Деревья Михайловского

Мы стоим здесь с незапамятных времён. Сейчас даже трудно вспомнить, кто первым появился. Столько их было! Стольких мы проводили… Времена года проходили, сменяя друг друга, складываясь в года, столетия. И век наш давно прошёл, а мы все ещё живы. С приближением каждой зимы мы думаем, что это наша последняя зима и, засыпая, — а вернее, впадая в зимнюю дрёму, ведь мы никогда не спим — вспоминаем множество событий, сотни и сотни лиц.

И среди них всегда Он. Хотя прошло уже много лет, но Его мы помним, как будто это было вчера. Другие лица, гораздо более поздние, порой заслоняют Его лицо, и мы пугаемся, что забыли Его. Особенно часто это бывает весной, когда свежие соки пробуждают нас из зимнего небытия, и мы ощущаем необычайный прилив молодости. Так и хочется жить, радоваться настоящему и не думать о будущем. Забыть про возраст, про всё, что было когда-то с нами и вокруг нас.

Но мы видим Его — бегущего, с мокрыми от росы ногами, в расстёгнутой белой рубашке, — а за ним, на разные голоса: «Саша, Сашенька, да уймись же ты, простудишься, чай не лето…». И мы, ещё совсем юные и тонкие, подбадриваем его, касаемся смуглых щёк, щекочем.

Летом кажется, что все ещё может обернуться к лучшему, силы не покидают нас, и хотя внезапные бури порой снимают свою чёрную жатву, и не все из нас встречают рассвет, зато каждый день — как подарок. Мы смотрим гордо сверху на молодых и неопытных, трепещущих на ветру, и на все их язвительные насмешки отвечаем: «Зато мы Его видели! Мы, последние из ныне живущих, кто видел Его!».

Мы видели Его, стремительно идущего по нашей аллее, не сводящего воспалённого взгляда с тонкого, пропадающего в сумерках силуэта. И сейчас порой мы перешёптываемся по ночам: «Ты помнишь, как однажды Он сбежал с крыльца и с сияющим лицом… Конечно, Он прошёл так близко от меня… Мне даже показалось, что…».

Но осень подкрадывается незаметно, утренними заморозками холодит душу, пугает призраком безвременья, но обещает покой. И тогда мы стоим, укутанные в саваны промозглого тумана, уже готовые ко всему. Мы стоим, почти застыв, растеряв своё огненное убранство, и тихонько баюкаем: «Спи, не горюй, всё ещё вернётся, всё ещё у тебя будет, соколик мой родной…». Или это голос Его няни успокаивает измученную душу, изболевшееся сердце? Сейчас уже не разобрать.

Вот в зимних сумерках, при блеклом свете качающихся фонарей Он садится в экипаж, напоследок бросает на нас — на нас!!! — грустный, всепрощающий взгляд и исчезает с мерным звоном колокольчика. Теперь уже навсегда…