Провести жизнь так, как её родители, ей не хотелось: она ждала чего-то большего, чем хлопоты о семье и о детях.
      Надя не терпела глупости, мещанства и ханжества вокруг, и, блестяще окончив гимназию, поступила на Бестужевские курсы.
      Но ещё задолго до курсов, учась в гимназии, они с подругами рассуждали о декабристах и народниках, мечтавших о лучшей жизни для народа.
      Как-то раз они пришли на собрание, где молодые люди разных сословий читали книги Карла Маркса, общались и спорили. В обществе марксистов Наде нравилось, и она стала изучать запрещённые книги.
     Участники марксистского кружка ходили на заводы к рабочим и общались с ними, рассказывая, как они могут помочь изменить их жизнь. Рабочие - простые мужики с хорошими русскими лицами и крепкими фигурами в рубахах-косоворотках и кирзовых сапогах были лучшими её слушателями.
      - Для начала нужно улучшить ваш быт, - убеждала их Надя.
      Её ужаснула жизнь рабочих Нарвской заставы: утопающие в лужах бараки-развалюхи вдоль тёмных улиц, нищета и грязь, и это всё при полном равнодушии начальства.
      Надю кольнуло острое чувство вины, словно она была виновна в этом: с детства живя в большой и чистой квартире с добротной мебелью, она и подумать не могла, что рабочие столицы могут жить в таких условиях всего лишь в нескольких верстах от её дома. И что невероятно - принимать свою жизнь, как должное:
      - Ну что ж теперь... До Бога высоко, до царя далеко, - посмеивались они на заботу доброй барышни.
      - А это всё оттого, что люди обречены и не верят, что могут скинуть с хребта вековую ношу рабства, - говорил их товарищ Володя Ульянов. - Сознание людей изменит только новая власть.
      За начитанность и смекалку ему дали кличку Старик.
      Надя мало тогда понимала желания рабочих, но зато хорошо знала свои - быть нужной людям. Она тоже может нести пользу обществу, а не жить пустой барышней- белоручкой.
      И опасности запретной жизни социалистов её не пугали. Надя была уверена в себе - к радостям и невзгодам жизни она относилась ровно, будто всё в жизни шло так, как задумано.
      Не была она мученицей и когда её в первый раз арестовали, не жалела себя в страшной одиночке питерской тюрьмы, хотя от сырости в камере заболела бронхитом и кашляла так, что входила надзирательница и сама поила её водой. Надя брала из её рук кружку, и жадно пила, захлёбываясь в кашле. Но и там в Крестах она была спокойна, и жандармы не казались ей такими ужасными - деликатные со всеми преступниками, они называли Надю барышней и голубушкой.
      Она и не заметила, как свинцовые зимние месяцы утекли, и настала весна. Первым лучом солнца для неё была тайная записка от нового друга.
      С Володей Ульяновым они познакомились в кружке за Невской заставой: юноша приехал в Петербург учиться в университете, а прежде его старший брат был казнён за покушение на царя. Покойный отец Володи занимал крупный пост в губернии.
      Молодой человек Наде понравился - они и не заметили, как стали азартно общаться - оказалось, у них было много общих интересов, и даже их семьи были похожи.
      Володя говорил ей, как сильно любит он свою мать, переживает за её здоровье, и всегда винит себя, когда она, хлопоча за сына, не щадит своих сил, часами ожидая приёма жандармских начальников. Дети для матери были смыслом жизни.
      Впервые Надя увидела Марию Александровну Ульянову, когда принесла в тюрьму на Шпалерную улицу передачу для Володи. Седая, стройная дама в строгом, чёрном, платье, со скорбным лицом, сказала надзирателю, что она мать заключённого Ульянова. Так они познакомились. Потом арестовали Надю и передачи мать стала носить обоим.
      А весной Володя нежданно попросил её руки.
      Выйдя из тюрьмы, они обвенчались и отправились в сибирскую ссылку мужем и женой.
      Там у подножия высокой горы и леса стояло старинное село Шушенское. Вот где была воля и счастье! Зимой они бегали на лыжах и коньках, катались на санках с гор, а вечерами читали в тишине, и только рыжая кошка мурлыкала рядом, греясь у большой и белой, как само тепло, русской печки. Летом ходили в бескрайнюю тайгу по грибы и ягоды, купались, ловили рыбу, и сидели у костра с живущими в ближних деревнях ссыльными друзьями.
      Неподалёку от их дома, в деревне жил бывший семинарист Иосиф Джугашвили, которого звали Сосо. Сын бедного пьяницы-сапожника согрел себе душу не в семинарии, а в кружке социал-демократов. Его религией стала вера в справедливость и борьба за угнетённых, чего священники в золочёных рясах дать им не могли.
      Статный, обаятельный, остроумный грузин завоевал расположение даже местных крестьян: сам колол дрова и складывал их в поленницы, носил с колодца в дом воду, ходил на охоту и рыбалку. Вечера проводил за книгами - в ссылку он привёз большую библиотеку.
      Деревенские бабы шептались меж собой:
      - Ишь какой, хозяин! И не пьёт. Счастливая супружница у него.
     А сам Сосо тосковал по оставленным в Грузии жене и маленькому сыну.
     А о Наде, в которую влюбилась вся мужская часть ссыльных, он говорил:
     - Бога нет, но твоя жена от Бога, старик.
      После угрюмого Петербурга от сочного сибирского воздуха она чудно похорошела.
      Приехала в Шушенское и мать Нади Елизавета Васильевна Крупская. Она одобрила выбор дочери , и ей понравилось, что её зять Владимир Ульянов потомственный дворянин.
      - Когда вы закончите свои мытарства, то сможете поселиться в родовом поместье мужа, - говорила она дочери.
      - Нам не нужны поместья, - заявила Надя матери.
      Молодым, им всего было вдоволь.
      Вот только детей у них нет, но они, атеисты и аскеты, никогда не скажут, что их им не дал бог. Сейчас, решили они, их детище - борьба. А в борьбе жизнь бурлит, как горный ручей Швейцарии.
     Солнечным осенним днём на перрон женевского вокзала сошла пара, закутанная в плащи. В саквояже господина лежали паспорта на имя супругов Евгения Львовича и Дарьи Антоновны, дворян Горецких, приехавших для лечения на воды.