Арская дорога. Глава 11. Семён

Глава одиннадцатая. Семён.
       Первые годы были трудными для Семёна. Приехал он в свою пустую и холодную избу, протопил, переночевал, оставил Петра Семёновича и отправился затемно, с раннего утра, за семьёй своей: Пелагеей да детьми. Не ждали его, праздник устроили, до обеда держали, разговаривали да радовались. Павел Тимофеевич долго рассказывал ему о поездке на Макарьевскую ярмарку, походе к кержакам, о встрече с братом Фёдором, достал тряпицу, развернул, показав перстни, вложил Семёну в руки:
       - Береги Семён Петрович на крайний случай они и помни, что Фёдор Петрович ждёт и примет вас с братом и семьи ваши в любое время. Большим человеком он стал, всё может!
Пелагея не отходила от Семёна ни на шаг: то касалась его твёрдого и сильного тела руками, плечами, широкими бёдрами, то поглаживала и, не стесняясь, ласкалась и любовалась мужем, подтянутым и стройным, ещё не угробленным тяжёлым крестьянским трудом. После обеда, как не упрашивали хозяева, загрузили в телегу имущество да съестные продукты, дочек посадили поверх и отправились домой, в Лагуново. Семён с Пелагеей всю дорогу шли рядом, разговаривали и нетерпеливо обменивались зовущими взглядами.
В починок добрались незаметно быстро; по улицу пошли неторопливо, рассматривая новые дворы и раскланиваясь со встречными и стоящими у изб людьми: всем уже стало известно о возвращении Семёна домой. Он насчитал двенадцать дворов, удивляясь, как разросся починок за время его отсутствия.
Во дворе их с поклоном встретили Иван Яковлевич, Пётр Семёнович и отрок Степан, сын Секрова. В избе было чисто и тепло, у печи хлопотала Оксинья Фроловна, жена  Ивана Яковлевича. Долго говорили, в том числе, об неотложных делах и  дворовых податях. Починок оброс новыми дворами, в которые всё также, по совету умных людей и в целях уменьшения дворовых податей, объединялись разные семьи до двадцати душ.
И они с Секровым решили, что Семён не будет ставить отдельный двор, а так и останется в соседстве с Иваном Яковлевичем: только несколько расширит дом, срубит сарай для коня, присоединит свой скотный двор. Платить все подати будут вскладчину, одним двором.
Когда проводили гостей и улеглись ночевать, Пелагея прильнула к Семёну горячей грудью, прижавшись всем телом, как в молодости шепнула ему:
- Сёмка, как я наскучалась! Больше никуда не отпущу от себя.
По-женски радостно всхлипнула, прильнула, когда он погладил её по жаркому телу, подставила полураскрытые твёрдые губы, почувствовала его мужскую твёрдость и с нетерпением поддалась навстречу.
С утра она расцвела, работала не жалея себя, порой  хваталась и за мужскую тяжелую работу, лишь бы быть рядом с Семёном – наскучалась по мужу. Он же первым делом срубил рядом со скотным двором Секрова просторный сарай для  своего боевого коня Сивки. Весной общество выделило  несколько десятин земли, которые Семён разделил на клинья и засеял на них рожь, просо, овёс, а в длинные, зимние дни вместе со стариком, мастерил простейшую мебель для крестьянских изб, строгал топорища, черенки, рогатины и другую деревянную утварь, детские игрушки, изготавливали разные туески из бересты. Так и потекло время.
Петра Семёновича они почитали как отца своего: в первое же утро, не сговариваясь с Пелагеей, стали называть тятей, а малые дочки дедом.  Это случилось неожиданно для старика, он онемел и долго не выходил из своего отгороженного  угла у печки.
Рано проснувшись, Петр Семёнович осторожно поднялся, прислушиваясь к уходящей ночи, привёл себя в порядок и размышлял о своей жизни. Услышал, как поднялись Семён и Пелагея. Хотел выйти, но почему-то застеснялся, подумав: «Чужая семья. Кто я им? Как ещё Пелагея отнесётся к моему появлению? Осмотрюсь пару дней, отдохну, отогрею кости да и пойду дальше: говорят городок рядом, двадцать вёрст всего, за день осилю. Там, может, и работу, найду какую. Приткнусь. В делах зима быстро пролетит, пойду за Камень, как задумал».
Его размышления прервал голос Семёна:
- Тятя иди утрешнять. Не спишь ведь, чую. Да, пойдём с тобой на скотный двор к Ивану Яковлевичу. Вчера вечером договаривались.
Петр Семёнович сперва пропустил первое слово, стал подниматься. Но вдруг поняв, как назвал его Семён, сел и замер. Тело всё сковало от прилива крови, пошевелиться не мог. Слезы помогли: тихо покатились по щекам, охладили и запрятались в густой седой бороде. Услышал повторно:
- Что ты, тятя, застрял?
 И за  печь озабочено заглянул Семён:
- Нездоровится что ли?
Торопливо поднялся, пряча глаза:
-Нет, нет, Семён. Уже иду.
Помолились, сели за стол. Пелагея вокруг их крутится, обихаживает, тоже следом за мужем тятей называет Петра Семёновича. Растаял он сразу сердцем: «Поживу зиму, а там видно будет». Да так и прижился на все оставшиеся годы. Девки Семёна души в нём не чаяли, дедом звать стали и он их баловал, резал игрушки: кукол, птиц, коней, а как-то вырезал и подарил деревянные свистульки, раскрашенные глиной и зеленью.
На следующий год семья приросла домашним скотом: в сарае готовились зимовать козы и овцы.
В тот же год Семён с ярмарки  завёз с кур с ярким и пёстрым, заливистым петухом, который своим голосом спозаранку бесстрашно поднимал всю деревню. Случилось это после Крещения неожиданно для всех. Поехали мужики в волость, в Сарапул, выгодно распродали свои поделки: Петр Семёнович остался в санях, а Семён решил купить подарки-сладости Пелагее да дочкам. Ярмарка уже заканчивалась, оставались самые отчаянные и невезучие продавцы.
Подходит к Семёну маленький мужичок, опрятный, телом трясётся, прижимает к груди яркого петуха:
- Мил человек возьми петуха, за копейку отдам. Замучил нас своим голосом, жена выгнала с ним, послала голову отрубить, а мне жалко - молодой, задорный. Подобрал его жёлтым цыплёнком на улице, растил. Рука не поднимается. А она говорит, мол, суп сварим, всё толк будет, а то спать не даёт. Возьми Христа ради.
Семён смотрел, смотрел на петуха и забрал его. Отнёс в сани, посадил в кошёлку, а Пётр Семёнович засмеялся и накрыл его краем тулупа. Пришлось еще и кур брать. Приехали домой, занесли в избу: сколько радостей было у жёнки и девок малых. А утром, чуть свет, петух забрался повыше, на стол, да как затянул свою петушиную песню, так все радости и закончились: стали садить его под кошёлку до утра, всё равно умудрялся  громко кричать. Сначала веселились да все вместе смеялись, а потом не до смеха стало. А дочка младшая Афимья играется с ним, гоняет по избе, не может жить без живой игрушки. Насилу успокоили ее, когда переселили петуха на скотный двор, в сарай к Сивке. И стал их петух главным в починке по утренним побудкам.
А ранней весной привел Семён корову. Долго он мучился, не хотел расставаться со своим кожаным седлом боевым, саблей да другим походным имуществом, берёг; в мыслях всё о походах  думал. Может и вернуться хотел к той жизни, да только в один день махнул рукой и свёз всё  на ярмарку. Понял, что не уйти уже ему от крестьянской жизни, прилепился к семье своей да земле навсегда.
Шли годы. Семён и Пелагея жили в радости, рожали детей часто, но всё девчонок, которые долго не жили. Пелагея бегала по бабкам, слушала наговоры всякие, пила травы – ничего не помогло. Уже рукой махнули: «Будет, как будет!»
В тот год занедужил Пётр Семёнович, слег и за несколько дней убрался, не стало старика: оставил на память в избе мебель и утварь из дерева да инструмент свой. Неделю горевал Семён по нему, как родному, а потом все горести сменились на радости. Была  Пелагея в очередной раз на сносях и родила, но не девку, а крикливого и требовательного розового крепыша-малыша.
  Устроили на радостях Семён с тестем праздник для мужиков близких. Собрались во дворе, весна закончилась, давно перешла в лето, отсеялись. Семён в первую голову Ивана Яковлевича Секрова с отроком Степаном по правую руку посадил, как тесть посоветовал. Рядом расселись близкие соседи: основатель починка Матвей Лагунов, с его двора Агафон Лазарев да вдовый Анисим Макшаков; рядом Ефрем Танеев с братом Родионом да племянником Максимом, напротив старик и один из старожилов починка Яков Бегунов, а с ним и Перфило Заварзин. Хорошо посидели, попили квасу много да бражки хмельной. Довольные остались. Больше всех радовался внуку Павел Тимофеевич, расписывая его ещё несуществующие достоинства: вроде как за одним столом с ним сидел. Говорил, говорил, заговариваться стал, а зять смотрит на него да улыбается. Вдруг замолчал тесть, а потом поднимается и обращается к нему:
- Скажи нам, Семён Петрович, как дитя называть будешь? Нет попа с нами, чтобы в книги заглянул да имя определил.
Мужики затихли, а потом разом предлагать стали, только старик Бегунов молчал. А когда нашумелись, поднялся:
- Я, так скажу мужики, Семён Петрович долго ждал наследника, уж и отчаялся, наверное….
Замолчал, выискивая имя из памяти и добавил:
  - Назови его Осей. Бог воздаст ему за терпение, труды и дела твои.
Так и решили да разошлись по избам: скотина не ждёт, ухода требует.
  Сын радовал Семёна, он беспокоился о нём, вскакивал ночью по первому требованию, высох весь: Пелагея полностью доверилась и больше занималась девчонками своими.
Обиходил, поднял на ноги Осипа: лицом красив, статный отрок стал; научил его всем крестьянским премудростям. Двадцать лет прошло. Уже дворовую подать, заменили на подушную, стали взымать с каждого мужика по одному рублю и десять копеек в год.
 Хозяйство Семёна не заметило нового налога, крепко стояло на ногах. В тот год и сосватал сына Семён: взяли к себе девку Марию, дочь своего близкого соседа и давнего товарища. В тот год после свадьбы похоронил  жену свою Пелагею. Думал, что и сам следом пойдёт, так нет, Господь по другому решил, долго ещё прожил, сынов Осипа увидел, внуков своих: Игнатия, Ивана, Максима да девок двух Марию и Дарью.
Починок умирать стал, земли истощились, разъезжались семьи по деревня и сёлам. Есеины, Фирсовы и Масловы первые отправились в починок Слепокурова, за ними и другие поднялись.
Однажды, когда  Семён уже слёг и не чаял подняться, пришел к нему Осип:
- Тятя, как ты думаешь, собираемся мы в Ненашево перебираться. Наши соседи Есины, Фирсовы да Масловы в починок Слепокурова собираются, а я думаю в починок Немешаево тронуться. Там родственники и друзья наши есть.
Семён помолчал, а потом и говорит:
       -Тебе сынок виднее куда идтить, всему ты научен. Только прошу тебя, схорони меня рядом матерью нашей, Пелагеей. А потом и иди, куда сердце позовёт.
На том и решили. Месяц не прошёл, как схоронил отца Осип, собрался  и ушёл с семьей в Немешаево.