Женщина-мать

    Все говорят о семи чудесах света. Какими бы прекрасными и величественными не были они - это всего лишь куски камня. Это творение человека. Часть этих чудес уже канула в бездну. Что же касается остальных - это вопрос времени.

    А если Вас спросить, каковы вечные чудеса человечества? Есть ли они? Попробуйте составить их список. Не знаю, насколько большим он окажется, но то, что на первом месте будет стоять женщина, я уверен.

    Перед ней же, вне всяких сомнений, будет стоять женщина-мать.

    Женщина. Жизнь. Эти два слова даже начинаются на одну букву. И не спроста. Вы скажете, что жизнь человека начинается с его первого крика. Но это не так. Даже появление новой жизни предваряет крик женщины. Женщина - это оплот жизни, оплот человечества. Это истина во все времена была и будет оставаться непреложной.





    Стемнело. Стал накрапывать дождь. Внутри пещеры горел огонь. И по мере наступления ночи, сменявшей вечер, тень на стене все удлинялась. Она двигалась, скользя по камню и извивалась, словно кошка. Быть может, это и есть кошка? Только приглядевшись ближе, можно было понять, что эта тень принадлежала женщине. Она сидела на связанных воедино охапках сухой травы и чинила сети.

    Рядом в примитивной колыбели из такой же сухой травы и некоторого числа крупных листьев спал ребёнок. На каменном выступе, располагавшемся на высоте около полутора метров, стояли подобия чаш из глины. В углу пещеры у дальней стены стояло копьё и лежало несколько крупных камней. Вероятно, орудия хозяина жилища, который не вернулся вечером. Женщина латала костным крючком дыры в сетях и периодически поглядывала в темноту, в лес. Она ждала Его. Под мелодию дождя ребёнок крепко спал, посапывая носом. Женщину уже тоже клонило в сон. Она отложила своё занятие до утра и легла на все те же снопы сухой травы, накрывшись шкурой убитого прошлой весной оленя.

    Древний человек всегда быстро засыпал, но спал крайне чутко. Она же не могла уснуть: думала, глядела в темноту, ждала. От чего же Он не вернулся?

    Ночь сгустилась над лесом, дождь усиливался. Тревожный знак. С одной стороны, в дождь хищников меньше. С другой же ничего не было слышно из-за стучащих о листья капель. В прочем, она не будет спать. Она дождется Его.

    Она поглядывала то в темноту, то на огонь, то на ребёнка. Вдруг она начала проваливаться в сон, и, казалось, вот-вот уснула бы окончательно, но какое-то внутренне ощущение заставило её пробудиться. Она в сотый раз огляделась по сторонам: ребёнок спит, огонь горит и.... Из темноты на неё смотрят два глаза. Они блеснули в свете огня и вдруг снова растворились. Она вскочила с травы и инстинктивно попятилась назад. Затем глаза снова появились из темноты. На этот раз они были несколько ближе. И снова исчезли.

    Она ещё отползла назад, пока не упёрлась в стену. Возможно, махайрод уйдёт. А что, если нет? Дров едва ли хватит до рассвета. Ведь она завтра собиралась в лес за новым хворостом. Уйдёт! Должен уйти!

   Но вскоре по полу промелькнула тень и два зелёных глаза вновь показались из темноты. Зверь приближался. Женщина так же инстинктивно взяла на руки ребёнка и прижала к себе. Нет, он не должен проснуться. Иначе он заплачет, а она не сможет его успокоить. Женщина сняла с каменного выступа чаши и положила туда ребёнка. Ей казалось, это спасёт его в случае чего.

    Пока горит огонь, они в безопасности. Но до утра они так не протянут. Она села в самый дальний угол, где стояло копьё и лежало камни. Теперь игра времени.

    Дождь стих. Тень махайрода скользила то туда, то сюда, а глаза блестели, как светлячки. Когда дождь совсем прекратился и тишину нарушал только треск костра, стало слышным дыхание зверя. Оно было спокойным. Он тоже ждал. Был бы это молодой зверь, он бы, может, и ушёл через время, но этот был взрослый. Он будет ждать до утра.

    Время шло, женщина бросила последние щепки в костёр. Несколько десятков минут и огня не будет. До рассвета ещё далеко. Хорошо, хоть ребёнок не издаёт звуков.

    Она нашла самый твёрдый камень и принялась точить наконечник копья. Затем она сунула копье наконечником в самый центр костра. Женщина готовилась к обороне. Она примотала к одной головешке пучок сухой травы, чтобы в одно мгновение можно было поджечь её.

    Наконец костёр совсем затух - краснели только угли - и зверь сразу оживился. Он начал медленно подходить, становясь все ближе и больше. Он был осторожен. Глаза его смотрели вперед, уши слегка ходили в стороны, прислушиваясь к каждому шороху. Женщина ждала, когда зверь подойдёт совсем близко к месту костра. Момент настал. Она схватила приготовленные снопы сухой травы, которые ещё вечером служили ей постелью, и бросила в угли. Огонь вспыхнул, взметнув высоко свои языки, и затрещал. Зверь отпрянул на несколько метров. В глазах его можно было прочитать страх. Но это лишь временное решение. Подождав, когда трава сгорит, махайрод снова начал штурм. У женщины в руках ещё была горящая головешка, которую она успела поджечь вместе со снопом травы. Это помогало выдерживать дистанцию. Она ждала Его, надеялась, что ещё минуты и Он появится. Но этого не случилось. Головешка догорела, и началась битва. Зверь зарычал и пошёл в атаку. Он ринулся вперёд, но получил удар камнем между глаз. Очень метко. Махайрод застопорился и помотал головой. Метко, но слабо. Однако этого момента хватило, чтобы остановить его и успеть схватить заготовленное копьё. Миг - и оно впилось в левое плечо, войдя глубоко внутрь. Зверь зарычал от боли. Бросок менее точный, чем прошлый. Из раны потекла кровь. Однако зверь не был повержен. Он рассвирепел. И кинулся на женщину. Теперь у неё не было ничего, кроме двух небольших камней и ловкости. Но может ли ловкость человека сравниться с ловкостью дикой кошки? Она шмыгнула в другой угол пещеры и оттуда успела метнуть оставшиеся два камня друг за другом. Первый пролетел мимо, но зато второй попал в левый глаз махайрода. Он зажмурился и пытался проморгаться. Женщина в этот момент отбежала к выходу. Она хотела увести зверя из пещеры, где был ребёнок, и была уверена, что хищник ринется за ней. Но судьба распорядилась иначе. Разбуженный возней и рыком, ребёнок проснулся и заплакал. Это и привлекло внимание зверя. Он не видел его и, наверное, даже бы не почуял, находясь в таком состоянии, но не услышать плача он не мог. Махайрод поднял глаза на выступ. До него было полтора метра - ничего, с учётом того, что на задних лапах зверь был более двух метров в длину. Это сподвигло женщину на безумный поступок. Теперь она ринулась на хищника. И, заинтересованный тем, что происходит на выступе, он не ожидал нападения. Женщина прыгнула ему на спину. Ухватившись ногами за бока, а левой рукой за шкуру на шее, она правой рукой отчаянно стала бить зверя по голове. Махайрод отпрянул от выступа и стал пытаться скинуть женщину с себя. Он крутился вокруг, стараясь достать её зубами, метался из угла в угол, намереваясь сбросить со спины. Тщетно. Она держалась крепко. Но вдруг зверь громко зарычал. Он наступил передними лапами в ещё горячие угли. Хищник метнулся от боли в сторону, но не рассчитал силы и ударился правым боком о стену. Потеряв равновесие, а вцепившаяся женщина не придавала устойчивости, от боли и неудачных движений он упал на левый бок. Тот бок, из которого торчало копьё. Оно вошло глубже и вышло с другой стороны у правой лопатки, сломав рукоять о каменный пол. Кровь хлестала теперь и с правой стороны. Теперь махайрод не рычал, а скорее мяукал, как котёнок. Он катался на спине от боли, подмяв под себя женщину. Она не ожидала такого развития событий и не успела отпустить зверя. Теперь же она оказалась на полу, придавленная двухсоткилограммовым махайродом. У неё были сломаны рёбра. Она кашляла, захлебываясь кровью, и тяжело дышала. Она уже не могла кричать. Зверь тоже стих. Теперь он тихо стонал. Он попытался встать, но снова рухнул, подмяв под себя женщину целиком. Он тоже тяжело дышал. Женщина уже не издавала звуков. Вскоре не стало слышно и махайрода.

    Снова пошёл дождь. Разбросанные по пещере угли ещё тлели. На каменном выступе лежал и плакал ребёнок.






    Был июнь 1947 года. Наша группа возвращалась из турпохода. В силу определённых обстоятельств мы с Никитой отбились от группы и теперь были вынуждены догонять ребят. Местные жители подсказали нам короткую дорогу, да такую, что теперь можно было даже не торопиться: к завтрашнему дню мы бы вышли к дубовой рощице и наверняка ещё несколько часов прождали бы группу. Но была одна маленькая неприятность - у нас не было провизии. Она осталась у других ребят.

    Было жарко и сухо. Мы шли узкою тропой. Из-под обуви при каждом шаге разлетались пыль и песок. В этих краях я второй год - переехали. До этого я жил под Костромой. Поэтому здешние донские степные пейзажи были для меня новыми, но в то же время чем-то привлекательными.

    У подножия холмика показалась деревушка. Тропа спускалась вниз. Мы продолжали идти по ней. В деревне рассчитывали найти колодец или родник и пополнить запасы воды. На подступе к деревне было местное кладбище. В такую жару оно было пустынным. Однако на краю него мы увидали женщину. Она сидела прямо на земле у одной из могил и что-то шептала. Разобрать было невозможно.

- Надо подойти спросить её, где здесь колодец, - сказал Никита.

- Неудобно как-то. Давай найдём кого-нибудь другого, - предложил я.

- Ну уж нет. Посмотри, какая жара. Все по домам уже давно. Ты как хочешь, а я спрошу.

    Мы подошли к женщине.

- Добрый день, бабуся! - начал Никита. Я ткнул его в плечо. "Какая она тебе бабуся! " Хотя, признаться честно, трудно было понять сбоку, кто перед нами. Женщина в палатке, сидящая на земле и бормочущая что-то под нос.

- Здравствуйте! - произнёс Никита, - Не могли бы Вы подсказать, где здесь колодец по близости?

    Женщина обернулась, но ничего не ответила. Она встала с колен, отряхнула подол юбки и подошла к нам. "Да, бабуся. " - подумал я про себя.

- Что вы сказали, ребята? - переспросила женщина.

- Точно бабуся, - шепнул мне Никита, пытаясь доказать мне, что он был прав, и я зря его ос;к тогда, - ещё и не слышит.

    Женщина и правда выглядела немолодо. Я не мог этого не признать.

- Здравствуйте! Не могли бы Вы подсказать, где можно найти ближайший колодец? - повторил Никита.

- Здравствуйте, мил;чки. Ох, да это совсем близко. Могу вас провести туда.

- Спасибо, бабушка. - ответил в своём стиле Никита.

- Спасибо. - просто сказал я. - Но мы сами, наверное, найдём. Не стоит.

    Я не хотел отвлекать женщину.

- Да мне с вами по пути. - парировала она.

    Видимо, очень хотела помочь. Мы двинулись дальше.

- А вы не здешние. - сказала она, - Куда путь держите?

    Никита что-то ответил. Я не слышал, что. Мы шли, а они продолжали вести диалог. Я задумался. Что-то мне говорило, что это не бабушка. Больно молодо звучал её голос. Однако эти морщины на лице, которые я успел разглядеть, насколько можно было это сделать, будучи идущим... Не знаю...

    Очнулся я на моменте, когда она спросила:
- Зайдем ко мне. Я вас угощу, чем могу.

- Не стоит, спасибо большое, нам не нужно. Нам только бы колодец. – ответил, как выстрелил, я. Но я понял. Видимо, пока я был в догадках, Никита рассказал женщине о нашем положении.

- Ты как не в себе. - одернул меня Никита, - бабушка предлагает от всей души, а ты отказываешься. К тому же нам, если ты не забыл, не помешало бы и подкрепиться.

    Вроде бы он был прав, но внутри я не был согласен с ним. Все же мы вошли во двор к этой женщине. Он был мал, наверное, соток пять. Часть территории занимал небольшой деревянный дом и пристройка. Позади дома был хлев, но коров в нём не было. Наверное, днём они паслись на холме.

- Проходите, милки;! Вы устали, наверное. Садитесь.

    Мы сели на скамью, стоявшую у печи. Женщина вышла, а через минуту вернулась с крынкой молока.

- Вот, холодненькое. Только с утра надоила.

    Она налила молоко в металлические кружки и придвинула к нам.

- Сейчас ещё пирог вам достану.

    Женщина встала, отодвинула ткань, которой был накрыт пирог. Отрезала два внушительного размера куска и отдала нам.

- Ешьте. На здоровье.

    Я хотел было возразить, что так много не нужно, потому что она отрезала половину всего пирога, но потом посмотрел на Никиту, который уже ел свой кусок, и ничего не сказал. Женщина села напротив и улыбнулась нам. Она сняла платок. И с головы на её плечи упали наполовину седые волосы. Она сложила руки в замок на столе и продолжала молча сидеть. Не хотела отвлекать нас разговорами.

    И здесь мне бросилось в глаза нечто. Я даже на мгновение остановился жевать. Руки. Это не руки старого человека. Это руки молодой женщины.

- Очень вкусно! - сказал Никита, взглянув на меня, а затем на неё. Я подтвердил.

- Ешьте, ешьте, дорогие. Мой Вася любил этот пирог с капустой. Я всегда готовила его на день его рождения.

    Вдруг её глаза на миг потускнели, она опустила взгляд, но через несколько секунд вернулась в прежнее расположение духа.

- Это Ваш муж? - спросил Никита.

- Это мой сын.

    Я все понял. Сегодня был день рождения её сына, только сына уже не было. Поэтому то она и была на кладбище. И его любимый пирог. И упоминание об этом. И тускнеющие после этого глаза. Прошло уже два года после Великой Победы. Для таких, как мы, два года - это вообще целая жизнь. Едва ли мы могли вообще что-то понять, когда началась война. Победу праздновали вместе со всеми, ощущали радость неосознанно. До Костромы фашистская машина и вовсе не дошла. Я не видел смертей. Прошло два года и, казалось бы, теперь все страшное в прошлом. Страна отстраивается, все восстанавливается. Да только миллионы жизней не вернешь, а ещё больше судеб поломано.

- Он погиб? - спросил Никита?

    Клянусь, я хотел его ударить в этот момент.

- Да. Сегодня у него день рождения. Ему могло быть двадцать два.

    Двадцать два! Всего двадцать два! Такой молодой. А погиб и того раньше. А ушёл на фронт. Совсем же ребёнок. Ненамного старше нас сегодняшних.

    Все сошлось, я оказался прав в своих рассуждениях.

    Но здесь уже я не выдержал и спросил:
- Сколько же Вам лет?

    Я уже понимал, что она молодая. Думал, скажет, что лет сорок пять.

- Тридцать девять. - ответила она без всякого смущения.

    Тридцать девять! Даже не сорок. А уже наполовину седые волосы. И морщины. Чего же ещё ожидать от такого потрясения? Ведь это не его убили, а её. Как трудно ей жить на свете. И все же она живёт. И держит дом, и хозяйство. Одна. И не зачерствела, и не перестала верить людям, и готова помогать всем. Она была героем в моих глазах.

    Однако больше я ничего не смел спросить у неё. А Никита спрашивал. И она отвечала. Отвечала на все.

    Если кратко, то... Её муж Петр умер от тифа ещё в 1930-е годы. Сын же Василий погиб в 1944 году под Витебском. В этот день июня, что и сегодня. Наверное, не менее жаркий. Вот так, один и тот же день превратился из радостного в трагичный. Василию исполнилось девятнадцать лет. Девятнадцать и останется. Навсегда.

    Меня поразила ещё одна вещь. Мы просидели так, наверное, часа два. И за эти два часа рассказа она не то, чтобы ни разу не заплакала, но даже глаза её ни разу не потускнели, как в начале. Может быть, она все уже выплакала, что можно было. Может быть, она сдерживалась при нас. Я склоняюсь ко второй версии. Она привела нас к себе ни для того, чтобы все это рассказывать (в конце концов Никита сам начал спрашивать), а просто хотела помочь. Зачем же ей расстраивать и нас, и себя?



- Нам пора, Зоя Михайловна (так её звали). - сказал я, вставая со скамьи. - Спасибо Вам огромное.

- Да куда ж это вы, милки;? Позвольте, я вам хоть что-нибудь дам.

    Она засуетилась. Мы пока вышли во двор. Она подошла к калитке.

- Вот, я вам тут молочка налила. Вот тут водичка. А здесь пирог, забирайте все. Ещё я черешни с утра нарвала, берите, в дороге поедите. - она дала нам целый узел съестного.

    Если честно, мне было совестно брать, но в то же время я понимал, что своим детям ей ничего не жалко. Да-да, именно детям.

    Мы поблагодарили Зою Михайловну, попрощались с ней и двинулись в путь. Мы уже отошли метров на десять, но что-то внутри подталкивало меня обернуться. Она стояла у калитки, махала нам рукой и....плакала. Улыбалась. Улыбалась. И плакала.