Глава XVI

      
     Услышав от Долли новость об отречении царя, Володя ей не поверил:
      - Невероятно, товарищи! Кто бы мог подумать, что трёхсотлетняя монархия Романовых рухнет, как аэроплан в степи... Вы могли такое вообразить? Лично я нет.
      - Как же так, Владимир Ильич? - удивилась Долли,- столько лет Вы отчаянно боролись против царской власти, думая, что она вечна?
      - Как угодно, - до начала войны и поверить не мог. А знаете почему? Людям кажется, что у них-то всё будет по-другому, совсем не так, как учит история. А ведь люди во все времена одинаковы. Война, голубушка, последняя капля! Лебединая песнь Николая II.
     Отречение царя казалось Долли фантастикой и сном.
     В Петербурге она часто встречала Романовых в свете, но больше Ники, его матушку и детей, чем Аликс - вечно болеющая царица - лидер семьи, раздражала общество, но Долли подозревала, что самозабвенно любила Ники именно Аликс, а муж рядом с ней казался легкомысленным юнцом. Свекровь была притягательнее и ярче невестки. Но ни светская Мария Фёдоровна, ни поглощённая семьёй Аликс не были ей интересны: в обществе уже знали, что обе дамы плотно атаковали одна сына, другая мужа. И молча враждовавшая с Аликс свекровь могла ожидать её свержения.
     Главной ошибкой царицы Долли считала то, что она так и не смогла понять, что её муж не гессенский бюргер, а император России.
     Несмотря на то, что Долли давно разделяла взгляды Ленина, всё же ей было больно, что от семьи царя отвернулись даже его родные - люди, давшие клятву верности самодержцу.
     Сама она ощутила свободу так, как-будто поднимается на аэроплане к новой жизни - Долли ждала её. Но как и прежде ощутила стыд - материнство вновь уходило на задворки её жизни. Она решила ехать в Петроград: в швейцарском гнёздышке вместо Гриши поселилась тоска.
    - Революцию в бархатных перчатках не делают: пришло время действий. Будем готовиться к прозе жизни, - говорил Володя своим спутникам на вокзале Цюриха.
    Политические эмигранты возвращались в Россию. Ехать им пришлось, минуя Германию, в особом вагоне. Товарищи с важными документами, и Долли с ребёнком и горничной промчались через всю Европу с опущенными шторами почти без остановок.
    Их вещи на станциях осматривали вполглаза - самые важные бумаги Долли спрятала в одну из своих шляпных коробок с двойным дном, но немецкая полиция и не подумала проверить багаж элегантно одетой и сияющей бриллиантами светской дамы.

    Узнав о революции, они решили ехать во Францию. В России Малю ничто больше не держало: нет его - не будет и театра.
    Семья готовилась к отъезду - собирали в дорожные сумки одежду, прятали в тайники ценности и деньги.
    - Социалисты в России всерьёз и надолго, Андрей, - возврата к былому нет. Монархия более не восстановится, - говорила она великому князю.
    - Маля, ты, как всегда, мудра! - сказал Андрей Владимирович, целуя возлюбленную. - И прекрасно! Теперь, когда мы свободны от семейных предрассудков, я счастлив предложить тебе руку и сердце.
     - У меня письмо для балерины Красинской. Лично в руки велено передать. - К ним во дворец на Большую Дворянскую улицу пришёл просто одетый паренёк, и отдал ей конверт со знакомым почерком неизвестного адресата:
      "Дорогая Маля!
       Мы всё ещё в Царском, и, Слава Богу, здоровы.
       До меня дошла весть о том, что ты вскоре собираешься уехать из России. И теперь у меня к тебе просьба - будешь ли ты настолько любезна оставить свой дом во владение людям, которые принесут тебе моё письмо? И ещё - прошу тебя не увозить с собой дочь: пусть Целина вырастет на родине. Девочка ни в чём не будет нуждаться. Пусть она станет, как и ты, русской балериной.
      Храни вас всех Господь! Целует тебя много раз твой старый экс-Романов".
      - Бог с ним, с этим дворцом! Революция сделала мне подарок дороже - я стала Романовой, - успокоила Маля супруга, - и уедем отсюда в Париж.
      
     Дворец балерины стал штабом большевиков. По приезде в Петроград, речь Владимира Ильича Ленина, произнесённая им с балкона особняка Матильды Красинской была с восторгом встречена публикой.