Палашка и Пушкин

Опять я в Тригорском. Хожу по аллеям, читаю знакомые надписи на табличках, забираюсь в большие дупла, смотрю с холма на Сороть. Там удобная скамейка, можно раскинуться и с высоты окрестности обозревать. Вот крутой бок городища Воронич с новодельной церквухой, а слева змея Сороти изгибы вьёт. Солнце палит во все орудия, так жаром и заливает.

Пойду-ка я, в парковую тень спрячусь. Везде жара, а тут, под деревьями, прохлада. Посмотрела на ель-шатёр — и сразу же дождь полил. Я спряталась, сухо, хорошо. Постою, думаю, пережду дождь.

Вдруг замечаю, что я в крестьянской одежде, как девка крепостная у господских барышень в услужении. Гляжу — от баньки двое бегут: он в белой рубахе, распахнутой на груди, она — в размахайке розовой до пят, сбоку подол прихватила и скачет следом. Хохочут, она туфлю потеряла, идти не может, так он подхватил её на руки и несёт под ель, прямо ко мне. Ну, думаю, увидят меня, сконфузятся. Хотела уже под дождь выбежать да на выход, а они вдруг рядом оказались, на меня и не смотрят. Будто я — пустое место.

Глянула на них искоса — так это же Пушкин с хозяйской племянницей. Он тоже на меня так коротко глянул, как будто подмигнул и вроде как улыбочку сделал такую специальную. Мол, помню я тебя, помню. Как ты меня по Петербургу водила, от машин спасала. Всё помню, но сейчас мне недосуг.

Племянница же — её все зовут Алина — та в упор меня не видит. Вот, значит, думаю, только с Александром Сергеевичем у меня такой духовный контакт. А она возьми да скажи: «Палашка, неси мою зелёную пелерину, а барину — его сюртук, да поживее!».

Вот те раз! Значит, мне это всё снится. А может, не снится, и надо бежать, а то гневаться начнут? Мчусь к дому, а Алина вслед: «Куда, дура, всё ведь в бане!». И тут мне как-то обидно стало. Пусть это сон, ну, с этой самой Алиной — всё во сне. А с ним-то как? Ведь я вижу, что он меня признал и всё помнит. Или он Палашку признал, а не меня? Тогда к чему эта специальная улыбочка? К чему подмигивание?

Оглянулась, а он за мной следом устремился, барышню под ёлкой оставил и меня нагоняет. Сейчас, думаю, всё и решится. Спрошу его прямо: «Помните ли вы, Александр Сергеевич, как мы с вами на квартирку вашу ходили, как ваш памятник смотрели?».

Только рот раскрыла, он меня за плечо обнял и в щёку — чмок. Не-е, это он к Палашке чувства имеет, я тут ни при чём. Отмахнулась так сердито, а он мне: «Светлое сердечко моё, голубица, не ревнуй ты меня к ней… Ты же знаешь, что в долгах я кругом, а её тётушка меня постоянно выручает в расчёте на благосклонность к её семейству. Ну, не дуйся, тебе, ей богу, это не к лицу. Поцелуй-ка меня, пока мы одни».

А мы действительно в банные сени зашли, никто нас не видит. Что же делать, думаю, поцеловать что ли? Тогда я получаюсь Палашкой, а этого не может быть. А вот возьму и скажу…

Тут Александр Сергеевич мне рукой рот прикрыл и так грустно, с усмешкой горькой проговорил: «Знаю, знаю, о чём вы, Пелагея Никитишна, думаете. Что я всё забыл, совесть потерял, что я ветреный и сердца не имею. Так вот, поверьте мне, я всё прекрасно помню, как вы меня спасли, когда рядом ни одной родной души, как мы с вами были вместе. И окошко во дворе — окошко-то помните? Я никогда не забуду». Развернулся так пружинисто и в дверь винтом, косяки задевая.

Я — следом, руками воздух хватаю, хочу крикнуть, что не сержусь и не ревную, и пусть я Палашка, пусть мне всё это снится, но я поцелую его, поцелую…

Но его уж нигде нет. Дождь кончился, люди отовсюду повылезали, фотоаппаратами щёлкают, друг друга фотографируют на исторических фонах, тетеревами болбочут.

— А это банька, первоначально реконструирована в 1952 году, после чего претерпела несколько перестроек, два раза горела, но нижние камни фундамента подлинные — завлекающим голосом вещает экскурсовод.

А я иду мимо шатровой ели, с ветвей которой ещё стекают редкие слезинки, мимо солнечных часов, показывающих на георгины — значит, три часа дня — мимо пятисотлетнего дуба на могильном кургане, мимо яблоневого сада, зеркального прудика с опущенными в него ветками ивы, — прямиком на стоянку. Щелчок — и все двери открыты, через минуту я выезжаю из литературно-исторического музея заповедника «Тригорское», не думая ни о чём. Да и о чём думать, о чём грустить? Ничего ведь не случилось, просто не узнал он меня.