Тетка

Автор: Бердан Рамзеич

Тётка

Я ехал на служебной машине. Костюм и пальто со стоячим воротником удобно сидели на мне, любимый тонкий галстук свободно обнимал шею. Мягкая подвеска сглаживала все неровности, спокойный осенний пейзаж по ту сторону тонированного окна убаюкивал. Иногда я закрывал глаза и отпускал себя в дремоту до очередного едкого ругательства Сереги по поводу плохой дороги.

Меня грели мысли о хорошо сделанном деле, я предвкушал как порадую коллег результатами исполненной миссии. Наше общий процесс наконец-то двинулся с мертвой точки, открывая блестящие перспективы.

Мы уже подъезжали к городу и сеть сотовой связи снова начала ловить. Я понял это по звуку сообщения, который донесся из кожаного портфеля, лежащего на сидении рядом.

Писала моя родная сестра, с которой я не общался:

«Бердан, т. Вера умерла. Похороны завтра в деревне».

Со старшей сестрой я был в натянутых отношениях уже много лет. По моему убеждению, она вела неправильный образ жизни. У нее была никчемная работа и несколько детей от разных мужчин. На служебной машине она не ездила, по ряду причин.

Не был я близок и с тетей Верой, сестрой матери. Она занимала среди наших родственников особое место.

Последний раз мы были у нее пару лет назад и, как всегда, привезли ей пакет продуктов. Все, кто мог в родне, включая мою мать, помогали тетке именно продуктами. Деньги тетя Вера пропивала. Мы долго сидели в тот день у нее в гостях. Женщины разговаривали, а я разглядывал подобие интерьера.

Тетка владела половиной дома, состоявшей из двух комнат. Комнаты были разделены печкой, которая топилась дровами. В большой комнате из мебели были стол, шкаф, комод и железная кровать. На столе стояла маленькая «плазма», подарок от дочек. И все. Краска на деревянном с щелями полу местами облупилась и потрескалась, серая тюль на окнах прикрывала стекла в мутных от дождей разводах.

На железной кровати несколько лет назад умер муж, и на комоде стояло его фото, рядом с портретом внука в военной форме. На момент нашего визита внук служил по контракту, а в день смерти тетушки он уже воевал. Погибнет он позже, на несколько лет пережив бабушку.

Сколько я помнил тетку, ее образ жизни был всегда одинаковый. И она постоянно жаловалась на жизнь, чем могла вызывать только отвращение и раздражение.
 
Но внезапно в затхлой атмосфере пусто и страшно прожитой жизни меня накрыло странное чувство. Я не понял, что оно из себя представляет, откуда идет и чем вызвано. Но чувство было такое сильное, что я едва усидел на месте. Как будто гигантские шестеренки в моей голове шевельнулись, запустив сложный и давно заброшенный механизм…

Я не знаю, что конкретно однажды сломало тетю Веру. Наверняка, сделал свое дело развал всего в селе. Тетка — агроном по образованию, и ее муж тракторист, много лет просидели без регулярной работы. Однажды кто-то из них начал пить первым.

Кроме пережитой социальной катастрофы, в жизни у тетки была личная женская трагедия. Из-за проблем со здоровьем она в молодости потеряла шестерых детей. Некоторые рождались уже мертвыми, кто-то доживал до года. Я хорошо помню уголок из детских крестов на деревенском кладбище, за могилками дедов и прадедов…

Так или иначе, теткины проблемы, обильно политые водкой, сильно испортили жизнь не только ей, но и ее выжившим дочкам, которые родились чудом и неимоверными усилиями врачей. Девчонки пытались жить нормально и, вопреки бедности и тяжелому детству, чего-то достигли.

Младшая из дочерей, Саша, была моложе меня. У нас был год разницы, и мы выросли вместе. Сейчас Саша была взрослой замужней женщиной, супругой нефтяника-«белой каски». Они с Игорем купили новый дом, поменяли машину и растили двух прекрасных сыновей. В их доме всегда жили любовь и уважение, друг к другу и к детям. Они помнили предков и соблюдали все ритуалы.

У старшей, Иришки, дела шли похуже. Первый муж замерз на рыбалке через год после свадьбы, второй – пил уже несколько лет после увольнения из полиции, а сыновья слонялись без дела. Старший Сашка подписал контракт сразу после «срочки» и редко звонил домой.

Средняя, Ольга, жила за границей.

Получив сообщение, я сразу позвонил нашему секретарю:

- Лена, доброе утро! Я скоро буду в офисе. Узнай пожалуйста, можно ли перенести бронь в моем отеле и сдай билет на самолет… Нет, не полечу… Свои дела появились, расскажу, как приеду.

Повесив трубку, я наклонился к водителю:

- Сергей Александрович, поехали через новый мост? Там ближе.

Я не стал отвечать на сообщение сестры. Наша тетка прожила серую, безрадостную и ничем не примечательную жизнь. Но почему-то узнав о ее смерти я пораньше закончил дела и отменил планы на отпуск, который начинался на следующий день. Я поехал хоронить тетку.

Похороны проходили обычно. Все выглядело настолько традиционно, что картинку действа можно было распечатать и повесить «на лубок» или поставить в сервант. Иногда мне жаль, что ушла в небытие деревенская традиция фотографировать похороны. Есть в этом какая-то странная эстетика, как и в любом ритуале.
 
Женщины плакали в доме, мужчины курили на улице, сбившись в компании по двое-трое, тихо обмениваясь новостями. Все с покорностью и смирением исполняли ритуал. Так хоронили когда-то дедов, так никогда не будут хоронить нас.

Младшая из дочерей, сидела у изголовья в черном платке и плакала. Старшая молча сидела в углу комнаты. С Сашей мы встретились взглядом, и она едва заметно кивнула. То ли в благодарность за мой приезд, то ли принимая мои беззвучные соболезнования. Я положил на гроб две белые гвоздики.

Выйдя из дома, я пошел по родне, которая толпилась во дворе и на улице за оградой. Смерть, и запускаемый ею ритуал, не про мертвых, они про живых: смерть это повод поговорить с кем еще возможно.

Прошло много лет с тех пор, как я мелким пухлым пацаном качался на коленях родственников во времена некогда широких и еще не поминальных застолий. Во времена моего детства некоторые из эти люди сидели или служили, кто-то постоянно был на вахте. Я знал их, в основном, по черно-белым фотографиям из альбомов бабушки и из рассказов матери.

Поздоровавшись со всеми, я сразу почувствовал искренний интерес ко мне со стороны этих простых людей, прочитал в их взглядах уважение за то, что приехал. Я обнаружил, что мне тоже интересно общаться с ними, узнавать о болячках и проблемах, о детях и внуках, которые в городе. Разговаривая, я почувствовал, что утратил что-то большое, лишив себя общения с родней. Что-то важное я поменял на служебную машину и тонкий галстук.

Во времена кризисов, когда все медленно, но стабильно крошится, как зубы от плохой воды, хочется иметь хоть что-то. Когда годами размывается вера в государство, друзей, профессию, остается слабая вера в семью. Не важно – большую или малую. В ту, которой принадлежишь.
 
Может из-за утраты родовых и семейных связей мы так изменились и измельчали в последнее время? Может поэтому мы часто потеряны? Оттого, что перестали чувствовать свою принадлежность чему-то большему… Может вообще все беды из-за этого?

Я представил иголку в стоге сена... Ее главная проблема не в маленьком размере, а в окружающей среде. Беда иголки в том, что она лежит не в бабушкиной шкатулке с рукоделием, а там, где ее никогда не найдут. Просто, ее там обычно не ищут. Потому, что там ей не место.

А еще я подумал, что совсем не знаю эту самую родню, как совсем не знал тетку. Потому, что знание фактов биографии не означает знания человека. Я даже усомнился, что в полной мере знаю себя.

Например, я только сейчас начал смутно подозревать, что однажды благодаря тетке узнал и прочувствовал, что такое настоящее уважение.

Тогда, несколько лет назад, сидя последний раз в гостях у тетки, в моем мозгу зашевелились шестеренки невидимой мельницы. За один неполный оборот они смололи все мои правильные представления о жизни и должном поведении, которые долго и, как я думал, незыблемо строились мной на правильных основаниях. Но шестеренки провернулись и из мозга в сердце осыпалась пыль уважения к человеку.

И оказалось, что уважение — это не мысленный образ, не конструкт и не концепция. Это чувство, и оно напрочь иррационально. И порой уважение может возникнуть неожиданно. Например, к такому человеку, которая всю жизнь прожила в бедности, рукотворных страданиях и все разрушающей зависимости. После которой, ничего не осталось кроме пустого дома и полосатого кота. Которая споткнулась однажды о собственную слабость и уже никогда не смогла подняться. Которая была как многие другие. Которая была ненамного хуже нас, выживших.

Я не знаю, что запустило мое мельничное колесо… В какой момент возникает уважение к человеку? Может быть, когда начинаешь уважать его страдания? Или, осознав масштаб страданий, начинаешь ценить чужое смирение? Казалось бы, где тут смирение? Но другого смирения у моего народа для меня нет…
 
В какой-то момент у меня возникло ощущение, что я перестал что-либо понимать в себе и окружающем мире. Хотелось просто помолчать.

От теткиного дома, пристроившись в хвосте процессии, я ехал с Лехой на своей машине и только слушал. Мой двоюродный дядька, молодой и совершенно седой, старше меня всего на несколько лет, рассказывая о свой жизни, о сложностях бракоразводного процесса с первой женой, поделился со мной прядью седых волос.

На кладбище было спокойно. Серели кресты, бронзой и чернотой китайского гранита блестели памятники, вились редкие флаги. Бросив по три положенные горсти земли на гроб, родственники не громко разговаривали, сжимая пластиковые стаканчики с соком или ставя их в свежевыпавший снег. Саша одна до последнего стояла над свежим холмиком, пока копальщик не прихлопнул третий раз лопатой тяжелую сибирскую землю. Отойдя наконец от того, чем стала мама, сестра протиснулась между оградок, повисла у меня на шее и беззвучно заплакала, вздрагивая всем телом от горя и холода одновременно.

Моя родная сестра подошла к нам и молча застегнула молнию моего пуховика, защищая мне шею от холодного ветра.

На поминки я не пошел. А в город нужно было ехать уже на следующее утро. Когда солнце проглянулось из-за леса и осветило дорогу и окрестности, я прижался к обочине и вышел по нужде из машины. Посреди пустого поля, не далеко от дороги из опаханого холмика желтела газовая труба, а к ней скотчем был примотан похоронный венок. Пластмассовые цветы и листья давно выцвели, из резиновых трубок вылез ржавый проволочный каркас. Какие-то люди хотели сохранить память о других людях, погибших в пути, и у них это получилось. Все люди хотят сохранить память о близких. И все близкие этого достойны. Вне зависимости от обстоятельств смерти и прижизненного стажа в употреблении…

Я сел на край холмика, на сухую подмерзшую траву и долго сидел. Слез не было и плакать не хотелось. Чувства были смешанные, мысли тоже звучали вразнобой.

Вспоминая вчерашний день, а заодно и всю свою предыдущую жизнь, я начал смутно подозревать, что что как не бегай от русского мира, с его пластиковыми венками, деревянными туалетами, плохими дорогами и бескрайними кладбищами, ничего из этого не выйдет. А если не получается жить в миру, то надо пробовать хотя бы жить с миром.

А еще я подумал, что жизнь человека как книга… Великий Библиотекарь выдает нам ее при рождении, каждому свою. В ней есть текст, написанный кем-то до нас и для нас, а отчасти, но только отчасти, и про нас. В конце есть несколько чистых страниц «Для заметок». Кто-то делает пометки на полях, кто-то делает закладки. Кто-то просто читает, кто-то не читает вовсе. Всем книгу однажды придется вернуть, хотя многие об этом забывают.

Что записала тетка в своей книге? Список долгов, которые так и не выплатила? Номера родни, потому что так и не научилась сохранять контакты в телефоне? Молитву, выписанную из районной газеты? Рецепт засолки огурцов? Наверняка, что-то еще, важное и сокровенное…
 
Если бы мне довелось оказаться в этой библиотеке, я бы ходил вдоль бескрайних полок, открывая случайные тома и брошюрки в мягких переплетах и поспешно листал страницы, пробегая их взглядом. Я бы старался пролистать те места, в которых тихо умирают родственники и соотечественники, о жизни которых ничего интересного и определенного сказать нельзя.

А листал бы я в поисках того момента, в котором герои перед смертью перестают страдать и живут как-то нормально. Не найдя сразу такой развязки, я бы рискнул перебрать бы еще сотню книг с любопытством и надеждой смотря в Вечность страниц. А потом я бы поднял на Библиотекаря взгляд с вопросом, но полный все той же надежды.
 
- Где у вас книги на букву «Х»?

- Почти везде…

- Я имел ввиду «Хорошо»…

- И я об этом. Читай внимательнее.

С противоречивыми чувствами выходил бы я из комнаты с табличной «Абонемент» на двери… Персонажи всех произведений великолепны, не смотря на свою простоту. Может быть, своей простотой они и восхищают. Но сюжет почти всех книг ужасен. Прости меня, Библиотекарь.

А еще, я бы очень не хотел писать подобных книг самому и быть их героем. Я бы вообще хотел сдать свой читательский билет, будь такая возможность…

Я хочу быть нормальным. На оголенной газовой аорте своей страны и на месте смерти неизвестных мне, но наверняка достойных, сограждан, я готов об этом просить и клясться одновременно – можно, я буду нормальным? Я буду самым нормальным! Я не буду страдать и умру в большом доме в окружении детей… Неожиданно мне вспомнились слова поэта, окропленные теперь моей личной, глубокой и искренней Верой: «Все заживет. И заживем».

А в отпуск той осенью я все-таки слетал.